Нерон
Перепостирую в
сокращенном виде главу ("книгу") о Нероне из "Жизни 12
цезарей" Гая Светония Транквилла. Книга Светония целиком - например,
здесь: https://militera.lib.ru/bio/0/pdf/suetonius.pdf .
* * *
"Книга шестая. Нерон
(...) 6.
(3) Трех месяцев он потерял отца; по завещанию он получил третью часть
наследства, да и ту не полностью, потому что все имущество забрал его
сонаследник Гай. Потом и мать его была сослана, а он, в нужде и почти в нищете,
рос в доме своей тетки Лепиды под надзором двух дядек, танцовщика и цирюльника.
Но когда Клавдий принял власть, ему не только было возвращено отцовское
имущество, но и добавлено наследство его отчима Пассиена Криспа.
(4) А благодаря влиянию и могуществу матери, возвращенной из ссылки и
восстановленной в правах, он достиг такого положения, что ходил даже слух,
будто Мессалина, жена Клавдия, видя в нем соперника Британику подсылала убийц
задушить его во время полуденного сна. Добавляли к этой выдумке, будто
бы с его подушки навстречу им бросился змей, и они в ужасе убежали. Возникла такая выдумка оттого, что на его
ложе у изголовья была найдена сброшенная змеиная кожа; кожу эту, по желанию
Агриппины, вправили в золотое запястье, и он долго носил его на правой руке, но
потом сбросил, чтобы не томиться воспоминаньями о матери, и тщетно искал его
вновь в дни своих последних бедствий.
7. Еще в детстве, не достигнув даже
отроческого возраста, выступал он в цирке на Троянских играх, много раз и с
большим успехом. На одиннадцатом году он был усыновлен Клавдием и отдан на
воспитание Аннею Сенеке, тогда уже сенатору. Говорят, что на следующую ночь
Сенека видел во сне, будто воспитывает Гая Цезаря; и скоро Нерон, при первых же
поступках обнаружив свой жестокий нрав, показал, что сон был вещим. Так, своего
брата Британика, когда тот по привычке приветствовал его Агенобарбом и после
усыновления, он стал обзывать перед лицом Клавдия незаконнорожденным. А против
своей тетки Лепиды он открыто давал показания в суде в угоду матери, которая ее
преследовала. (...)
8. Ему шел семнадцатый год, когда было объявлено о
кончине Клавдия. Он вошел к страже
между шестью и семью часами дня – весь этот день считался несчастливым, и
только этот час был признан подходящим для начала дела. На ступенях дворца его
приветствовали императором, потом на носилках отнесли в лагерь, оттуда, после
краткого его обращения к солдатам, – в сенат; а из сената он вышел уже вечером,
осыпанный бесчисленными почестями, из которых только звание отца отечества он
отклонил по молодости лет. (...)
10.
Чтобы еще яснее открыть свои намеренья, он объявил, что править будет по
начертаниям Августа, и не пропускал ни единого случая показать свою щедрость,
милость и мягкость. Обременительные подати он или отменил или умерил. Награды
доносчикам по Папиеву закону он сократил вчетверо. Народу он роздал по
четыреста сестерциев на человека, сенаторам из знатнейших, но обедневших родов
назначил ежегодное пособие, иным до пятисот тысяч, преторианские когорты на
месяц освободил от платы за хлеб.
(2) Когда ему предложили на подпись указ о казни какого-то уголовного
преступника, он воскликнул: «О если бы я не умел писать!» Граждан из всех
сословий он приветствовал сразу и без напоминания. Когда сенат воздавал ему
благодарность, он сказал: «Я еще должен ее заслужить». (...)
16. (2)
Многие строгости и ограничения были при нем восстановлены, многие введены
впервые: ограничена роскошь; всенародные угощения заменены раздачей закусок; в
харчевнях запрещено продавать вареную пищу, кроме овощей и зелени – а раньше
там торговали любыми кушаньями; наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного
суеверия; запрещены забавы колесничных возниц, которым давний обычай позволял
бродить повсюду, для потехи обманывая и грабя прохожих; отправлены в ссылку
пантомимы со всеми своими сторонниками.
17.
Против подделок завещаний тогда впервые было придумано проделывать в табличках
отверстия, трижды пропускать через них нитку и только потом запечатывать. Предусмотрено
было, чтобы первые две таблички завещания предлагались свидетелям чистыми, с
одним только именем завещателя, и чтобы пишущий чужое завещание не мог
приписывать себе подарков. Защитникам от тяжущихся была установлена твердая и
постоянная плата, а места на скамьях в суде сделаны бесплатными и даром
предоставлялись казначейством. (...)
19. (3)
Все эти его поступки не заслуживают нарекания, а порой достойны и немалой
похвалы; я собрал их вместе, чтобы отделить от его пороков и преступлений, о
которых буду говорить дальше. (...)
26. Наглость, похоть, распущенность, скупость
и жестокость его поначалу проявлялись постепенно и незаметно, словно юношеские
увлечения, но уже тогда всем было ясно, что пороки эти – от природы, а не от
возраста. Едва смеркалось, как он надевал накладные волосы или войлочную
шапку и шел слоняться по кабакам или бродить по переулкам. Забавы его были не безобидны: людей,
возвращавшихся с ужина, он то и дело колотил, а при сопротивлении наносил им
раны и сбрасывал их в сточные канавы; в кабаки он вламывался и грабил, а во
дворце устроил лагерный рынок, где захваченная добыча по частям продавалась с
торгов, а выручка пропивалась.
(2) Не раз в
таких потасовках ему могли выбить глаз, а то и вовсе прикончить: один сенатор
избил его чуть не до смерти за то, что он пристал к его жене. С этих пор
он выходил в поздний час не иначе, как в сопровождении войсковых трибунов,
неприметно державшихся в стороне. Иногда и средь бела дня он в качалке тайно
являлся в театр и с высоты просцения поощрял и наблюдал распри из-за
пантомимов, а когда дело доходило до драк и в ход пускались камни и обломки
скамеек, он сам швырял в толпу чем попало и даже проломил голову одному
претору.
27. Когда же постепенно дурные наклонности в
нем окрепли, он перестал шутить и прятаться и бросился уже не таясь в еще
худшие пороки.
(2) Пиры он затягивал с полудня до полуночи, время от времени освежаясь в
купальнях, зимой теплых, летом холодных; пировал он и при народе, на
искусственном пруду или в Большом цирке, где прислуживали проститутки и
танцовщицы со всего Рима. (3) Когда он проплывал по Тибру в Остию или по
заливу в Байи, по берегам устраивались харчевни, где было все для бражничанья и
разврата, и где одетые шинкарками матроны отовсюду зазывали его причалить. Устраивал он пиры и за счет друзей – один
из них, с раздачею шелков, обошелся в четыре миллиона сестерциев, а другой, с
розовою водою, еще дороже.
28. Мало того, что жил он и со свободными мальчиками
и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. С вольноотпущенницей Актой он чуть было не вступил
в законный брак, подкупив нескольких сенаторов консульского звания поклясться,
будто она из царского рода. Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался
сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и с
факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. Еще
памятна чья-то удачная шутка: счастливы были бы люди, будь у Неронова отца
такая жена!
Эпштейн, Трамп, Гейтс, Ротшильд
(2) Этого Спора
он одел, как императрицу, и в носилках возил его с собою и в Греции по
собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям, то и дело его целуя. Он
искал любовной связи даже с матерью, и удержали его только ее враги, опасаясь,
что властная и безудержная женщина приобретет этим слишком много влияния. В
этом не сомневался никто, особенно после того, как он взял в наложницы
блудницу, которая славилась сходством с Агриппиной; уверяют даже, будто
разъезжая в носилках вместе с матерью, он предавался с нею кровосмесительной похоти,
о чем свидетельствовали пятна на одежде.
29. А собственное тело он столько раз отдавал
на разврат, что едва ли хоть один его член остался неоскверненным. В довершение
он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки,
набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую
похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору: за этого Дорифора он вышел замуж,
как за него – Спор, крича и вопя как насилуемая девушка. От некоторых я
слышал, будто он твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и
хоть в чем-нибудь чистого, и что люди лишь таят и ловко скрывают свои пороки:
поэтому тем, кто признавался ему в разврате, он прощал и все остальные грехи.
30. Для денег и богатств он единственным применением
считал мотовство: людей расчетливых называл он грязными скрягами, а беспутных
расточителей – молодцами со вкусом и умеющими пожить. В дяде своем Гае больше всего хвалил он и
восхищался тем, как сумел он промотать за малое время огромное наследство
Тиберия.
(2) Поэтому и сам он не знал удержу ни в тратах, ни в щедротах. На
Тиридата, хоть это и кажется невероятным, он тратил по восемьсот тысяч в день,
а при отъезде пожаловал ему больше ста миллионов. Кифареду Менекрату и
гладиатору Спикулу он подарил имущества и дворцы триумфаторов. Ростовщик Керкопитек Панерот, получивший от него
богатейшие городские и загородные именья, был им погребен почти как царь.
(3) Ни одного платья он не надевал дважды. Ставки в игре делал по
четыреста тысяч сестерциев. Рыбу ловил позолоченной сетью из пурпурных и
красных веревок. А путешествовал не
меньше чем с тысячей повозок: у мулов были серебряные подковы, на погонщиках –
канузийское сукно, а кругом – толпа скороходов и мавританских всадников в
запястьях и бляхах.
31. Но более всего был он расточителен в
постройках. От Палатина до самого Эсквилина он выстроил дворец, назвав
его сначала Проходным, а потом, после пожара и восстановления, – Золотым. О
размерах его и убранстве достаточно будет упомянуть вот что. Прихожая в нем была такой высоты, что в ней стояла
колоссальная статуя императора ростом в сто двадцать футов; площадь его была
такова, что тройной портик по сторонам был в милю длиной; внутри был пруд,
подобный морю, окруженный строеньями, подобными городам, а затем – поля,
пестреющие пашнями, пастбищами, лесами и виноградниками, и на них – множество
домашней скотины и диких зверей.
(2) В остальных
покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и жемчужными
раковинами; в обеденных палатах потолки были штучные, с поворотными плитами,
чтобы рассыпать цветы, с отверстиями, чтобы рассеивать ароматы; главная палата
была круглая и днем и ночью безостановочно вращалась вслед небосводу; в банях
текли соленые и серные воды. И когда такой дворец был закончен и освящен, Нерон
только и сказал ему в похвалу, что теперь, наконец, он будет жить
по-человечески.
(3) Кроме того, начал он строить купальню от Мизена до Авернского озера, крытую
и с портиками по сторонам, в которую хотел отвести все Байские горячие
источники; начал и канал от Аверна до самой Остии, чтобы можно было туда ездить
на судах, но не по морю; длиною он должен был быть в сто шестьдесят миль, а
шириною такой, чтобы могли разойтись две квинкверемы. Для производства этих
работ он приказал всех ссыльных отовсюду свезти в Италию, и даже уголовных
преступников велел приговаривать только к этим работам.
(4) На эти безумные расходы толкала его не только уверенность в богатстве
империи, но и безумная надежда отыскать под землей несметные клады: один
римский всадник уверял его клятвенно, будто в Африке в огромных пещерах
погребены сокровища древней казны, которую увезла с собой в бегстве из Тира
царица Дидона, и добыть их можно почти без труда.
32. Когда же эта надежда его обманула, и он,
издержавшись и обеднев почти до нищеты, был вынужден даже солдатам задерживать
жалованье, а ветеранам оттягивать награды, – тогда он обратился к прямым
наветам и вымогательствам.
(2) Прежде всего постановил он, чтобы по завещаниям вольноотпущенников, без
видимой причины носивших имя родственных ему семейств, он наследовал не
половину, а пять шестых имущества; далее, чтобы по завещаниям, обнаруживающим
неблагодарность к императору, все имущество отходило в казну, а стряпчие,
написавшие или составившие эти завещания, наказывались; далее, чтобы закону об
оскорблении величества подлежали любые слова и поступки, на которые только
найдется обвинитель.
(3) Даже подарки, сделанные им в благодарность за полученные от городов
победные венки, он потребовал назад. А однажды он запретил носить фиолетовый и
пурпурный цвет, сам подослал на рынок продавца с несколькими унциями этой
краски и после этого опечатал лавки всех торговцев. Говорят, даже выступая с
пением, он заметил среди зрителей женщину в запрещенном пурпурном платье и
указал на нее своим прислужникам: ее выволокли, и он отнял у нее не только
платье, но и все имущество.
(4) Давая поручения, он всякий раз прибавлял: «А что мне нужно, ты знаешь», – и
«Будем действовать так, чтобы ни у кого ничего не осталось». Наконец, у многих
храмов он отобрал приношения, а золотые и серебряные изваяния отдал в
переплавку – в том числе и статуи богов-Пенатов, восстановленные впоследствии
Гальбой.
мадам Наебулина и Иудушка КаПутин
Предатель Дмитриев - любимец дурака Иудушки
КаПутина
33. Злодейства и убийства свои он начал с
Клавдия. Он не был зачинщиком его умерщвления, но знал о нем и не
скрывал этого: так, белые грибы он всегда с тех пор называл по греческой
поговорке «пищей богов», потому что в белых грибах Клавдию поднесли отраву. Во всяком случае, преследовал он покойника
и речами и поступками, обвиняя его то в глупости, то в лютости: так, он
говаривал, что Клавдий «перестал бла-жить среди людей», прибавляя в насмешку
лишний слог к слову «жить»; многие его решения и постановления он отменил как
сделанные человеком слабоумным и сумасбродным; и даже место его погребального
костра он обнес загородкой убогой и тонкой.
(2) Британика,
которому он завидовал, так как у того был приятнее голос, и которого он боялся,
так как народ мог отдать тому предпочтение в память отца, решился он извести
ядом. Этот яд получил он от некой Лукусты, изобретательницы отрав; но яд
оказался слабее, чем думали, и Британика только прослабило. Тогда он вызвал
женщину к себе и стал избивать собственными руками, крича, что она дала не
отраву, а лекарство. Та
оправдывалась, что положила яду поменьше, желая отвести подозрение в убийстве;
но он воскликнул: «Уж не боюсь ли я Юлиева закона!» – и заставил ее тут же, в
спальне, у себя на глазах сварить самый сильный и быстродействующий яд.
(3) Отраву испытали на козле, и он умер через пять часов; перекипятив снова и
снова, ее дали поросенку, и тот околел на месте; тогда Нерон приказал подать ее
к столу и поднести обедавшему с ним Британику. С первого же глотка тот
упал мертвым; а Нерон, солгав сотрапезникам, будто это обычный припадок
падучей, на следующий же день, в проливной дождь, похоронил его торопливо и без
почестей. Лукуста же за сделанное дело получила и безнаказанность, и богатые
поместья, и даже учеников.
34. Мать свою невзлюбил он за то, что она следила и
строго судила его слова и поступки. Сперва он только старался так или иначе возбудить к ней ненависть, грозясь
отказаться от власти и удалиться на Родос; потом лишил ее всех почестей и
власти, отнял воинов и германских телохранителей, отказал ей от дома и изгнал
из дворца; но и тут ни на миг не давал он ей покоя – нанятые им люди досаждали
ей в Риме тяжбами, а на отдыхе насмешками и бранью, преследуя ее на суше и на
море.
(2) Наконец, в страхе перед ее угрозами и неукротимостью, он решился ее
погубить. Три раза он пытался отравить ее, пока не понял, что она
заранее принимает противоядия. Тогда он устроил над ее постелью штучный
потолок, чтобы машиной высвободить его из пазов и обрушить на спящую, но
соучастникам не удалось сохранить замысел в тайне. Тогда он выдумал распадающийся корабль, чтобы
погубить ее крушением или обвалом каюты: притворно сменив гнев на милость, он
самым нежным письмом пригласил ее в Байи, чтобы вместе отпраздновать
Квинкватрии, задержал ее здесь на пиру, а триерархам отдал приказ повредить ее
либурнскую галеру, будто бы при нечаянном столкновении; и когда она собралась
обратно в Бавлы, он дал ей вместо поврежденного свой искусно состроенный
корабль, проводил ее ласково и на прощанье даже поцеловал в грудь.
(3) Остаток ночи он провел без сна, с великим трепетом ожидая исхода
предприятия. А когда он узнал, что все вышло иначе, что она ускользнула вплавь,
и когда ее отпущенник Луций Агерм радостно принес весть, что она жива и
невредима, тогда он, не в силах ничего придумать, велел незаметно подбросить
Агерму кинжал, потом схватить его и связать, как подосланного убийцу, а мать
умертвить, как будто она, уличенная в преступлении, сама наложила на себя руки.
(4) К этому добавляют, ссылаясь на достоверные сведенья, еще более ужасные
подробности: будто бы он сам прибежал посмотреть на тело убитой, ощупывал ее
члены, то похваливая их, то поругивая, захотел от этого пить и тут же
пьянствовал. Но хотя и воины, и сенат, и народ ободряли его своими
поздравлениями, угрызений совести он не избежал ни тогда, ни потом, и не раз
признавался, что его преследует образ матери и бичующие Фурии с горящими
факелами. Поэтому он устраивал и
священнодействия магов, пытаясь вызвать дух умершей и вымолить прощение,
поэтому и в Греции на элевсинских таинствах, где глашатай велит удалиться
нечестивцам и преступникам, он не осмелился принять посвящение.
(5) За умерщвлением матери последовало убийство тетки. Ее он посетил,
когда она лежала, страдая запором; старуха погладила, как обычно, пушок на его
щеках и сказала ласково: «Увидеть бы мне вот эту бороду остриженной, а там и
помереть можно»; а он, обратясь к друзьям, насмешливо сказал, что острижет ее
хоть сейчас, и велел врачам дать больной слабительного свыше меры. Она еще не
скончалась, как он уже вступил в ее наследство, скрыв завещание, чтобы ничего
не упустить из рук.
35. Женат после Октавии он был дважды – на
Поппее Сабине, отец которой был квестором, а первый муж – римским всадником, и
на Статилии Мессалине, правнучке Тавра, двукратного консула и триумфатора:
чтобы получить ее в жены, он убил ее мужа Аттика Вестина, когда тот был
консулом. Жизнь с Октавией быстро стала ему в тягость; на упреки друзей он
отвечал, что с нее довольно и звания супруги.
(2) После нескольких неудачных попыток удавить ее он дал ей развод за
бесплодие, несмотря на то, что народ не одобрял развода и осыпал его бранью;
потом он ее сослал и, наконец, казнил по обвинению в прелюбодеянии – столь
нелепому и наглому, что даже под пыткой никто не подтвердил его, и Нерон должен
был нанять лжесвидетелем своего дядьку Аникета, который и объявил, что он сам
хитростью овладел ею.
(3) На Поппее он женился через двенадцать дней после развода с Октавией и любил
ее безмерно; но и ее он убил, ударив ногой, больную и беременную, когда слишком
поздно вернулся со скачек, а она его встретила упреками. От нее у него родилась
дочь Клавдия Августа, но умерла еще во младенчестве.
(4) Поистине никого из близких не пощадил он в своих преступлениях. Антонию,
дочь Клавдия, которая после смерти Поппеи отказалась выйти за него замуж, он
казнил, обвинив в подготовке переворота. За ней последовали остальные его родственники и свойственники: среди них
был и молодой Авл Плавтий, которого он перед казнью изнасиловал и сказал:
«Пусть теперь моя мать придет поцеловать моего преемника!» – ибо, по его
словам, Агриппина любила этого юношу и внушала ему надежду на власть.
(5) Пасынка своего Руфрия Криспина, сына Поппеи, он велел его рабам во время
рыбной ловли утопить в море, так как слышал, что мальчик, играя, называл себя
полководцем и императором. Туска, сына своей кормилицы, он отправил в
ссылку за то, что в бытность свою прокуратором в Египте тот искупался в бане,
выстроенной к приезду Нерона. Сенеку,
своего воспитателя, он заставил покончить с собой, хотя не раз, когда тот
просил его уволить и отказывался от всех богатств, Нерон священной клятвой
клялся, что подозрения его напрасны и что он скорее умрет, чем сделает
наставнику зло. Бурру, начальнику преторианцев, он обещал дать лекарство
от горла, а послал ему яд. Вольноотпущенников,
богатых и дряхлых, которые были когда-то помощниками и советниками при его
усыновлении и воцарении, он извел отравою, поданной или в пище, или в питье.
36. С не меньшей свирепостью расправлялся он
и с людьми чужими и посторонними. Комета, по общему поверью грозящая смертью
верховным властителям, стояла в небе несколько ночей подряд; встревоженный
этим, он узнал от астролога Бальбилла, что обычно цари откупаются от таких
бедствий какой-нибудь блистательной казнью, отвращая их на головы вельмож, и
тоже обрек на смерть всех знатнейших мужей государства – тем более что
благовидный предлог для этого представило раскрытие двух заговоров: первый и
важнейший был составлен Пизоном в Риме, второй – Виницианом в Беневенте.
(2) Заговорщики держали ответ в оковах из тройных цепей: одни добровольно
признавались в преступлении, другие даже вменяли его себе в заслугу – по их
словам, только смертью можно было помочь человеку, запятнанному всеми пороками.
Дети осужденных были изгнаны из Рима и убиты ядом или голодом: одни, как
известно, были умерщвлены за общим завтраком, вместе со своими наставниками и
прислужниками, другим запрещено было зарабатывать себе пропитание.
37. После этого он казнил уже без меры и разбора кого
угодно и за что угодно. Не говоря об
остальных, Сальвидиен Орфит был обвинен за то, что сдал внаймы послам от
вольных городов три харчевни в своем доме близ форума; слепой правовед Кассий
Лонгин – за то, что сохранил среди старинных родовых изображений предков образ
Гая Кассия, убийцы Цезаря; Пет Фрасея – за то, что вид у него всегда был
мрачный, как у наставника.
(2) Приказывая умереть, он оставлял осужденным считанные часы жизни; а чтобы не
было промедления, он приставлял к ним врачей, которые тотчас «приходили на
помощь» к нерешительным – так называл он смертельное вскрытие жил. Был один
знаменитый обжора родом из Египта, который умел есть и сырое мясо, и что угодно
– говорят, Нерону хотелось дать ему растерзать и сожрать живых людей.
(3) Гордясь и спесивясь такими своими успехами, он восклицал, что ни один из
его предшественников не знал, какая власть в его руках, и порою намекал часто и
открыто, что и остальных сенаторов он не пощадит, все их сословие когда-нибудь
искоренит из государства, а войска и провинции поручит всадничеству и
вольноотпущенникам. Во всяком случае, приезжая и уезжая, он не допускал
сенаторов к поцелуям и не отвечал на их приветствия, а начиная работы на Истме,
он перед огромной толпой во всеуслышанье пожелал, чтобы дело это послужило на
благо ему и римскому народу, о сенате не упомянув.
38. Но и к народу, и к самым стенам отечества он не
ведал жалости. Когда кто-то сказал в разговоре:
Когда умру,
пускай земля огнем горит!
«Нет, – прервал
его Нерон, – Пока живу! » И этого он достиг. Словно ему претили безобразные старые дома и узкие
кривые переулки, он поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у
себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать; а
житницы, стоявшие поблизости от Золотого дворца и, по мнению Нерона, отнимавшие
у него слишком много места, были как будто сначала разрушены военными машинами,
а потом подожжены, потому что стены их были из камня.
(2) Шесть дней и семь ночей свирепствовало бедствие, а народ искал убежища в
каменных памятниках и склепах. Кроме бесчисленных жилых построек, горели
дома древних полководцев, еще украшенные вражеской добычей, горели храмы богов,
возведенные и освященные в годы царей, а потом – пунических и галльских войн,
горело все достойное и памятное, что сохранилось от древних времен. На этот пожар он смотрел с Меценатовой
башни, наслаждаясь, по его словам, великолепным пламенем, и в театральном
одеянии пел «Крушение Трои».
(3) Но и здесь не упустил он случая для добычи и поживы: объявив, что обломки и
трупы будут сожжены на государственный счет, он не подпускал людей к остаткам
их имуществ; а приношения от провинций и частных лиц он не только принимал, но
и требовал, вконец исчерпывая их средства. (...)
40. Такого-то правителя мир терпел почти
четырнадцать лет и, наконец, низвергнул. Начало этому положила Галлия во главе
с Юлием Виндексом, который был тогда пропретором этой провинции.
(2) Нерону уже давно было предсказано астрологами, что рано или поздно он будет
низвергнут; тогда он и сказал свои известные слова: «Прокормимся ремеслишком!»
– чтобы этим оправдать свои занятия искусством кифареда, для правителя
смехотворным, но для простого человека необходимым. Впрочем, иные
обещали, что и низвергнутый он сохранит власть над Востоком – некоторые прямо
называли Иерусалимское царство, – а многие даже сулили ему возврат к прежнему
положению. Эта надежда была ему
приятнее, и когда он потерял, а потом вернул Армению и Британию, то решил, что
роковые бедствия над ним уже исполнились. (...)
(4) О галльском восстании он узнал в Неаполе в тот день, в который когда-то
убил свою мать. Отнесся он к этому спокойно и беспечно: могло даже
показаться, что он радовался случаю разграбить богатейшие провинции по праву
войны. Он тут же отправился в гимнасий, с увлечением смотрел на состязания
борцов; за обедом пришли новые донесения, еще тревожнее, но он остался холоден
и лишь пригрозил, что худо придется мятежникам. И потом целых восемь дней он не рассылал ни писем, ни приказов, ни предписаний,
предав все дело забвению.
41. Наконец, возмущенный все новыми
оскорбительными эдиктами Виндекса, он отправил сенату послание, призывая
отомстить за него и за отечество, но сам не явился, ссылаясь на болезнь горла.
Больше всего обиделся он, что Виндекс обозвал его дрянным кифаредом и назвал не
Нероном, а Агенобарбом. На это он объявил, что вновь примет свое родовое имя,
которым его так оскорбительно попрекают, а принятое по усыновлению отвергнет:
остальные же обвинения он объявил лживыми уже потому, что его корят незнанием
искусства, в котором он неустанными занятиями дошел до совершенства, и всех
расспрашивал, знает ли кто-нибудь кифареда лучше, чем он?
(2) Понуждаемый новыми и новыми вестями, он, наконец, в трепете пустился в Рим.
По дороге его приободрила мелкая примета: на одном памятнике он увидел
изображение римского всадника, который тащит за волосы повергнутого галльского
воина, и при виде этого подпрыгнул от радости и возблагодарил небо. Но и тогда
он не вышел с речью ни к сенату, ни к народу, а созвал во дворец виднейших
граждан, держал с ними недолгий совет и потом весь остаток дня показывал им
водяные органы нового и необычайного вида, объяснял их в подробностях,
рассуждал об устройстве и сложности каждого и даже обещал выставить их в
театре, ежели Виндексу будет угодно.
42. Когда же он узнал, что и Гальба с Испанией
отложился от него, он рухнул и в душевном изнеможении долго лежал как мертвый,
не говоря ни слова; а когда опомнился, то, разодрав платье, колотя себя по
голове, громко вскричал, что все уже кончено. Старая кормилица утешала его, напоминая, что и с другими правителями такое
бывало; но он отвечал, что его судьба – небывалая и неслыханная: при жизни он
теряет императорскую власть.
(2) Тем не менее от обычной своей распущенности и праздности он нимало не
отказался: более того, когда из провинции пришли какие-то хорошие вести, он на
роскошном пиру пропел игриво сложенные песенки про вождей восстания,
сопровождая их телодвижениями, и их тотчас подхватили повсюду. А когда он
потихоньку явился в театр на представление, где большой успех имел один актер,
он послал сказать актеру: «Ты пользуешься тем, что император занят».
43. В самом начале восстания, говорят, он лелеял
замыслы самые чудовищные, но вполне отвечавшие его нраву. Всех начальников провинций и войска он хотел убить
и сменить как соучастников и единомышленников заговора; всех изгнанников и всех
живших в Риме галлов перерезать – одних, чтобы не примкнули к восстанию, других
как сообщников и пособников своих земляков; галльские провинции отдать на
растерзание войскам; весь сенат извести ядом на пирах; столицу поджечь, а на
улицы выпустить диких зверей, чтобы труднее было спастись.
(2) Отказавшись от этих замыслов – не столько из стыда, сколько из-за
неуверенности в успехе – и убедившись, что война неизбежна, он сместил обоих
консулов раньше срока и один занял их место, ссылаясь на пророчество, что
Галлию может завоевать только консул. И уже вступив в должность, уходя
однажды с пира, поддерживаемый друзьями, он заявил, что как только они будут в
Галлии, он выйдет навстречу войскам безоружный и одними своими слезами склонит
мятежников к раскаянью, а на следующий день, веселясь среди общего веселья,
споет победную песнь, которую должен сочинить заранее.
44. Готовясь к походу, он прежде всего позаботился
собрать телеги для перевозки театральной утвари, а наложниц, сопровождавших
его, остричь по-мужски и вооружить секирами и щитами, как амазонок. Потом он объявил воинский набор по
городским трибам, но никто годный к службе не явился; тогда он потребовал от
хозяев известное число рабов и отобрал из челяди каждого только самых лучших,
не исключая даже управляющих и писцов.
(2) Всем сословиям приказал он пожертвовать часть своего состояния, а съемщикам
частных домов и комнат – немедля принести годовую плату за жилье в
императорскую казну. С великой разборчивостью и строгостью он требовал, чтобы
монеты были неистертые, серебро переплавленное, золото пробованное; и многие
даже открыто отказывались от всяких приношений, в один голос предлагая ему
лучше взыскать с доносчиков выданные им награды.
45. Еще более стал он ненавистен, стараясь
нажиться и на дороговизне хлеба: так, однажды в голодное время александрийский
корабль, о прибытии которого было объявлено, оказался нагружен песком для
гимнастических состязаний.
(2) Всем этим он возбудил такое негодование, что не было оскорблений, какими бы
его ни осыпали. На макушку его статуи привязали хохол с греческой надписью:
«Вот и настоящее состязание! Теперь несдобровать!». Другой статуе на шею
повесили мех с надписью: «Сделал я все, что мог; но ты мешка не минуешь». На
колоннах писали, что своим пением он разбудил галльского петуха. А по ночам
многие нарочно затевали ссоры с рабами и без устали призывали Заступника (Виндекса).
Громадная золочёная статуя Трампа в Нью-Йорке
46. Пугали его также и явно зловещие сновидения,
гадания и знаменья как старые, так и новые. Никогда раньше он не видел снов; а после убийства матери ему стало сниться,
что он правит кораблем, и кормило от него ускользает, что жена его Октавия увлекает
его в черный мрак, что его то покрывают стаи крылатых муравьев, то обступают и
теснят статуи народов, что воздвигнуты в Помпеевом театре, и что его любимый
испанский скакун превратился сзади в обезьяну, а голова осталась лошадиной и
испускала громкое ржание.
(2) В Мавзолее
сами собой распахнулись двери и послышался голос, зовущий Нерона по имени. В
январские календы только что украшенные статуи Ларов обрушились, как раз когда
им готовились жертвы; при гадании Спор поднес ему в подарок кольцо с резным
камнем, изображавшим похищение Прозерпины; во время принесения обетов при
огромном стечении всех сословий с трудом отыскались ключи от Капитолия.
(3) Когда в
сенате читалась его речь против Виндекса, где говорилось, что преступники
понесут наказание и скоро примут достойную гибель, со всех сторон раздались
крики: «Да будет так, о Август!» Замечено было даже, что последняя
трагедия, которую он пел перед зрителями, называлась «Эдип-изгнанник» и
заканчивалась стихом:
Жена, отец и мать мне умереть велят.
47. Между тем пришли вести, что взбунтовались и
остальные войска. Узнав об этом во
время пира, он изорвал донесение, опрокинул стол, разбил оземь два любимых
своих кубка, которые называл «гомерическими», так как резьба на них была из
поэм Гомера, и, взяв у Лукусты яд в золотом ларчике, отправился в Сервилиевы
сады. Самых надежных вольноотпущенников он отправил в Остию готовить корабли, а
сам стал упрашивать преторианских трибунов и центурионов сопровождать его в
бегстве.
(2) Но те или
уклонялись, или прямо отказывались, а один даже воскликнул:
Так ли уж
горестна смерть?..
Тогда он стал раздумывать, не пойти ли ему просителем к
парфянам или к Гальбе, не выйти ли ему в черном платье к народу, чтобы с
ростральной трибуны в горьких слезах молить прощенья за все, что было, а если
умолить не удастся, то выпросить себе хотя бы наместничество над Египтом.
Готовую речь об этом нашли потом в его ларце; удержал его, по-видимому, страх,
что его растерзают раньше, чем он достигнет форума.
(3) Дальнейшие размышления отложил он на следующий день. Но
среди ночи, проснувшись, он увидел, что телохранители покинули его. Вскочив с
постели, он послал за друзьями, и ни от кого не получив ответа, сам пошел к их
покоям. Все двери были заперты, никто не отвечал; он вернулся в спальню –
оттуда уже разбежались и слуги, унеся даже простыни, похитив и ларчик с ядом.
Он бросился искать гладиатора Спикула или любого другого опытного убийцу, чтобы
от его руки принять смерть, – но никого не нашел. «Неужели нет у меня ни друга,
ни недруга?» – воскликнул он и выбежал прочь, словно желая броситься в Тибр.
48. Но первый порыв прошел, и он пожелал найти
какое-нибудь укромное место, чтобы собраться с мыслями. Вольноотпущенник Фаон
предложил ему свою усадьбу между Соляной и Номентанской дорогами, на четвертой
миле от Рима. Нерон, как был, босой,
в одной тунике, накинув темный плащ, закутав голову и прикрыв лицо платком,
вскочил на коня; с ним было лишь четверо спутников, среди них – Спор.
(2) С первых же шагов удар землетрясения и вспышка молнии
бросили его в дрожь. Из ближнего лагеря до него долетали крики солдат, желавших
гибели ему, а Гальбе – удачи. Он
слышал, как один из встречных прохожих сказал кому-то: «Они гонятся за
Нероном»; другой спросил: «А что в Риме слышно о Нероне?» Конь шарахнулся от
запаха трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой-то отставной преторианец
узнал его и отдал ему честь.
(3) Доскакав до поворота, они отпустили коней, и сквозь кусты и терновник, по
тропинке, проложенной через тростник, подстилая под ноги одежду, Нерон с трудом
выбрался к задней стене виллы. Тот же Фаон посоветовал ему до поры
укрыться в яме, откуда брали песок, но он отказался идти живым под землю. Ожидая, пока пророют тайный ход на виллу,
он ладонью зачерпнул напиться воды из какой-то лужи и произнес: «Вот напиток
Нерона!»
49. Все со всех сторон умоляли его скорее
уйти от грозящего позора. Он велел снять с него мерку и по ней вырыть у него на
глазах могилу, собрать куски мрамора, какие найдутся, принести воды и дров,
чтобы управиться с трупом. При каждом приказании он всхлипывал и все время
повторял: «Какой великий артист погибает!»
(2) Пока он
медлил, Фаону скороход принес письмо; выхватив письмо, он прочитал, что сенат
объявил его врагом и разыскивает, чтобы казнить по обычаю предков. Он
спросил, что это за казнь; ему сказали, что преступника раздевают донага,
голову зажимают колодкой, а по туловищу секут розгами до смерти. В ужасе он схватил два кинжала, взятые с собою,
попробовал острие каждого, потом опять спрятал, оправдываясь, что роковой час
еще не наступил.
(4) То он
уговаривал Спора начинать крик и плач, то просил, чтобы кто-нибудь примером
помог ему встретить смерть, то бранил себя за нерешительность такими словами:
«Живу я гнусно, позорно – не к лицу Нерону, не к лицу – нужно быть разумным в такое
время – ну же, мужайся! » Уже приближались всадники, которым было
поручено захватить его живым. Заслышав их, он в трепете выговорил:
Коней,
стремительно скачущих, топот мне слух поражает,
и с помощью
своего советника по прошениям, Эпафродита, вонзил себе в горло меч.
(4) Он еще дышал,
когда ворвался центурион, и, зажав плащом его рану, сделал вид, будто хочет ему
помочь. Он только и мог ответить: «Поздно!» – и: «Вот она, верность!» –
и с этими словами испустил дух. Глаза
его остановились и выкатились, на них ужасно было смотреть. Своих спутников он прежде всего и больше
всего умолял, чтобы голова его никому не досталась и чтобы тело его, во что бы
то ни стало, было сожжено целиком. Дозволение на это дал Икел, вольноотпущенник
Гальбы, в начале мятежа брошенный в тюрьму и только что освобожденный. (...)
51. Росту он был приблизительно среднего,
тело – в пятнах и с дурным запахом, волосы рыжеватые, лицо скорее красивое, чем
приятное, глаза серые и слегка близорукие, шея толстая, живот выпирающий, ноги очень
тонкие. Здоровьем он пользовался отличным: несмотря на безмерные
излишества, за четырнадцать лет он болел только три раза, да и то не
отказывался ни от вина, ни от прочих своих привычек. Вид и одеяния его были совершенно непристойны:
волосы он всегда завивал рядами, а во время греческой поездки даже отпускал их
на затылке, одевался он в застольное шелковое платье, шею повязывал платком и
так выходил к народу, распоясанный и необутый. (...)
55. Желание бессмертия и вечной славы было у
него всегда, но выражалось неразумно: многим местам и предметам он вместо
обычных названий давал новые, по собственному имени: так, апрель месяц он
назвал Неронием, а город Рим собирался переименовать в Нерополь.*" (Конец перепоста)
---
* Подробное
объяснение разгула преступлений Нерона с позиций радикального бихевиоризма - в
следующей блогозаписи. Сейчас же отмечу лишь сходство подонков - Нерона и
Джугашвили-сталина, выразившееся не только в массовых казнях и прочих
репрессиях, но и в переименовании городов в "сталинград",
"сталино", "ворошиловград", "жданов" и т.п.
.
