ЭЙДЕЛЬМАН: "РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХУ В РОССИИ"

Как лиса Алиса и кот Базилио обманули Буратино "полем чудес", так и сталинско-брежневская номенклатура, захотевшая быть не только начальниками, но и буржуями, вместе с западным империализмом обманули советский народ сказками о капитализме.

Книжка Н.Я. Эйдельмана «Революция сверху» в России. М.: Книга, 1989 - это любопытная чисто либерастская апология капитализма, которой в 1980-е годы был одурачен довольно большой процент советских граждан. Конечно, теперь и ежу ясно, что катастройка была  на "революцией", а контрреволюцией сверху. Тем не менее стоит прочесть эту писанину целиком, чтобы понять то, почему предательские затеи Мишки-меченого (горбачёва), Бориски-алкаша (ельцина) & Co в 1980-е годы не получили решительного отпора: брежневский дефицит всего необходимого осточертел, а Запад (для тех, кого туда не пускали) представлялся "землёй обетованной, текущей молоком и мёдом".

Эйдельман - историк России 19-го века, особенно - движения Декабристов и Герцена. С ним надо согласиться, что и в начале 18 века, в эпоху Петра 1, и в начале 19 века, в эпоху наполеоновских войн и Александра 1, капитализм Запада был прогрессивнее тогдашних варварских чисто феодально-помещичьих порядков в России.

Но уже в начале 20 века реакционное гниение и паразитизм западного капитализма, всё сильнее монополизировавшегося и финансиализировавшегося, были уже очевидны (читайте Ленина "Империализм, как высшая стадия капитализма"), а потому - если судить объективно - капитализм Запада уже не мог быть для России прогрессивным образцом для подражания. Поэтому Октябрьская социалистическая революция была совершенно правильным прогрессивным шагом.

И совсем другое дело - это затеянная во второй половине 1920-х годов восточным деспотом и примитивным варваром сталиным реакционная реставрация самодержавия (культа личности), привилегированного господствующего класса (номенклатуры), крепостничества ("колхозов") и бюрократии. Это был преступный и вреднейший шаг назад.

Эйдельман хорошо видел прошлое, но был слеп к будущему! Он написал и опубликовал эту книженцию незадолго до своей смерти в 1989 году, когда "катастройка" ещё на проявила своих катастрофических результатов, и за три года до кровавого фашистского переворота государственного изменнника Бориски-алкаша (ельцина). Поэтому, подобно большинству советской публики, он поддался тогдашнему "веянию времени" - лжи западной пропаганды о мнимых экономических и политических преимуществах капитализма по сравнению с социализмом.

В его книженции боевой клич мифологии либерастов - "рынок" или "рыночный" содержится много раз - к месту и не к месту. Это было типично для безумного времени, наступившего в СССР после долгожданной смерти Брежнева. Всем хотелось чего-то совсем иного, несравненно лучшего. Западные благодетели настырно далдонили через свои "голоса" лозунг "рыночка". И дорогие россияне клюнули на этот коварный лозунг, особенно те, кто подобно историку Эйдельману ни хрена не смыслили в экономике.

Почему коварный? - Да потому, что самое позднее с конца 2-й мировой войны главную роль в мировой капиталистической экономике играет не "свобода рыночка ", а раздел рынка монополиями, о котором ещё перед 1-й мировой войной писал Ленин в работе "Империализм как высшая стадия капитализма". А теперь монополизованной экономикой Запада владеют банки. Они скупили на корню практически всю производительную экономику Запада. Поэтому уничтожение плановой экономики СССР и навязывание "рыночка" реформаторами-прихватизаторами было подобно запрету автомобилей и железных дорог и возврату к гужевому (т.е. конному) транспорту.

Когда в 1989 году подонок Мишка-меченый (горбачёв) продал ГДР Западу, я потерял средства к существованию, так работал в ГДР частным техническим переводчиком. Я переводил с немецкого на русский техническую документацию разного оборудования, которое ГДР экспортировала в СССР. С наступлением "катастройки" и "прихватизации" нувориши СССР вместо производственного оборудования стали импортировать предметы роскоши и дорогие лимузины. Поэтому мне пришлось переводить всякую дребедень для западных буржуев.

И тогда я с изумлением узнал, что все более или менее солидные фирмы реально лишены экономической независимости. Их производственные активы и здания проданы банкам и они арендуют всё это у банков, которые при этом являются главными держателями их акций! Я много раз спрашивал фирмачей, зачем это было нужно, но вразумительного ответа ни от кого из не получил. Но теперь я понимаю - зачем. Падение нормы прибыли сделало производство на Западе нерентабельным, и фирмы-производители или обанкротились, или были куплены банками. Те, что уцелели, перевели производство в Китай и прочие страны с нищенской оплатой труда. Кроме того, банки безжалостно рейдерствуют, т.е. ликвидируют приобретенные ими предприятия, но изредка могут финансировать их в надежде на прибыль. А в России тем временем происходил хаос и разбой "рыночка" лихих 1990-х.

Напомню, что банки в экономике Запада - это нечто вроде "черных дыр" в космосе: они хапают всё, что могут, сотворяют деньги из ничего кредитованием и шантажирут безнадёжно задолжавшие им государства, а потому неподотчетны никому. Банки и инвестиционные фонды управляют всем Западом, образовав господствующую закулису миллиардеров-глобалистов.

В России нечто намного лучшее предлагал замечательный экономист С.С. Губанов. Он агитировал за вертикальную интеграцию производств снизу вверх от сырья до конечной продукции по цепочкам прибавочной стоимости, что сделало бы всё производство более прибыльным и защищенным от ударов "рыночка". Однако, недоумок Иудушка КаПутин, если это и слышал, то полностью проигнорировал, слушая лишь брехню того самого Мау, который теперь смотался на Запад! Россия так и остаётся в кошмаре допотопного "рыночка" - хаоса производств, разобщенных друг от друга в результате захватов олигархами. А предательский "Банк России" следит лишь за тем, чтобы были льготные условия для вывода капиталов на Запад олигархами.

Далее, историк Эйдельман необъективен даже в своей специальности. Дореволюционные историки, например, П.Н. Милюков, которого нельзя заподозрить в симпатиях к социализму, утверждали на основе документов, что в России сила госаппарата, то есть практическая управляемость территорий и подданных была несравненно слабее, чем в Европе. Как писал ещё А.К. Толстой в сатирической поэме "История государства Российского":
"Земля наша богата,
Порядка в ней лишь нет."

Именно эта слабость и неэффективность управленческого аппарата в сочетании с громадной территорией и отсутствием мощеных дорог была причиной хаоса, коррупции и произвола чиновников в царской России. А Западная Европа получила в наследство от Древнего Рима довольно густую сеть отличных дорог. Но мусью Эйдельман игнорирует это и буквально на каждой странице далдонит коварный рецепт Запада, которому сам Запад не следует: "либерализация, демократизация и свобода рыночка"; цитирую назойливо повторяемую им фразу:
"требовалась коренная перестройка экономических отношений - от внерыночного, волевого, «палочного» механизма к рыночному."
Вот он, рецепт безумия "перестройки" и уничтожения советской системы управления! А гляньте на нынешнюю российскую буржуйскую бюрократию, погрязшую в произволе и коррупции...

Но ещё хуже то, что западный глобалистский капитализм под закулисной властью олигархии миллиардеров, особенно - сионистов, страдая от неумолимого падения нормы прибыли, держит реакционный курс на реставрацию феодального олигархического абсолютизма - создание тоталитарной глобальной сверхимперии с рабским трудом народов под ярмом фашистско-полицейского режима сплошного дигитального надзора, взяв как образец "1984" Оруэлла и фильм "Soylent Green - Соебобовые зелёные (сухари)" - кормления живых людей человечиной.

Поэтому нечего удивляться антидемократическим, тоталитаристским тенденциям режима путиноидов в России: это его привычное и логичное подражание тем же тенденциям глобального западного империализма.

У человечества может быть только социалистическое будущее, и никакое иное. Но чтобы это понять, надо знать, что пропаганда буржуйской "альтернативы" - это хитрая смесь правды и лжи. Вот она:

*  *  *

Н.Я. Эйдельман:

"Революция сверху в России

Эпилог II

Вторая, третья русские революции - огромная волна снизу, сметающая старый мир. Однако и здесь, в совершенно новых исторических условиях, невозможно было, разумеется, избавиться от ряда старинных исторических традиций, суммируя которые Ленин писал, что в России «в конкретной, исторически чрезвычайно оригинальной ситуации 1917 года было легко начать социалистическую революцию, тогда как продолжать ее и довести до конца России будет труднее, чем европейским странам».

При огромном прямом участии миллионных масс в событиях все же очень существенной оставалась особая историческая роль государства, центрального аппарата.

Именно об этой роли резко и откровенно писал Ленин в 1919 году в своей статье (редко изучаемой в школах и вузах) «Выборы в Учредительное собрание и диктатура Пролетариата».

Анализируя результаты голосования в Учредительное собрание (осень 1917 г.), Ленин отмечает, что большевики получили 25% голосов, эсеры, меньшевики и другие мелкобуржуазные партии — 62%, партии помещиков и буржуазии (кадеты и др.) – 13%.

«Как же могло произойти, - спрашивал Ленин, - такое чудо, как победа большевиков, имевших 1/4 голосов, над мелкобуржуазными демократами, шедшими в союзе (коалиции) с буржуазией и вместе с ней владевшими 3/4 голосов? [...] Большевики победили, прежде всего, потому, что имели за собой громадное большинство пролетариата, а в нем самую сознательную, энергичную, революционную часть, настоящий авангард этого передового класса [...] /165/

В решающий момент в решающем пункте иметь подавляющий перевес сил — этот «закон» военных успехов есть также закон политического успеха, особенно в той ожесточенной, кипучей войне классов, которая называется революцией.

Столицы или вообще крупнейшие торгово-промышленные центры (у нас в России эти понятия совпадали, но они не всегда совпадают) в значительной степени решают политическую судьбу народа, разумеется, при условии поддержки центров достаточными местными, деревенскими силами, хотя бы это была не немедленная поддержка» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 4, 5, 6, 7).

Имея перевес, «ударные кулаки» в столицах, а также достаточное число сторонников на Северном фронте, Балтийском флоте, большевики могли игнорировать тот факт, что у них довольно малый процент голосов — в отдаленных краях (Поволжье, Урал, Сибирь), а также на Кавказском, Юго-Западном, Румынском фронтах.

«Ударные кулаки» — это особая роль пролетариата, особая, больше, чем в других странах, роль центральной власти, которая значительно опережает революцию на местах и в огромной степени определяет ее развитие.

Слова же о последующем после взятия власти завоевании большинства подразумевают ту гибкость, которой не ведали несколько последних самодержцев: новые революционные преобразования, которые должны найти отклик у массы, и она все в большей и большей степени станет фундаментом, основой того, что началось с Петрограда и Москвы.

Именно стремление к массовой опоре определило в 1921 году крутой, непредусмотренный никакой прежней революционной теорией исторический поворот, нэп.

Экономика переводилась на рельсы товарности: после административного «нетоварного» военного коммунизма снова торжествовала закономерная система рыночного регулирования.

Мы видели на примерах дореволюционной России и западного опыта большую историческую действенность экономики с рынком и соответствующих ей институтов демократии и гласности. /166/ Нэп в 1921—1929 годах, без сомнения, сопровождался разного рода движениями в области политики и гласности: расширение издательской сферы, огромная роль кооперации, разнообразные формы демократического самоуправления.

При всем этом исторические условия были таковы, что «демократия в экономике» явно опережала подобные же политические явления.

Мы не говорим о критике справа, о мечтаниях ряда «бывших людей» насчет восстановления прежней дореволюционной политической системы (что отчасти было высказано известным течением «Смена вех»).

Мы говорим о том опасном недостатке демократии, который в 1920-х годах отмечали многие доброжелатели (Горький, Короленко, Кропоткин и другие). Речь шла об опасности, которую потенциально несло в себе уничтожение всего старого мира: не только самодержавных учреждений — царской власти, губернаторов, полиции, но и тех институтов, которые исторически противостояли самодержавию, были знаками определенной самостоятельности общества (дума, земства, буржуазные суды, свобода печати и т.п.).

В связи с этим возникала опасность бюрократизации, бесконтрольности нового аппарата, лишенного тех «противовесов», что вырабатывались при старом мире.

Опасения в духе только что приведенных были не чужды и вождям революции. Могучий государственный аппарат, усиленный переходом в его ведение крупных предприятий, банков, внешней торговли, как известно, бурно разрастался, начиная с первых лет Октября. В статье «О продовольственном налоге» Ленин вспоминал: « 5 мая 1918 года бюрократизм в поле нашего зрения не стоит. Через полгода после Октябрьской революции, после того, как мы разбили старый бюрократический аппарат сверху донизу, мы еще не ощущаем этого зла.

Проходит еще год. На VIII съезде РКП, 18-23 марта 1919 года, принимается новая программа партии, и в этой программе мы говорим прямо, не боясь признать зла, а желая раскрыть его, разоблачить, выставить на позор, вызвать мысль и волю, энергию, действие для борьбы со злом, /167/ мы говорим о «частичном возрождении бюрократизма внутри советского строя».

Прошло еще два года. Весной 1921 года, после VIII съезда Советов, обсуждавшего (декабрь 1920 г.) вопрос о бюрократизме, после X съезда РКП (март 1921 г.), подводившего итоги спорам, теснейше связанным с анализом бюрократизма, мы видим эго зло еще яснее, еще отчетливее, еще грознее перед собой» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 229-230).

24 января 1922 года Ленин писал Цюрупе: «Нас затягивает поганое бюрократическое болото...»

Сознавая монополию власти, сосредоточенную в руках одной партии, Ленин также мучительно отыскивает внутри этой системы новые возможности демократизации, самоуправления; он предлагает создание двух независимых центров в партии — Центрального Комитета и Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин), которые могли бы способствовать преодолению бюрократической опасности.

1921-1929 годы останутся в советской истории как сложные, порой мучительные опыты создания оптимальной системы, в которой социалистические командные высоты в экономике пытались соединить с рыночной стихией, а мощную централизованную власть с демократией и самоуправлением.

Когда мы размышляем на тему, почему этот вариант не укрепился, не продлился, мы должны думать не только о конкретном соотношении сил между бюрократией и народом в 1920-х годах, но и о длинной, многовековой традиции сверхцентрализации и «нетоварности».

Иногда задаются вопросом, отчего же многое понимавшие мыслители, теоретики были смяты, уничтожены злонамеренными «практиками»? На это, увы, еще 24 века назад ответил великий древнегреческий историк Фукидид: «Кто был слабее мыслью, тот обычно и брал верх: сознавая свою недальновидность и проницательность противников, они боялись, что отстанут в рассуждениях и вражеская изворотливость опередит их кознями, а потому приступали к делу решительно. А те, кто свысока воображали, что ими все предусмотрено и нет нужды в силе там, где можно /168/ действовать умом, сплошь и рядом погибали по своей беспечности».

Обозревая разные века, внешне совершенно несходные эпохи, мы пытались кратко проанализировать, хотя бы назвать многочисленные уроки, которые дает потомкам российское прошлое в связи с избранной нами темой - революция сверху.

Уроки были разнообразны и свидетельствовали как о тяжелом грузе прошлого, так и о безусловном праве — надеяться на будущее.

Прогресс, просвещение и пушкинское — «события не благоприятствовали свободному развитию просвещения».

Перемещаясь из Киевской Руси в XX век, мы увидели, между прочим, вот что.

В России, особенно с XV-ХVI веков, большая доля перемен как революционного, так и контрреволюционного характера идет сверху, от государства, или от сравнительно небольшой группы, стремящейся взять власть, «стать государством». Первопричина иного, «неевропейского» пути — слабость городов, третьего сословия, усиленная монгольским разгромом и другими неблагоприятными факторами.

Отсюда — постоянные преувеличенные представления о роли «волевых перемен», быстрой ломки (как в сфере политики, так и в других: яркий пример — «революционные обещания» академика Лысенко!).

Роль народа огромна, как везде, но в российской истории она проявляется иначе, чем в странах развитой товарности и буржуазной демократии: огромная энергия, но самостоятельности, инициативы куда меньше, чем исполнения воли верхов.

Народ исторически ориентирован «на царя», надеясь на единство с ним против правящего слоя, бюрократии.

Ориентировка эта, во многом ложная, наивная, в то же время отражает некоторую историческую реальность — действительно возникавшую в разных вариантах блокировку царей с массами против «своеволия» верхов и аппарата.

Бюрократия, аппарат – особенно могущественный /169/ пласт в условиях многовековой централизации, отсутствия демократических «противовесов» и традиций.

Постоянная в нашей литературе характеристика бюрократии как социально-единой с верховной властью, противостояние их обоих угнетенным массам — это, разумеется, верно в общеэкономическом плане, но недостаточно для конкретного политического анализа.

При отсутствии или недостатке гласности и демократии — из дворца часто виднее, в чем состоит широко понятый классовый интерес правящего меньшинства. Отсюда возникновение узкоэгоистического консерватизма на «втором сверху» этаже общественного здания; сопротивление аппарата и «реакционеров-богачей» даже тем реформам, что в конце концов проводятся во спасение этих недальновидных людей.

Формы бюрократического сопротивления революционным и реформаторским попыткам верхов многообразны: саботаж, провокации, запугивание, белый террор, государственный переворот. Нередко делаются попытки внешне демократического ограничения «инициативы сверху» активным соучастием среднего звена: скрытая форма консервативной реакции, ибо во время революции сверху — верхние лучше средних...

Не менее разнообразны формы преодоления этого сопротивления: прямые расправы, запугивание бюрократии внутренней и внешней опасностью, известная опора престола на массы; перенос столицы, создание аппарата, параллельного старому...

«Революция сверху» по самой своей природе соединяет довольно решительную ломку (необходимую, в частности, из-за отсутствия или недостатка гибких, пластических механизмов), а также сложное маневрирование, «галсы», нужные для нормального, некатастрофического движения сверху вниз.

В то же время недостаток теории, исторического опыта заставляет государство-революцию «пользоваться методом проб и ошибок», определяя наилучшие формы движения.

Реформы, коренные перемены, начинающиеся после застоя и упадка, довольно быстро «находят реформаторов»: /170/ обычный довод консервативного лагеря — отсутствие или недостаток людей — несостоятелен. Люди находятся буквально за несколько лет — из молодежи, части «стариков» и даже сановников, «оборотней», еще вчера служивших другой системе.

«Революции сверху», нередко длящиеся 10-20 лет, в течение сравнительно краткого времени приводят к немалым, однако недостаточно гарантированным изменениям. Последующие отливы, «контрреволюции» редко, однако, сводят к нулю предшествующий результат; так что новый подъем начинается уже на ином рубеже, чем предыдущий.

Наиболее надежная основа под коренными реформами сверху — их постоянное продолжение, расширение, создание более или менее надежных систем обратной связи (рынок, гласность, демократия), позволяющих эффективно координировать политику и жизнь. В этих процессах огромную, часто недооцениваемую роль играет прогрессивная интеллигенция, чья позиция очень многое определяет в ходе преобразований — их успехи, исторические границы...

Несколько раз, начиная с XVI века, в русской истории возникали альтернативы «европейского» и «азиатского» пути.

Иногда товарность и самоуправление брали верх, порою возникали сложные, смешанные ситуации; но часто, увы, торжествовали барщина и деспотизм.

Каждое такое торжество было исторической трагедией народа и страны, стоило жизни сотням тысяч, миллионам людей, унижало, обкрадывало, растлевало страхом и рабством души уцелевших.

Очередная великая попытка — на наших глазах.

В случае (не дай бог!) неудачи, в случае еще 15-20 лет застоя, если дела не будут благоприятствовать «свободному развитию просвещения», страна, думаем, обречена на участь таких «неперестроившихся» держав, как Османская Турция, Австро-Венгрия; обречена на необратимые изменения, после которых, пройдя через тягчайшие полосы кризисов, огромные жертвы, ей все равно придется заводить систему обратной связи — рынок и демократию. /171/ Меж тем среди преимуществ сегодняшней революции - накопленный за века царизма и десятилетия Советской власти большой, можно сказать, огромный исторический опыт.

Мы верим в удачу, - не одноразовый подарок судьбы, а трудное движение с приливами и отливами, - но все же вперед.

Верим в удачу: ничего другого не остается..." (Конец книги)

*  *  *

Это, конечно, вовсе не эпилог гнусной истории реставрации капитализма на развалинах СССР. Мнимая "революция сверху" реально была контрреволюцией. Особенно гадко и подло то, что Эйдельман для её оправдания приводит уйму цитат из Ленина, коварно извратив их смысл. Ленин выступал в защиту социалистической демократии от произвола бюрократии, того самого, который позже стал сутью деспотии подонка сталина. А Эйдельман притягивает эти цитаты за уши к мифам о мнимой буржуйской "свободе рынка и демократии", маскирующим произвол буржуев. Эйдельман демагогически призвал верить в удачу... катастройки и прихватизации, т.е. разнузданной капиталистической реакции.

Каков же истинный эпилог этой истории? Вот он: Как только "революция сверху" достигла своей цели - воровской приватизации всей экономики обломков СССР, то "демократизации" и "гласности" пришёл конец - на них закрутили бюрократические гайки, и повсюду в России началась кампания установки памятников кровавому восточному деспоту сталину в знак очередного полного порабощения народа. Это - позор и кошмар. Ясно и ежу, что этот курс нельзя ни продолжать, ни исправлять: его пагубность для народа не подлежит сомнению. Путиноидный режим, компрадорский олигархат и паразитическое чиновничество надо уничтожить социалистической революцией и вновь начать строительство социализма.

.