Выкладываю мой
перевод предисловия советского разведчика Кима Филби (Kim Philby) к английскому (оригинальному) тексту его
книги "My Silent War" - "Моя безмолвная война",
что переведено на русский как "Моя тайная война". Комментарии - в
следующей блогозаписи. Мои пояснения в тексте - (курсивом в скобках).
* * *
Ким Филби:
"ПРЕДИСЛОВИЕ.
Я писал эту книгу
урывками, начиная с момента моего приезда в Москву почти пять лет назад. Время
от времени в процессе написания я советовался с друзьями (в советской разведке), чье мнение высоко ценю. Одни из сделанных
ими предложений я принял, а другие отверг. Одно из таких отвергнутых
предложений состояло в том, чтобы я сделал эту книгу более увлекательной, с
особым подчеркиванием опасностей, стоявших на моём долгом пути из Кембриджа в
Москву. Но я предпочитаю ограничиться серьёзным, не приукрашенным
повествованием.
Когда прошлым
летом (в 1967 году) работа над книгой была в основном закончена, я долго
размышлял о желательности ее опубликования, и снова решил посоветоваться с
друзьями, чьи соображения могли быть полезными. Их общее мнение, с которым я тогда
согласился, было таково, что решение о публикации надо отложить на некоторое
время. Главный аргумент состоял в том, что публикация могла бы вызвать шумиху с
международными осложнениями, суть которых было трудно предвидеть. По-видимому
неразумно делать шаги, которые могли бы иметь последствия, выходящие за пределы
разумно предсказуемых. Поэтому я решил оставить её как машинописный текст.
Ситуация
полностью изменилась после статей, опубликованных (английскими) газетами "Sunday Times" и "Observer" в октябре 1967 года. Эти статьи,
несмотря на ряд фактических неточностей и ошибок в интерпретации событий (а
также, боюсь сказать, слишком лестное преувеличение моих талантов), дают
правдивую картину моей деятельности. Но газеты-конкуренты тотчас же заявили,
что "Sunday Times" и "Observer" стали жертвами громадной манипуляции.
Абсурдность этого утверждения уже была разоблачена на страницах самой "Sunday Times". Со своей стороны, я могу лишь добавить, что "Sunday Times" предложила мне проверить машинописный текст её статей до их публикации,
но я, обдумав это, решительно отказался. Я полагаю, что редакция должна быть готовой к ответственности за выводы,
сделанные её собственными сотрудниками, и что объективность статей могла бы
стать уязвимой от нападок, если бы я, как очень заинтересованное лицо, вмешался бы
в это дело.
Повторяю, эти статьи
полностью изменили ситуацию. Ими были вызваны - к лучшему или к худшему - последствия
разглашения истины, и это необратимо. Поэтому теперь я могу предложить свою
книгу вниманию общественности, не вызывая обвинений в стремлении мутить воду.
Моя цель - просто исправить некоторые неточности и ошибки в интерпретации
фактов, а также дать более полное и всестороннее освещение событий.
Первый серьезный
кризис в моей деятельности оказался долгим: он продолжался примерно с середины
1951 года до конца 1955-го (Последние
годы кошмара сталинщины, до разоблачения культа личности Н.С. Хрущевым).
Всё это время меня поддерживала мысль о том, что никто не может обвинить меня в
связях с коммунистическими организациями, по той простой причине, что я никогда
не состоял ни в одной из них. Первые тридцать лет моей работы во имя дела, в
которое я верил, я провёл в подполье, причём с самого начала.
Этот долгий период
начался в Центральной Европе в июне 1933 года (приход Гитлера к власти), а закончился (для меня) в Ливане в январе 1963-го. Лишь после этого я смог
открыто занять мою истинную позицию - позицию советского разведчика.
Вплоть до самого
недавнего времени, пока (английские) газеты
"Sunday Times" и "Observer" не разгласили ряд существенных и
важных тайн, все, писавшие обо мне в газетных статьях и книгах, блуждали в
потемках и сочиняли небылицы. Их невозможно обвинять в невежестве, потому что за
всё время моей деятельности я тщательно скрывал истину от посторонних.
Но, пожалуй, они
заслуживают обвинения в том, что они спешили опубликовать свои вымыслы,
пребывая в блаженном состоянии неведения, а также в своём упрямом желании видеть
сложные объяснения там, где более уместны простые. Простая истина, конечно,
состоит в том, что опозорились (английский)
истеблишмент и его друзья на другом берегу Атлантического океана. Однако попытки
стереть эту истину потоком слов, как изощенным, так и просто бессмысленным,
была тщетной и с самого начала обреченной на провал.
Проведя почти год
(1933) нелегальной деятельности в
Центральной Европе, я вернулся в Англию. Пришло время начать зарабатывать себе
на жизнь. И тут внешне произошел некий перелом. Всего за несколько недель я
порвал со всеми друзьями - (левыми) политиками
и начал регулярно посещать приемы в посольстве Германии. Я вступил в "Англо-германское
сообщество" и проделал значительную часть организационной работы,
связанной с финансировавшейся нацистами неудачной попыткой выпускать
коммерческий журнал, который способствовал бы укреплению хороших отношений
между Британией и Германией. Несмотря на все мои старания, эта странная
затея провалилась, поскольку нас опередила другая группа. Однако в период, пока шли переговоры, я несколько
раз ездил в Берлин для встреч с представителями Министерства пропаганды и "Службы
Риббентропа" (Dienststelle Ribbentrop). До этого никто не высказывал мнения о
том, что я якобы сменил коммунистические убеждения на нацистские. Более простое
и при этом истинное объяснение таково, что в то время открытые и тайные связи
между Британией и Германией вызывали серьезную обеспокоенность у советского
правительства.
(Гражданская) Война в Испании началась как раз во время одной
из моих поездок в Берлин. Нацисты ликовали; и лишь вернувшись в Англию, я
узнал, что генералу Франко не удалось захватить власть над всей страной сразу и
что предстоит долгая гражданская война. Моим следующим заданием стала
командировка на оккупированную фашистами территорию Испании с целью обосноваться
там надолго и по возможности в самой гуще событий. Эта миссия была успешной:
уже через несколько недель я стал корреспондентом газеты "The Times", аккредитованным при войсках Франко, и оставался им на протяжении
всей той трагической войны. И снова никто не стал утверждать, будто этот факт
превратил меня в фалангиста (сторонника
Франко). Простое объяснение и поныне остается единственно верным: я
находился там, выполняя задание советской (разведки).
В августе 1939
года, когда над Данцигом стремительно сгущались тучи войны, в "The Times" мне сказали, чтобы я забыл об Испании и был готов к командировке к
любым британским войскам, которые могут быть посланы на Западный фронт. Это было
лучшее изо всего, на что я мог рассчитывать в данной ситуации. Любой военный
корреспондент с пытливым умом мог собрать огромный объем информации, которую
цензура не позволила бы ему опубликовать; а опыт, полученный в Испании, научил
меня тому, как правильно задавать вопросы. Оказалось, что штаб британских войск
обосновался в Аррасе, совсем недалеко от Парижа. Большую часть выходных я
проводил в бурлящей анонимности этой столицы, причем не только с откровенной
целью любовных похождений. Однако, сколь бы хорошим ни было это назначение в
Аррас, оно не было наилучшим. Мои советские друзья (резидентура) настаивали на том, что моей первоочередной задачей
должно стать проникновение в британскую разведку (Secret Service). Перед тем, как в начале октября журналистов отправили во Францию, я намекнул
об этом кое-где. Всё, что после этого я мог сделать, это сидеть и ждать. В этой
книге с определенными, хотя и не всеми подробностями описано, как это новое
начинание увенчалось успехом.
На тот случай,
если в чьих-либо изввращенных умах всё еще копошатся сомнения, наверно надо
прямо изложить факты. Став взрослым, я стал и штатным сотрудником советской
разведки. Поэтому я вправе утверждать, что являюсь советским разведчиком вот
уже три с лишним десятка лет и, вне всякого сомнения, останусь им до тех пор,
пока смерть или старческая немощь не прекратят мою деятельность. Однако бóльшая
часть моей работы происходила в тех областях, которые согласно британской и
американской практике обычно отводятся агентам. Поэтому далее я буду называть
себя агентом.
Конечно,
"агент" - это слово, допускающее широкое разнообразие истолкований.
Оно может обозначать просто курьера, доставляющего сообщения из одного места в
другое; оно может обозначать и пишущего такие сообщения; наконец, оно может обозначать
выполнение функций консультанта или даже руководителя. Первый этап я прошел
довольно быстро и вскоре стал занимался написанием или иным способом
представления информации, во всё возрастающих объемах. По мере того, как я
приобретал знания и опыт, к простому сбору и передаче разведывательной
информации постепенно добавились функции консультанта и руководителя. Этот
процесс протекал параллельно с моим карьерным ростом в британской (разведывательной) службе, где, начиная
примерно с 1944 года, ко мне стали обращаться за советом по широкому кругу политических
вопросов.
В последнее время
появились писаки, называющие меня "двойным агентом" или даже "тройным
агентом". Если этим подразумевается, что я с одинаковым рвением работал
одновременно на две или более сторон, то это совершенно неверно. На протяжении
всей моей деятельности я был тайным агентом, работающим ишь в интересах
Советского Союза. Тот факт, что я поступил на службу в британскую Секретную
разведывательную службу (SIS)
- это нечто совсем иное по существу; я рассматривал свои должности в SIS исключительно как "прикрытие" -
работу, которую следовало выполнять достаточно хорошо для того, чтобы
обеспечить себе продвижение на такие должности, где моя деятельность в
интересах Советского Союза была бы наиболее эффективной. Мою связь с SIS следует понимать в контексте моей исходной
и полной преданности Советскому Союзу - стране, которую я и тогда, и сейчас
считал и считаю средоточием мирового (коммунистического)
движения.
В первые год или
два мне удалось добиться лишь минимального внедрения, хотя я и опередил на
целых десять лет Гордона Лонсдейла в Лондонском институте изучения Востока (включая СССР и Восточную Европу - London School of Oriental Studies). В тот период я был
своего рода "стажером"-разведчиком. Я и поныне с восхищением вспоминаю о
безграничном терпении, с которым старшие в разведке наставляли меня; терпении, которому
не уступало их глубокое понимание дела. Неделю за неделей мы встречались в том
или ином отдаленном уголке Лондона; неделю за неделей я приходил на явку с
пустыми руками, а уходил, унося с собой груз заботливых советов, увещеваний и утешений.
Я часто впадал в уныние из-за того, что мне никак не удавалось сделать что-то
важное, но эти уроки продолжались и глубоко проникали в сознание. Когда же
пришло время серьезной работы, я обнаружил, что уже овладел большей частью необходимых
для неё интеллектуальных инструментов.
И это очень
пригодилось, потому что первые серьезные испытания наступили для меня в фашистских
Германии и Испании - странах, где агентов вражеских разведок немедленно
ликвидировали.
Я был
вознагражден во время (гражданской)
войны в Испании, когда узнал, что мой испытательный срок официально закончился;
из этого конфликта я вышел уже в качестве полноправного сотрудника советской
разведки.
Как всё это началось?
Мое решение принять активное участие в борьбе против сил реакции не было
результатом внезапного обращения. Мои самые ранние мысли о политике привлекли
меня к рабочему движению; и одним из первых моих шагов после поступления в
Кембридж в 1929 году стало вступление в Социалистическое общество Кембриджского
университета (CUSS).
Первые два года я
регулярно посещал собрания этой организации, но в остальном принимал лишь незначительное
участие в ее деятельности. Но постепенно, благодаря чтению литературы, я понял,
что позиция Лейбористская партия Великобритании очень далека от основного русла
движения "левых" как всемирной силы. Однако радикальный разворот в
моем мировоззрении произошел в 1931 году, обнаружившем деморализацию и полное
разложение Лейбористской партии. Казалось невероятным, что эта партия может
оказаться столь беспомощной, столкнувшись с тем резервном сил, который реакция
способна мобилизовать во времена кризиса. И еще важнее был тот факт, что её
якобы сознательные избиратели были оболванены ежедневной циничной пропагандой, что
заставляет серьезно сомневаться в обоснованности тех предположений, на которых основана
парламентская демократия как целое.
Эта книга — не биография,
не трактат и не полемика. Это личные воспоминания, и я намерен как можно меньше
отходить от моей основной темы. Поэтому теперь достаточно сказать лишь то, что
именно поражение лейбористской партии в 1931 году впервые заставило меня
всерьез задуматься о возможных альтернативах партии лейбористов. Я начал
принимать более активное участие в деятельности CUSS (Социалистическое общество Кембриджского
университета) и в 1932–1933 годах был его казначеем. Это дало мне связи с
различными течениями левой мысли, относящимися критически к лейбористской
партии, и, в частности, с коммунистами. Глубокое изучение литературы и все
более глубокое понимание классиков европейского социализма перемежалось с упорными,
а порой и весьма бурными дискуссиями в этом обществе. Это был медленный и
интеллектуально утомительный процесс; мой переход с социалистической точки
зрения на коммунистическую продолжался два года. Я окончательно отбросил
последние сомнения лишь во время моего последнего семестра в Кембридже, летом
1933 года. Я закончил университет, получив диплом и твердые убеждения в том,
что моя жизнь должна быть посвящена делу коммунизма.
Мой диплом я уже
давно потерял (подозреваю, что им сейчас владеет МИ-5). Но я сохранил убеждения.
Наверно, у читателя могут возникнуть сомнения именно в этом. Нет ничего особо
удивительного в том, что в тридцатые годы я обрёл коммунистическое
мировоззрение, ведь столь многие мои современники сделали тогда точно такой же
выбор. Однако многие из тех, кто тогда сделал этот выбор, впоследствии переметнулись
на другую сторону, когда стали известны некоторые из наиболее отвратительных
черт сталинизма. Но я остался верен моему курсу. Резонно задать вопрос: почему?
Обыкновенному
человеку, не имеющему дара абсолютной памяти, чрезвычайно трудно точно описать
то, как он принял то или иное решение более тридцати лет назад. В моем случае
попытка сделать это была бы невыносимо скучным чтением. Однако, поскольку этот
вопрос возникает, на него необходимо ответить, даже если этот ответ будет в
форме грубого упрощения.
Когда стало ясно,
что в Советском Союзе многое делается совершенно неправильно, мне казалось, что
у меня есть три возможных альтернативы деятельности. Во-первых, я мог бы полностью
отойти от политики. Но я знал, что это совершенно невозможно. Правда, у меня есть
интересы и увлечения вне сферы политики; однако лишь политика придает им смысл
и основательность. Во-вторых, я мог бы продолжить политическую деятельность, но
уже на совершенно иной основе.
Но куда я мог
податься? Политику эпохи Болдуина и Чемберлена я видел тогда, как вижу её и
сейчас, как нечто намного худшее, чем просто безумная политика. Это безумие
было злом. Я видел, что этот путь превратит меня в сварливого изгоя наподобие
Кёстлера, Крэнкшоу или Маггериджа, который проклинает то движение, которое его
предало, и того бога, который его оставил. Такая альтернатива казалась мне
кошмарной, сколь бы выгодной она ни была.
Третьей
альтернативой деятельности, открытой для меня, было выстоять, сохраняя твердую
веру в то, что принципы Революции переживут извращения, совершенные отдельными
личностями (сталин & Co), сколь бы громадными они ни были. Именно этот путь я и избрал,
руководствуясь отчасти разумом, отчасти инстинктом. Грэм Грин в книге с весьма метким названием "Секретный
агент" описывает сцену, в которой героиня спрашивает героя:
"- Разве его вожди чем-то лучше всех остальных?
- Нет. Конечно, нет, - отвечает он. Но я всё равно на стороне тех людей,
которых они ведут, даже если их ведут совершенно не туда.
- За бедных, неважно, правы они или неправы. - иронизирует она.
- Но это не хуже - не так ли? - чем лозунг "За мою страну, права она или
нет". Ты выбираешь позицию раз и навсегда; конечно, может оказаться, что
это - неправильный выбор. Только история может дать ответ."
Этот диалог проливает немного света на мою собственную позицию в мрачные
времена культа личности сталина.
Однако теперь у
меня нет никаких сомнений относительно приговора истории. Моя неизменная вера в
коммунизм вовсе не означает, что мои взгляды и убеждения оставались
окаменевшими на протяжении всех этих тридцати с лишним лет. Под воздействием
жутких событий, современником которых я был, мои взгляды изменялись и
преображались, порой весьма грубо. Я спорил с моими политическими единомышленниками
по важнейшим вопросам и продолжаю делать это сечас. Нам предстоит еще огромная
работа; будут и победы, и поражения. Достижения, которые тридцать лет назад я
надеялся увидеть еще при моей жизни, возможно, придется ждать еще одно или два
поколения. Но, глядя на Москву из окна моего кабинета, я вижу прочный фундамент
того будущего, которое мне виделось еще в Кембридже.
И наконец,
отрезвляет мысль о том, что, не будь могущества Советского Союза и идей коммунизма,
то Старым Светом, если не всем миром, теперь правили бы Гитлер и Хирохито. Для
меня предмет огромной гордости то, что в столь юном возрасте меня пригласили
внести мой, пусть и очень малый, вклад в создание этого могущества. Как, где и
когда я стал сотрудником советской разведки - это дело сугубо мое и моих товарищей.
Скажу лишь то, что когда мне было сделано это предложение, я нисколько не
колебался. Над предложением вступить в авангард борцов не раздумывают.
.
