ЧАПЕК: ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ - 2

Остров Танамаса (Google maps)

"Война с саламандрами" Чапека - это не только пессимистическая антиутопия, но и - при всей фантастичности сюжета - реалистический роман в полном смысле этого слова. Развитие сюжета в нем построено на переплетении нескольких сюжетных линий, которые логично сменяют одна другую. Самая длинная по времени линия - это жизнеописание "маленького человека" - пана Повондры, швейцара еврейского буржуя Г.Х. Бонди. Это - типичная реалистическая проза Чапека, выражающая его мелкобуржуазный взгляд свысока на простой народ, который четко проявляется в таких произведениях Чапека, как детективный роман "Гордубал" и "Рассказы из одного и из другого кармана". Поэтому я выложил здесь перепост отрывков из "Войны с саламандрами", сокращенно прослеживающий интересный именно своей стандартностью и пустотой жизненный путь Повондры, типичный для простого народа в буржуйском антиобществе.

Я разделил это "житие" пана Повондры на три части и добавил очень важный эпилог "Автор беседует сам с собой", в котором Чапек в покровительственно-пренебрежительном тоне оценивает трагический конец этого "жития" и выносит со свойственными ему пессимизмом и мизантропией приговор человечеству в целом. Перепост текста отсюда: http://www.100bestbooks.ru/ , с правкой по тексту советского перевода. Замеченные ошибки OCR исправлены. Критический комментарий - после всего перепоста.

*  *  *

Карел Чапек:

"ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ

Книга первая ANDRIAS SCHEUCHZERI

(...) 3. Г. X. Бонди и его земляк

Как известно, чем более высокое положение занимает человек, тем меньше написано на его дверной дощечке. Старому Максу Бонди надо было намалевать большими буквами у себя над лавочкой, по обеим сторонам дверей и на окнах, что здесь помешается Макс Бонди, торговля всевозможными галантерейными и мануфактурными товарами – приданое для невест, ткани, полотенца, салфетки, скатерти и покрывала, ситец и батист, сукна высшего сорта, шелк, занавеси, ламбрекены, бахрома и всякого рода швейный приклад. Существует с 1885 года. У входа в дом его сына, Г. X. Бонди, капитана промышленности, президента компании МЕАС, коммерции советника, члена биржевого комитета, вице-председателя союза промышленников, Consulado de la Republica Ecuador (консул Республики Эквадор), члена многочисленных правлений и т.п. и т.д., висит только маленькая черная стеклянная дощечка, на которой золотыми буквами написано:

БОНДИ

И больше ничего. Пусть другие пишут у себя на дверях: "Юлиус Бонди, представитель фирмы «Дженерал Моторс», или «Доктор медицины Эрвин Бонди», или «С. Бонди и К°», но есть только один-единственный Бонди, который – просто Бонди, без лишних пояснений. (Я думаю, что на дверях у папы римского написано просто Пий, без всякого титула и даже без порядкового номера. А у бога так и вовсе нет дощечки ни на небе, ни на земле; каждый сам должен знать, что он тут проживает. Впрочем, все это к делу не относится и замечено только так, мимоходом.)

Перед этой-то стеклянной дощечкой и остановился в знойный день господин в белой морской фуражке, вытирая свой мощный затылок голубым платком. «Ну и важный же дом, чорт побери», – подумал он и несколько неуверенно потянулся к медной кнопке звонка.

В дверях показался швейцар Повондра, смерил толстого господина взглядом от башмаков до золотого позумента на фуражке – и сдержанно осведомился:

– К вашим услугам?

– Вот что, братец, – сказал господин, – здесь живет некий пан Бонди?

– Что вам угодно? – ледяным тоном спросил пан Повондра.

– Передайте ему, что с ним хотел бы поговорить captain van Toch из Сурабаи. Ja, – вспомнил он, – вот моя карточка.

И он вручил пану Повондре визитную карточку, на которой был изображен якорь и напечатано следующее:

Капитан И. ван Тох, О[ст-] И[ндская] и Т[ихоокеанская] п[ароходная] ко[мпания], судно «Кандон-Бандунг», Сурабая, Морской клуб (англ.).

Пан Повондра наклонил голову и погрузился в раздумье. Сказать, что пана Бонди нет дома? Или что у пана Бонди, к сожалению, сейчас важное совещание? Есть визитеры, о которых надо докладывать, и есть такие, с которыми дельный швейцар справляется сам. Пан Повондра мучительно чувствовал, что инстинкт, которым он в подобных случаях руководствовался, дал на сей раз осечку. Толстый господин как– то не подходил под обычные категории незваных посетителей и, по-видимому, не был ни коммивояжером, ни представителем благотворительного общества. А капитан ван Тох сопел и вытирал платком лысину и при этом так простодушно щурил свои светло-голубые глаза, что пан Повондра внезапно решился принять на себя всю ответственность.

– Пройдите, пожалуйста, – сказал он, – я доложу о вас пану советнику.

Captain И. ван Тох, вытирая лоб голубым платком, разглядывал вестибюль. Черт возьми, какая обстановка у этого Густля; здесь прямо как в салоне парохода, делающего рейсы от Роттердама до Батавии. Должно быть, стоило уйму денег. А был такой маленький веснушчатый еврейский мальчик, изумлялся капитан.

Тем временем Г. X. Бонди задумчиво рассматривал у себя в кабинете визитную карточку капитана.

– Что ему надо? – подозрительно спросил он.

– Простите, не знаю, – почтительно пробормотал Повондра.

Пан Бонди продолжал вертеть в руках визитную карточку. Корабельный якорь. Captain И. ван Тох, Сурабая, – где она, собственно, Сурабая? Кажется, где-то на Яве? На пана Бонди повеяло дыханьем неведомой дали. «Кандон-Бандунг» – это звучит, как удары гонга. Сурабая… И сегодня как нарочно такой тропический день… Сурабая…

– Ладно, – проводите его сюда, – приказал пан Бонди.

В дверях остановился мощного сложения человек в капитанской фуражке и отдал честь. Г. X. Бонди двинулся ему навстречу.

– Very glad to meet you, captain. Please, come in! (Очень рад, капитан. Войдите, пожалуйста! (англ)

– Здравствуйте! Добрый день, пан Бонди! – радостно воскликнул капитан.

– Вы чех? – удивился пан Бонди.

– Ja, чех. Да ведь мы знакомы, пан Бонди. По Иевичку. Лавочник Вантох – Помните?

– Верно, верно! – шумно обрадовался Г. X. Бонди, почувствовав, однако, некоторое разочарование (значит, он не голландец!). – Лавочник Вантох на площади, как же! Но вы нисколько не изменились, пан Вантох. Такой же, как и прежде! Ну, как идет торговля мукой?

– Thanks, – вежливо ответил капитан, – папаша, как говорится, давно приказал долго жить…

– Умер? Так, так. Впрочем, что я, ведь вы, конечно, его сын…

Глаза пана Бонди оживились от внезапной догадки.

– Послушайте, дорогой, а не тот ли вы Вантох, который дрался со мной в Иевичке, когда мы были мальчишками?

– Да, он самый, – с важностью подтвердил капитан. – За это меня и отправили из дому в Моравскую Остраву.

– Да, мы с вами частенько дрались. Но вы были сильнее, – признал Бонди с лояльностью спортсмена.

– Да, я был сильнее. Вы ведь были таким слабеньким мальчиком, пан Бонди. И вам здорово доставалось по заду. Здорово доставалось.

– Доставалось, верно, – растроганно вспоминал Г. X. Бонди. – Садитесь же, земляк! Вот хорошо с вашей стороны, что вы обо мне вспомнили. Откуда вы вдруг взялись?

Капитан ван Тох с достоинством уселся и положил фуражку на пол.

– Я провожу здесь свой отпуск, пан Бонди. Н-да, так то! That's so!…

– Помните, – погрузился в воспоминания пан Бонди, – как вы кричали мне: «Жид, жид, за тобою черт бежит!…»

– Ja, – сказал капитан и с чувством затрубил в носовой платок. – Ax, ja! Хорошее это было время. Но что из того, если оно так быстро проходит! Теперь мы оба старики, и оба captains.

– В самом деле, вы ведь капитан, – спохватился пан Бонди.

– Кто бы мог подумать! Капитан дальнего плавания, ведь так это называется?

– Да, сэр. Плаваю в открытом море. Ост-Индские и Тихоокеанские линии, сэр.

– Хорошая профессия, – вздохнул пан Бонди. – Я бы с вами охотно поменялся, капитан. Вы должны мне рассказать о себе.

– О да, – оживился капитан. – Я хотел бы рассказать вам кое-что, пан Бонди Очень интересные вещи, братец.

 (...)

– Пожалуй, начну с ящера, – объявил капитан.

– С какого ящера? – изумился коммерции советник Бонди.

– Ну, с этих скорпионов Как это называется – lizards?

– Ящерицы?

– Да, чорт, ящерки Там есть такие ящерки, пан Бонди.

– Где?

– Там, на одном острове Я не могу его назвать, братец. Это очень большой секрет, цена ему – миллионы.

Капитан ван Тох вытер лоб носовым платком.

– Где же, черт возьми, пиво?

– Сейчас будет, капитан.

– Ja. Ладно. К вашему сведению, пан Бонди, они очень милые и славные зверьки, эти ящерки. Я их, брат, знаю! – Капитан с жаром хлопнул рукой по столу – А насчет того, что они черти, так это ложь? Проклятая ложь, сэр! Cкоpee вы сами черт или я черт, я, captain ван Тох! Можете мне поверить.

Г. X. Бонди испугался. «Делириум, – подумал он. – Куда делся этот проклятый Повондра?»

– Их там несколько тысяч, этих ящерок. Но их здорово жрали эти… черт… эти, ну как они там называются sharks…

– Акулы?

– Да, акулы. Вот почему эти ящерки так редко встречаются: только в одном– единственном месте, в том заливе, который я не могу назвать.

– Значит, эти ящерицы живут в море?

– Ja, в море. Только ночью они вылезают на берег, но очень ненадолго.

– А как они выглядят? – Пан Бонди пытался выиграть время, пока вернется этот проклятый Повондра.

– Ну, величиной они с тюленей, но когда встают на задние лапки, тогда они вот такого роста, – показал капитан. Нельзя сказать, чтобы они были красивы. У них нет никакой шелухи.

– Чешуи?

– Да, скорлупок. Они совершенно голые, пан Бонди, точно какие-нибудь жабы или саламандры. А передние лапки у них совсем как детские ручонки, только пальцев на каждой всего четыре. Бедненькие! – жалостливо прибавил капитан. – Но очень смышленые и милые зверьки, пан Бонди.

Капитан опустился на корточки и начал раскачиваться в такой позе.

– Вот как они переваливаются, эти ящерки.

Сидя на корточках, капитан усиленно старался придать своему могучему телу волнообразные движения; руки он протянул вперед, словно собачка, которая «служит»; его небесно-голубые глаза не отрывались от пана Бонди и, казалось, умоляли о сочувствии. Г. X. Бонди почувствовал волнение и как-то по-человечески устыдился. В довершение всего в дверях неслышно появился пан Повондра с кувшином пива и возмущенно поднял брови при виде неприличного поведения капитана.

– Давайте пиво и уходите, – скороговоркой выпалил Г. X. Бонди.

Капитан поднялся, отдуваясь.

– Вот какие это зверьки, пан Бонди. За ваше здоровье, – сказал он и выпил пива. – Пиво у тебя, братец, хорошее. Впрочем, когда имеешь такой дом…

И капитан вытер усы.

– А как вы нашли этих ящериц, капитан?

– Об этом как раз и будет мой рассказик, пан Бонди. Случилось так, что я искал жемчуг на Танамасе… – Капитан сразу осекся. – Или где-то еще… Ja, это был другой остров, пока это мой секрет, братец. Люди страшные жулики, пан Бонди, и надо держать язык за зубами… Так вот, когда эти два проклятых сингалезца срезали под водой жемчужные shells…

– Раковины?

– Ja. Такие раковины; они прилипают к камням, как прилипалы, и их приходится срезать ножом. Так вот, ящерки смотрели на сингалезцев, а сингалезцы думали, что это морские черти. Очень необразованный народ – эти сингалезцы и батаки. И говорят мне; там, мол, черти. Ja.

Капитан мощно затрубил в носовой платок.

– Понимаешь, брат, тут уж не успокоишься. Я не знаю, одни ли только мы, чехи, такой любопытный народ, но где бы я ни повстречал земляка, он обязательно всюду сует свой нос, чтобы узнать, что там такое. Я думаю, это оттого, что мы, чехи, ни во что не хотим верить. Вот и я вбил в свою старую глупую голову, что должен рассмотреть этих чертей поближе. Правда, я был выпивши, но нагрузился я потому, что эти идиотские черти не выходили у меня из головы. Там, на экваторе, многое, брат, возможно. Значит, отправился я вечером в этот самый Девл-Бэй.

Пан Бонди попытался представить себе тропическую бухту, окруженную скалами и девственным лесом.

– Ну и дальше?

– И вот, сижу я там и зову: тс-тс-тс – чтобы черти вышли И что ж ты думаешь, вскоре вылезла из моря одна такая ящерка, стала на задние ножки и завертела всем телом. И цыкает на меня: тс-тс-тс. Если бы я не был выпивши, я бы, наверное, в нее выстрелил; но я, дружище, нализался, как англичанин, и вот я говорю: поди, поди сюда, ты, топтыжка, я тебе ничего не сделаю.

– Вы говорили с ней по-чешски?

– Нет, по-малайски. Там, брат, чаще всего говорят по-малайски. Ну, она ничего. Только переминается этак с ноги на ногу и вертится, как ребенок, когда он стесняется. А вокруг в воде было несколько сот этих ящерок, они высунули из воды свои мордочки и смотрят. А я (правда, я был выпивши) тоже присел на корточки и стал вертеться, как эта ящерка, чтобы они меня не боялись. А потом вылезла из воды еще одна ящерка, ростом с десятилетнего мальчугана, и тоже начала так переваливаться. А в передней лапке она держала жемчужницу. – Капитан отпил пива. – Ваше здоровье, пан Бонди. Я был, правда, пьян вдрызг, так вот я и говорю ей: ах ты, хитрюга, ты как будто хочешь, чтобы я открыл тебе эту раковину, ja? Так поди сюда, я ее открою ножом. Но она – ничего, все не решалась Тогда я снова начал вертеться, словно маленькая девочка, которая кого-то стыдится. И вот она притопала поближе, а я потихоньку протягиваю руку и беру раковину у нее из лапки. По совести говоря, трусили мы оба, это ты, пан Бонди, можешь себе представить; но я был, правда, пьян. Взял я свой нож и открыл раковину; пощупал пальцем, нет ли жемчужины, но там ничего не было, кроме противной слизи, – такой слизистый моллюск, что живет в этих раковинах. Ну вот, на, говорю, тс-тс-тс, жри себе, если хочешь. И кидаю ей открытую раковину. Ты бы посмотрел, как она ее вылизывала! Должно быть, для тех ящеров это особенный tit-bit – как это называется.

– Лакомство…

– Да, лакомство. Только они, бедняжки, не могут своими пальчиками справиться с твердыми скорлупками. Да, тяжелая жизнь… – Капитан выпил пива. – Я, брат, потом все обмозговал. Когда ящерки увидели, как сингалезцы срезают раковины, они, вероятно, подумали: ага, они их будут жрать. И хотели посмотреть, как сингалезцы их открывают. Эти сингалезцы в воде здорово смахивают на ящерок, только ящерка умнее сингалезца или батака, потому что хочет чему-нибудь научиться. А батак никогда ничему не научится, разве что воровать, – с горечью добавил капитан ван Тох. – А когда я на берегу звал – тс-тс-тс, и вертелся, как ящерка, они, наверное, подумали, что я большая саламандра, и поэтому не побоялись подойти ко мне, чтобы я открыл их раковину. Вот какие это умные и доверчивые зверьки.

Капитан ван Тох покраснел.

– Когда я с ними познакомился ближе, пан Бонди, я стал раздеваться донага, чтобы быть совсем как они, ну, то есть голым; но им показалось очень странным, что у меня волосы на груди и… всякое такое… Ja.

Капитан провел носовым платком по загорелой шее.

– Но я не знаю, не слишком ли длинно я рассказываю, пан Бонди?

Г. X. Бонди был очарован.

– Нет, нисколько. Продолжайте, капитан.

– Ладно. Так вот, когда эта ящерка вылизывала раковину, другие, глядя на нее, тоже полезли на берег. У некоторых были раковины в лапах. Как им удалось оторвать их от скалы своими детскими ручонками, да еще без больших пальцев, это, брат, просто удивительно.

Сначала они стеснялись, а потом позволили брать у них из лапок эти раковины. Правда, не все были жемчужницы; так просто, всякая дрянь, никудышные устрицы и тому подобное; но я такие раковины швырнул в воду и говорю: «Э, нет, дети, это ничего не стоит, это я вам своим ножом открывать не буду». Зато когда попадалась жемчужница, я открывал ее ножом и щупал, нет ли жемчужины. А раковины отдавал им вылизывать. К тому времени вокруг сидело уже несколько сот этих lizards и смотрело, как я открываю раковины. А некоторые пробовали сами вскрыть раковину какой-то скорлупкой, которая там валялась. Это, брат, меня и удивило. Ни одно животное не умеет обращаться с инструментами. Что поделаешь, животные – они и есть животные, таков закон природы. Правда, я видел в Байтензорге обезьяну, которая умела открывать ножом такой tin, то есть жестянку с консервами. Но обезьяна, сэр, какое же это животное! Недоразумение одно. Нет, правда, я был поражен. – Капитан выпил пива. В ту ночь, пан Бонди, я нашел в тех shells восемнадцать жемчужин. (...)

– Это самый лучший рассказ, какой я когда-либо слыхал, – прошептал пан Бонди.

– Вот видишь, братец! – обрадовано сказал капитан. – Днем я все это обмозговал. Я приручу и выдрессирую этих ящерок, и они будут носить мне жемчужницы. (...)

Капитан ван Тох рассказывал с таким пылом и увлечением, что волосы у него на затылке взъерошились.

– Ja, сэр, я дал такую клятву. С той поры я, брат, не имел ни минуты покоя. В Паданге я взял отпуск и послал господам в Амстердаме сто пятьдесят семь жемчужин – все, что мне натаскали мои зверьки. (...)

Но с топтыжками, сэр, с ящерками, можно бы сделать честный бизнес. Очень хорошее дело, пан Бонди.

Г. X. Бонди все происходящее казалось сном.

– Покупать у них жемчуг?

– Ja. Только в Девл-Бэе уже никакого жемчуга нет, а на других островах нет никаких топтыжек. В этом-то вся суть, братец.

Капитан И. ван Тох раздул щеки с победоносным видом.

– Это и есть то большое дело, которое я обмозговал. Послушай, – сказал он, тыча в воздух толстым пальцем. – Ведь этик ящерок стало гораздо больше с тех пор, как я взял их под защиту! Они могут, теперь обороняться. You see? А дальше их будет еще больше! Ну, так как же, пан Бонди? Разве это не замечательное предприятие?

– Я все еще не понимаю, – неуверенно произнес Г. X. Бонди, – что вы, собственно, имеете в виду, капитан?

– Ну, перевозить топтыжек на другие жемчужные острова, – выложил наконец капитан – Я заметил, что ящерки не могут сами переплывать открытое море в глубоких местах. Они немножко плавают, немного топают по дну, но на большой глубине для них слишком большое давление: они чересчур мягкие, понимаешь! Но если бы у меня было судно, в котором можно было бы устроить резервуар, такой бассейн с водой, то я мог бы перевозить их, куда хочу. Seе? И они искали бы там жемчуг, а я бы ездил к ним и привозил им ножи и гарпуны и всякие прочие вещи, в которых они нуждаются. Эти бедняжки там, в Девл-Бэе, так рас… распоросились… а?

– Расплодились.

– Ja, так расплодились, что им уже почти нечего жрать. Они едят мелких рыбешек, моллюсков и водяных жуков… Но могут жрать и картошку, и сухари, и всякие обыкновенные вещи. Этим можно било бы их кормить в резервуарах, на судне. А в подходящих местах, где не очень много людей, я пускал бы их в воду и устраивал бы там такие… Такие фермы для моих ящерок. Потому что я хотел бы, чтобы они могли прокормиться, эти зверьки. Они очень славные и умные, пан Бонди. Вот увидишь их, братец, сам скажешь: хэлло, captain, полезные у тебя зверьки. Ja. Люди ведь теперь с ума сходят по жемчугу, пан Бонди. Вот это и есть тот большой бизнес, что я придумал.

Г. Х Бонди бил в нерешительности.

– Мне очень жаль, капитан, – начал он, – но я, право, не знаю…

Лазурные глаза капитана. И. ван Тоха подернулись влагой.

– Это плохо, братец! А я бы тебе оставил все эти жемчужины, как… как залог за то судно. Сам я купить судно не могу. А я знаю очень подходящую посудину в Роттердаме. С двигателем Дизеля…

– Почему вы не предложили это дело кому-нибудь в Голландии?

Капитан покачал головой.

– Я, брат, знаю этих людей. С ними об этом говорить нельзя… А я, пожалуй, – задумчиво прибавил он, – возил бы на этом судне и другие вещи, всевозможные товары, и продавал бы их на тех островах. Да, я бы это мог. У меня там куча знакомств, пан Бонди. А при этом я мог бы иметь у себя на судне такие резервуары для моих ящерок…

– Гм, об этом еще можно подумать, – размышлял вслух Г. X. Бонди. – Дело в том, что как раз… Ну да, нам нужно искать новые рынки для нашей промышленности. Случайно я говорил об этом на днях с несколькими лицами… Я хотел бы купить один или два парохода, один для Южной Америки, а другой для восточных стран…

Капитан ожил.

– Вот за это хвалю, пан Бонди! Суда теперь страшно дешевы, можешь купить их хоть целую гавань… (...)

– Знаете что, капитан ван Тох, – сказал вдруг Г. X. Бонди, – зайдите ко мне через две недели. Мы возобновим тогда разговор о пароходе.

Captain ван Тох понял, как много значат эти слова. Покраснев от радости, он вымолвил только:

– А как ящерки – смогу я их возить на моем пароходе?

– Разумеется. Только… пожалуйста, никому о них ни слова. Люди подумают, что вы спятили… и я заодно с вами." (Продолжение следует)

.

ЧАПЕК: ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ - 3

Семиреченский лягушкозуб - Ranodon sibiricus

"Книга вторая. ПО СТУПЕНЯМ ЦИВИЛИЗАЦИИ

1. Пан Повондра читает газеты

Одни собирают почтовые марки, другие – первопечатные книги. Пан Повондра, швейцар в особняке Г. X. Бонди, долго не мог найти смысл жизни; много лет он колебался между увлечением древними гробницами и страстью к международной политике; и вдруг однажды вечером ему неожиданно открылось, чего именно недоставало ему до сих пор для полноты жизни. Великие открытия обычно приходят неожиданно…

В тот вечер пан Повондра читал газеты, пани Повондрова штопала Францику носки, а Францик делал вид, будто зубрит левые притоки Дуная. Было уютно и тихо.

– С ума сойти можно!… – проворчал пан Повондра.

– Что случилось? – спросила его пани Повондрова, вдевая нитку в иглу.

– Да все эти саламандры, – ответил Повондра-отец. – Вот здесь напечатано, что за последний квартал их было продано семьдесят миллионов штук.

– Это много, правда? – сказала пани Повондрова.

– Еще бы! Это, матушка, потрясающая цифра. Подумай только – семьдесят миллионов! – Пан Повондра покачал головой. – Люди, наверное, заработали на этом бешеные деньги. А какие работы затеваются! – прибавил он после минутного раздумья. – Вот здесь рассказывается, как повсюду лихорадочно строят новые земли и острова. Я тебе говорю, что теперь люди могут понаделать столько материков, сколько им заблагорассудится. Это, матушка, великое дело. Это, я тебе скажу, больший прогресс, чем открытие Америки.

Пан Повондра с минуту обдумывал свои слова.

– Новая историческая эпоха, понимаешь? – сказал он. – Да, матушка, мы живем в великие времена.

Снова наступило продолжительное молчание. Внезапно Повондра-отец энергичнее задымил своей трубкой.

– И подумать, что без меня ничего бы не было!

– Чего не было бы?

– Да торговли саламандрами. И «нового века». Если поразмыслить, то не кто иной, как я, пустил в ход все это дело.

Пани Повондрова подняла глаза от дырявого носка.

– Это как же понимать?

– А так, что я пустил тогда этого капитана к пану Бонди. Если бы я о нем не доложил, капитан в жизни не встретился бы с паном Бонди. Если бы не я, матушка, не вышло бы ничего. Ровно ничего.

– Капитан мог найти кого-нибудь другого, – заметила пани Повондрова.

Трубка Повондры-отца презрительно захрипела.

– Много ты понимаешь! На такую вещь способен только Г.X. Бонди. Да, уж он-то видит дальше, чем… не знаю кто. Другие увидели бы в этом только сумасбродство или подвох. Но пан Бонди – ого! У него, голубчика, есть нюх!…

Пан Повондра задумался.

– Этот самый капитан… как его… да, Вантох… на вид был самый обыкновенный человек. Такой добродушный толстяк… Другой швейцар сказал бы ему – куда, братец? Хозяина нет дома, и так далее. Но у меня словно какое-то предчувствие было, что ли. Доложу-ка я о нем, сказал я себе; мне, наверное, влетит от пана Бонди, но я возьму на себя грех, доложу. Я всегда говорю, у швейцара должно быть особое чутье. Иной раз позвонит какой-нибудь тип, выглядит как барон, а окажется агентом по продаже комнатных холодильников. А в другой раз явится толстяк – и смотри-ка, что в нем сидит!

– Надо уметь разбираться в людях, – сказал в заключение Повондра-отец. – Ты видишь, Францик, что может сделать человек, даже если он занимает скромное положение. Бери пример с меня и старайся всегда исполнять свой долг, как это делал я.

Пан Повондра торжественно и с чувством подтвердил свои слова кивком головы.

– Я мог бы не пускать капитана дальше порога и избавить себя от беготни по лестнице. Другой швейцар надулся бы и захлопнул дверь перед его носом. И тем самым сорвал бы такой замечательный всемирный прогресс. Помни, Францик, если бы каждый человек исполнял свой долг, на свете жилось бы как в раю! И слушай внимательно, когда с тобой говорит отец!

– Да, папочка, – буркнул Францик с несчастным видом.

Повондра-отец откашлялся.

– Дай-ка мне, матушка, ножницы. Надо бы вырезать это из газеты, чтобы оставить после себя какую-нибудь память.

Так пан Повондра начал собирать газетные вырезки о саламандрах. Его страсти коллекционера мы обязаны многими материалами, которые без него канули бы в бездну забвения. Он вырезывал и сохранял все, что находил в печати о саламандрах. Не станем скрывать, что после некоторых колебаний он научился по-мародерски расправляться в своем излюбленном кафе с газетами, в которых было какое-либо упоминание о саламандрах, и достиг при этом редкой, почти престидижитаторской виртуозности в искусстве незаметно выдирать из газеты нужный лист и засовывать его в карман под самым носом у обер-кельнера. Как известно, каждый коллекционер способен на воровство и даже на убийство, если речь идет о том, чтобы пополнить коллекцию новым экземпляром, и это нисколько не чернит его моральный облик.

Теперь его жизнь имела смысл, ибо это была жизнь коллекционера. Вечер за вечером он разбирал и перечитывал свои вырезки под снисходительным взглядом пани Повондровой, которая знала, что каждый мужчина – отчасти сумасшедший и отчасти ребенок; пусть лучше забавляется своими вырезками, чем ходит в пивную и играет в карты. Она даже очистила в комоде место для его коробок, которые он сам смастерил для своей коллекции. Можно ли требовать большего от жены и хозяйки?

Даже сам Г. X. Бонди был как-то раз изумлен энциклопедическими познаниями пана Повондры во всех вопросах, касающихся саламандр. Пан Повондра, немного стесняясь, признался, что собирает все, что было где-либо напечатано о саламандрах, и показал хозяину свои коробки. Г. X. Бонди добродушно похвалил его коллекцию. Да, только большие люди могут быть такими благосклонными, и только влиятельные люди умеют осчастливить других так, что это им не стоит ни гроша; большие господа вообще умеют устраиваться. Пан Бонди, например, просто-напросто распорядился, чтобы из канцелярии синдиката «Саламандра» Повондре посылали все вырезки о саламандрах, которые не стоило хранить в архиве. И счастливый, несколько удрученный Повондра ежедневно стал получать целые кипы документов на всех языках мира; из них особо благоговейное почтение внушали ему газеты, напечатанные славянскими или греческими буквами, а также еврейскими, арабскими, китайскими, бенгальскими, тамильскими, яванскими, бирманскими или тааликскими письменами.

– И подумать только, – говорил он, созерцая их, – что без меня ничего этого не было бы!

(...)

3. Пан Повондра опять читает газеты

Ни на ком так не заметен бег времени, как на детях. Где маленький Францик, которого мы (так недавно!) оставили над левыми притоками Дуная?

– Куда опять запропастился этот Францик? – ворчит пан Повондра, раскрывая свою вечернюю газету.

– Сам знаешь – как всегда… – отвечает пани Повондрова, склонившись над штопкой.

– Значит, отправился к своей девчонке, – сердито произносит Повондра-отец – Проклятый мальчишка! Едва тридцать лет исполнилось, а ни одного вечера дома не посидит!

– Одних носков сколько изнашивает, и все из-за беготни! – вздыхает пани Повондрова, натягивая еще один безнадежный носок на деревянный гриб. – Ну что тут поделаешь? – задумывается она над огромнейшей дырой на пятке, похожей своими очертаниями на остров Цейлон. – Прямо хоть выбрось! – критически рассуждает она, но после дальнейших стратегических размышлений решительно вонзает иглу в южное побережье Цейлона.

Настала уютная семейная тишина, столь дорогая сердцу Повондры-отца; только газета шуршит, да отвечает ей быстро продергиваемая нитка.

– Поймали его? – спрашивает пани Повондрова.

– Кого?

– Да того убийцу, который зарезал женщину.

– Очень мне нужен твой убийца, – возмущенно ворчит пан Повондра. – Вот тут как раз пишут, что между Японией и Китаем напряженные отношения. Это серьезное дело. Там всегда серьезные дела.

– Я думаю, его уже не поймают, – замечает пани Повондрова.

– Кого?

– Этого убийцу Когда кто-нибудь убивает женщину, его почти никогда не могут поймать.

– Японец-то недоволен, что Китай регулирует Желтую реку. Тут, брат, хитрая политика! Пока Желтая река творит всякие безобразия, в Китае то и дело бывают наводнения и голод, а это ослабляет китайца, понимаешь? Дай-ка мне ножницы, я это вырежу.

– Зачем?

– А тут написано, что в Желтой реке работает два миллиона саламандр.

– Это много, правда?

– Я думаю. Конечно, за них платит Америка; да, голубушка. И поэтому микадо хочет насадить туда своих саламандр. Эге-ге, смотри-ка!…

– Что случилось?

– Да вот «Пти паризьен» пишет, что Франция не может этого потерпеть. И правильно. Я бы тоже этого не потерпел.

– Чего бы ты не потерпел?

– Чтобы Италия расширяла остров Лампедузу. Это страшно важная стратегическая позиция, понимаешь? Итальянец мог бы угрожать Тунису. Так вот, «Пти паризьен». пишет, что итальянцы хотят устроить на Лампедузе первоклассную морскую крепость. Там у них есть, говорят, шестьдесят тысяч вооруженных саламандр… Это дело нешуточное. Шестьдесят тысяч – это, матушка, три дивизии. Я тебе говорю, на Средиземном море в один прекрасный день что-нибудь произойдет. Дай-ка, я вырежу.

Тем временем Цейлон исчезал под усердной рукой пани Повондровой и сократился уже приблизительно до размеров острова Родоса.

– И тут еще Англия, – рассуждает Повондра-отец, – у той тоже будут хлопоты. В палате общин говорят, что Великобритания отстает, мол, от других государств по части этих самых водных сооружений. Другие колониальные державы строят, мол, наперегонки новые побережья и континенты, а британское правительство из-за своего консервативного недоверия к саламандрам… Это действительно правда, матушка. Англичане страшно консервативны. Знавал я одного лакея из английского посольства, так, ей–богу, он ни разу не взял в рот нашей чешской тлаченки. У них, говорит, этого не едят, – ну, так и он тоже не будет есть. Я нисколько не удивлюсь, если другие государства их перегонят. – Пан Повондра с серьезным видом покачал головой. – А Франция расширяет свои берега у Кале. Теперь английские газеты поднимают крик, что Франция будет бомбардировать их через Ламанш, когда пролив сузится. Вот и получили! Могли сами расширить свои берега у Дувра и бомбардировать Францию.

– А для чего им бомбардировать? – спросила пани Повондрова.

– Ну, этого ты не поймешь. Это уже военные соображения. Я бы не удивился, если бы там вдруг что-нибудь стряслось. Там или где-нибудь в другом месте. Ясно, теперь из-за этих саламандр мировая ситуация совершенно изменилась, матушка. Совершенно!

– Ты думаешь, что может быть война? – встревожилась пани Повондрова. – Понимаешь… я насчет нашего Францика, как бы… ему не пришлось идти.

– Война? – переспросил Повондра-отец. – Мировая война, обязательно будет, чтобы государства могли поделить между собой море. Но мы останемся нейтральными. Кто-нибудь же должен оставаться нейтральным, чтобы поставлять другим оружие и все такое. Так-то!… – решил пан Повондра. – Но вы, бабы, ничего в этом не смыслите.

Пани Повондрова, сжав губы, быстрыми стежками заканчивала удаление острова Цейлона с пятки молодого пана Францика.

– И подумать только, – сказал Повондра-отец, с трудом скрывая свою гордость, – если бы не я, не было бы и всей этой грозной ситуации! Не проведи я тогда этого капитана к пану Бонди, вся история сложилась бы иначе. Другой швейцар не пустил бы его в дом, а я решил – возьму-ка я это на себя. А теперь смотри сколько хлопот у таких государств, как Англия или Франция! И еще неизвестно, что может из этого выйти… – Пан Повондра взволнованно задымил своей трубкой. – Так-то, золото мое! Газеты полны этими саламандрами. Тут вот опять… – Повондра-отец отложил трубку в сторону. – Пишут, что возле города Канкесантурай на Цейлоне саламандры напали на какую-то деревню; туземцы будто бы незадолго до этого убили несколько саламандр. «Были вызваны полиция и взвод туземных войск, – прочитал вслух пан Повондра, – после чего завязалась регулярная перестрелка между саламандрами и людьми. Среди солдат было несколько раненых…» – Повондра-отец положил газету. – Это мне не нравится, матушка.

– Почему? – удивилась пани Повондрова, заботливо и удовлетворенно постукивая ножницами по тому месту, где был раньше остров Цейлон. – Тут ведь ничего такого нет!

– Не знаю, – произнес Повондра-отец и взволнованно заходил по комнате. – Но это мне совсем не нравится. Нет, это мне не по душе. Перестрелка между людьми и саламандрами – это уж слишком.

– Наверное, саламандры только защищались, – успокоительно сказала пани Повондрова и отложила носки в сторону.

– В том-то и дело, – беспокойно проворчал пан Повондра. – Если эти твари начнут вдруг стрелять – будет плохо. Это они первый раз такое сделали. Чорт, это мне не нравится! – Пан Повондра остановился в раздумье. – Не знаю… но, может быть, мне все-таки не следовало пускать этого капитана к пану Бонди!…

(...)

Книга третья. ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ

8. Вождь саламандр предъявляет требования

(...) Двадцатого ноября около часа ночи радиослушатели в большей части Европы отметили сильные помехи в эфире, как если бы начала работать какая-то новая, необычайно мощная передаточная станция. Они нашли ее на волне двести три метра: был слышен какой-то гул, похожий на шум машин или морских волн; в этот протяжный бесконечный рокот внезапно ворвался страшный, скрипучий голос; все описывали его одинаково: глухой, квакающий, как бы искусственный голос, к тому же невероятно усиленный мегафоном; этот лягушечий голос возбужденно кричал:

Алло, алло, алло! Будет говорить Вождь Саламандр! Алло, будет говорить Вождь Саламандр! Люди, прекратите всякое радиовещание! Прекратите ваше радиовещание! Алло, будет говорить Вождь Саламандр!

Затем другой странно глухой голос спросил:

– Готово?

– Готово!

Послышался треск, какой бывает от разрядов высокого напряжения и новый, неестественно приглушенный голос произнес:

Внимание! Внимание! Внимание! Алло! Начинаем!

И тогда среди ночной тишины раздался хриплый, утомленный и повелительный, как у командира, голос.

– Алло, вы, люди! В Луизиане, Цзянсу, Сенегамбии!. Сожалеем о человеческих жертвах. Мы не хотим причинять вам напрасный вред. Мы только хотим, чтобы вы эвакуировали морские побережья в тех местах, которые мы вам заранее укажем. Если послушаетесь, избежите тяжких бедствий. Впредь будем сообщать вам не менее чем за две недели, в каком именно месте мы намерены расширить наше море. Пока мы производили только технические испытания. Ваши взрывчатые вещества вполне оправдали себя. Благодарим за них.

Алло, вы, люди! Сохраняете спокойствие. У нас нет никаких враждебных замыслов против вас. Но нам нужно для жизни больше воды, больше берегов, больше отмелей. Нас слишком много. Нам уже не хватает места на ваших побережьях. Поэтому мы должны взламывать ваши континенты. Мы превратим их в острова и бухты. Таким путем общая длина береговых линий всего мира увеличится в пять раз. Мы будем сооружать новые отмели. Мы не можем жить в глубоких водах. Ваши континенты понадобятся нам как материал для засыпания глубоких мест. Мы ничего не имеем против вас, но нас слишком много. Вы можете пока перебраться во внутренние области. Можете укрыться в горах. Горы пойдут на слом в последнюю очередь.

Вы хотели, чтобы нас было больше. Вы распространили нас по всему свету. Получайте же, что хотели. Мы хотим поладить с вами добром. Вы будете доставлять нам сталь для наших сверл и кирок. Будете доставлять нам взрывчатые вещества. Будете доставлять нам торпеды. Будете работать для нас. Без вас мы не могли бы ломать старые континенты. Алло, вы, люди! От имени всех саламандр мира Вождь Саламандр предлагает вам сотрудничество. Вы будете вместе с нами разрушать ваш мир. Мы обещаем вам благодарность.

Напряженный хриплый голос умолк, и снова был слышен прежний гул не то машин, не то моря.

– Алло, алло, вы, люди, – опять раздался скрипучий голос. – передаем для вас легкую музыку в вашей граммофонной записи. Сейчас будет исполнен Марш тритонов из художественного фильма «Посейдон».

Газеты, конечно, объявили эту ночную передачу «грубой и неуклюжей мистификацией» со стороны какой-то нелегальной радиостанции. Тем не менее в следующую же ночь миллионы людей сидели у своих приемников, ожидая, не раздастся ли вновь вчерашний страшный, настойчивый, скрипучий голос. Он раздался ровно в час ночи, сопровождаемый сильным гулом волн.

– Добрый вечер, вы, люди! – весело заквакал он. – В начале передачи мы запустим для вас граммофонную пластинку – танец саламандр из вашей оперетки «Галатея».

Когда замолкла шумная, непристойная музыка, снова заскрипел тот же противный, чему-то радующийся голос:

– Алло, вы, люди! Только что потоплена торпедой английская канонерка «Эребус», которая пыталась уничтожить нашу радиостанцию в Атлантическом океане. Экипаж погиб. Алло, вызываем английское правительство. Пароход «Аменхотеп» из Порт-Саида отказался сдать нам в нашем порту Макаллаху заказанные нами взрывчатые вещества. Он якобы получил приказ приостановить дальнейшую доставку. Пароход потоплен. Советуем английскому правительству отменить по радио свой приказ не позже двенадцати часов завтрашнего дня; в противном случае будут потоплены пароходы «Виннипег», «Манитоба», «Онтарио» и «Квебек», следующие с грузом зерна из Канады в Ливерпуль. Алло! Вызываем французское правительство. Отзовите крейсеры, которые идут в Сенегамбию. Нам еще надо расширить вновь образовавшуюся там бухту. Вождь Саламандр приказал передать обоим правительствам его непременное желание установить с ними самые дружественные отношения. Передача сообщений закончена. Передаем ваш романс «Саламандрия» (эротический вальс) в граммофонной записи.

На следующий день в полдень к юго-западу от Мизен-Хед были потоплены пароходы «Виннипег», «Манитоба», «Онтарио» и «Квебек». Волна панического ужаса захлестнула весь мир. Вечером британское радио сообщило, что правительство его величества запретило поставлять саламандрам какие бы то ни было продовольственные продукты, химикалии, машины, оружие и металлы. (Окончание следует)

.

ЧАПЕК: ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ - 4

Книга третья. ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ

10. Пан Повондра берет вину на себя

Кто бы мог подумать, что столько лет прошло, столько воды утекло! Вот и наш пан Повондра уже не служит швейцаром в доме Г. X. Бонди; теперь он, как говорится, почтенный старец, который может спокойно пожинать плоды своей долгой и хлопотливой жизни в виде маленькой пенсии; но разве может хватить каких-нибудь двух-трех сотняжек при теперешней военной дороговизне! Хорошо еще, что время от времени можно удить рыбу; и вот сидит пан Повондра в лодке с удочкой и смотрит: сколько этой воды утекает за день – и откуда ее столько берется! Иной раз на удочку попадается плотва, а когда и окунь; вообще рыбы стало больше, вероятно потому, что реки теперь короче. Окунь – тоже вещь неплохая; правда в нем много костей, но мясо у него вкусное, особенно если наделать из него фрикадельки. А уж мамаша умеет их приготовить!… Пан Повондра не подозревает, что мамаша, разводя огонь под его окунями, пускает на растопку те вырезки, которые он когда-то собирал и сортировал по коробкам. Правда, пан Повондра забросил свою коллекцию, когда перешел на пенсию; зато он устроил себе аквариум, в котором, вместе с золотыми рыбками, держит крохотных тритонов и саламандр; он целыми часами наблюдает, как они неподвижно лежат в воде или вылезают на берег, который он устроил для них из камней, а потом покачает головой и скажет: «Кто бы, матушка, мог подумать!» Но человек не может удовлетвориться одним созерцанием; и поэтому пан Повондра и занялся рыболовством. Что делать, мужчинам всегда нужно какое-нибудь занятие, снисходительно думает мамаша Повондрова. Это лучше, чем шататься по пивным да заниматься политикой.

Да, правда, много, очень много воды утекло. Вот и Францик – уже не школьник, изучающий географию, и не молодой вертопрах, изнашивающий носки в погоне за суетными развлечениями. Теперь он тоже солидный человек; служит, слава богу, младшим чиновником на почте; не зря он, значит, так усердно изучал географию. «Из малого будет толк, – думает о нем пан Повондра, спускаясь в своей лодочке вниз по реке к мосту Легионов. – Сейчас он придет сюда; сегодня воскресенье, и он свободен от службы. Возьму его в лодку, и поедем с ним вверх, к выступу Стршелецкого острова; там рыба клюет лучше; Францик расскажет мне, что новенького в газетах. А потом пойдем домой, на Вышеград, и сноха приведет обоих детей…» Пан Повондра на мгновение отдался тихому довольству счастливого дедушки. «Да, через год Марженка в школу пойдет, – мечтал он, – а маленький Францик, внучек, весит уже тридцать кило…» Пана Повондру с глубоким удовлетворением чувствует, что все в порядке, в прекрасном и полном порядке.

А вон, у самой воды уже стоит сын и машет ему рукой. Пан Повондра направил лодку к берегу.

– Ну, наконец-то пришел, – укоризненно говорит он. – Осторожнее, не упади в воду!

– Клюет? – спрашивает сын.

– Плохо, – ворчит старик. – Поедем вверх, что ли.

Какое славное воскресенье! Еще не настал тот час, когда всякие лодыри и сумасшедшие толпами валят домой после футбола и прочих глупостей. В Праге пусто и тихо; немногие прохожие, которые изредка показываются на набережной или на мосту, никуда не спешат и шагают чинно и степенно. Это хорошие, благоразумные люди, они не собираются гурьбой у парапета, не смеются над влтавскими рыболовами.

Повондру–отца снова охватывает приятное ощущение благополучия и порядка.

– Что нового в газетах? – спрашивает он с отцовской строгостью.

– В общем, ничего, папаша, – отвечает сын. – Вот только, что саламандры уже до Дрездена докопались.

– Стало быть, немцу каюк, – констатирует старый Повондра, – А знаешь, Францик, странный народ были эти немцы. Культурный – но странный. Знавал я одного немца, он шофером служил на фабрике; и такой это был грубый человек, этот немец! Но машину содержал в порядке, что верно то верно… Ишь, значит, уж и Германия исчезла с лица земли, – продолжал рассуждать Повондра. – А шуму сколько поднимала! Ужас, да и только: всё-то у них армия, всё солдаты… Да нет, против саламандр и немец не устоит. Я-то знаю этих саламандр. Помнишь, я их тебе показывал, когда ты вот таким был?

– Смотрите, папаша, клюет, – сказал сын.

– А, это просто малек, – проворчал старик и шевельнул удочкой.

«Вот как, значит, и Германия туда же, – думал он. – Да, теперь уж ничему не удивишься. А сколько раньше крику было, когда саламандры топили какую-нибудь страну! Пусть это была всего лишь какая то там Месопотамия или Китай – а все газеты только об этом и писали. Теперь-то уж спокойнее стали, – меланхолично размышлял Повондра, поглядывая на свою удочку. – Привыкает человек, что поделать. До нас не дошло, и ладно; только бы дороговизны такой не было! К примеру, сколько теперь просят хотя бы за кофе… Правда, Бразилия тоже исчезла под волнами. Нет, все-таки сказывается на рынке, когда затапливают такой кусок земли!»

Поплавок пана Повондры тихо покачивается на мелких волнах. А старик вспоминает – сколько стран уже затопили саламандры! И Египет под море ушел, и Индия, и Китай. Подумать только – Черное море достигает теперь северного полярного круга – батюшки, воды-то сколько! Да уж, что ни говори, порядком обглодали наши материки эти твари. Хорошо еще, что дело у них не так скоро подвигается…

– Так ты говоришь, саламандры уже у Дрездена? – прервал молчание Повондра-отец.

– В шестнадцати километрах. Почти вся Саксония уже под водой.

– Я был там как-то с паном Бонди, – заметил Повондра. – Богатейшая земля, Францик, а не сказать, чтобы у них там хорошее питание было. А в общем, славный народ, куда лучше пруссаков. Да нет, и сравнить нельзя.

– Пруссии тоже больше нет.

– И ничего удивительного, – процедил старик. – Не люблю я пруссаков. Зато французу теперь хорошо, когда немца не стало. Вздохнет теперь свободнее.

– Да не очень, папаша, – возразил Францик. – Недавно было в газетах: добрая треть Франции уже под водой.

– Ох-ох-хо, – вздохнул старик. – У нас, то есть у пана Бонди, был один француз, слуга. Жаном звали. Бабник был – срам один. Оно, понимаешь, к добру-то не ведет, легкомыслие это.

– Зато в десяти километрах от Парижа они разбили саламандр, – сообщил Францик. – У тех, говорят, там много подкопов было наделано, они и взорвали все. Два армейских корпуса саламандр уложили.

– Это верно, француз, он всегда добрый солдат был, – с видом знатока согласился Повондра. – Наш-то, Жан, тоже спуску не любил давать. И не пойму, откуда в нем что бралось. Духами от него разило, как из парфюмерной лавки, но уж когда он дрался, то дрался на совесть. Только два корпуса саламандр – это маловато, – задумался Повондра-старший. – Строго говоря, люди умели лучше воевать с людьми. И не так долго это у них тянулось. А с саламандрами возятся уже двенадцать лет, а все ни с места, все, вишь, готовят более выгодные позиции… Вот в мои молодые годы – какие битвы бывали! К примеру, тут три миллиона солдат, и там три миллиона солдат, – старик жестикулировал так энергично, что лодка сильно раскачивалась, – и вдруг как бросятся друг на друга! А это и на войну-то не похоже, – сердито закончил Повондра. – Имеешь дело с одними бетонными дамбами, а вот в штыки подняться – куда!

– Да не могут люди столкнуться с саламандрами, папаша, – отстаивал молодой Повондра современный способ ведения воины. – Нельзя же идти в штыковую атаку под воду!

– В том-то и дело, – презрительно буркнул старик. – Им друг друга не достать. А пусти-ка ты людей на людей – рот разинешь, чего они натворят! Да что вы знаете о войне!…

– Лишь бы она не перекинулась сюда, – несколько неожиданно произнес Францик – Знаете, когда имеешь детей…

– Это как это – сюда? – чуть ли не с возмущением воскликнул старик. – К нам, в Прагу, что ли?

– Вообще к нам, в Чехию, – озабоченно уточнил Повондра-сын. – Я думаю: если они уже под Дрезденом…

– Ишь ты, умник! – упрекнул его отец. – Да как же они до нас доберутся? Через наши горы-то?

– Да хотя бы по Лабе… А потом по Влтаве…

Отец Повондра возмущенно фыркнул.

– Скажешь тоже – по Лабе! Разве что до Подмокл долезут, но не дальше. Там, братец, сплошь горы да камни. Я там был. Нет, нет, сюда саламандрам не пройти, у нас положение хорошее. У швейцарцев тоже неплохо. А знаешь, это ведь замечательно выгодно, что у нас нет никаких морей! Кто нынче морями владеет – несчастный тот человек.

– Но ведь море теперь доходит до Дрездена…

– Там – немцы, – оборвал сына Повондра. – Это уж их дело. А к нам саламандры, конечно, не доберутся. Для этого им пришлось бы убрать те горы; ты понятия не имеешь, какая это работа!

– Подумаешь – работа… – возразил, нахмурившись, молодой Повондра. – Им на это раз плюнуть! Вы же знаете, что в Гватемале они потопили целый горный хребет.

– То другое дело, – решительно заявил старик. – Не говори глупостей. Францик! То в Гватемале, а то у нас. Здесь совсем другие условия.

Молодой Повондра вздохнул.

– Ладно, папаша, пусть будет по-вашему. Но как подумаешь, что эти твари потопили уже около пятой части всей земной суши…

– Только у моря, дурачок, а больше нигде. Ничего ты не смыслишь в политике. Те государства, что расположены у моря, ведут с ними войну, а мы нет. Мы – нейтральное государство, как же они могут на нас напасть? Понял? И помолчи, пожалуйста: из-за тебя я ничего не поймаю.

Над рекой стояла тишина. На поверхность Влтавы уже падали узкие длинные тени деревьев Стршелецкого острова. На мосту звенел трамвай, по набережной разгуливали няньки с колясочками и благопристойные, одетые по-воскресному люди.

– Папа… – как-то по-детски прошептал молодой Повондра.

– Ну, что?

– Это не сом, вон там?

– Где?

Из воды, как раз напротив Национального театра, высовывалась большая черная голова, медленно продвигавшаяся против течения.

– Это сом? – повторил Повондра-младший.

Старик выронил удочку.

– Это? – пробормотал он, указывая дрожащим пальцем. – Это?

Черная голова скрылась под водой.

– Это был не сом, Францик, – сказал старик каким-то чужим голосом. – Пойдем домой. Это конец.

– Какой конец?

– Саламандра. Значит, они уже добрались сюда. Пойдем домой… – повторил старик, неверными руками собирая свою удочку. – Это конец.

– Вы весь дрожите, – испугался Францик. – Что с вами?

– Пойдем домой, – взволнованно бормотал старик, и подбородок у него жалобно вздрагивал. – Мне холодно!… Мне холодно… Этого только недоставало! Понимаешь, теперь конец. Значит, они уже добрались сюда. Господи, как холодно! Пойдём домой…

Молодой Повондра внимательно посмотрел на него и схватился за весла.

– Я вас провожу, папочка, – сказал он тоже каким-то не своим голосом и сильными ударами весел погнал лодку к острову. – Бросьте, я сам ее привяжу.

– Отчего это так холодно? – удивлялся старик, стуча зубами.

– Я вас поддержу, папа. Да идемте же, – уговаривал сын, подхватывая старика под руку. – Наверное, вы простыли на реке. А то был просто гнилой пень.

Старик дрожал как лист.

– Да, гнилой пень… Будешь мне рассказывать! Я лучше знаю, что такое саламандры. Пусти!

Повондра–младший сделал то, чего не делал еще ни разу в жизни: подозвал такси.

– На Вышеград, – сказал он и усадил отца в машину. – Я вас отвезу, папа. Поздно уже.

– Еще бы не поздно, – стучал зубами Повондра-отец. – Слишком поздно. Это конец, Францик. Это был не гнилой пень. Это они.

Дома, на лестнице, молодому Повондре пришлось почти нести старика на руках.

– Мама, постелите, – быстро прошептал он в дверях. – Надо папашу уложить, он у нас расхворался.

И вот Повондра-отец лежит под пуховиком; нос его как-то странно торчит на лице, а губы что-то жуют и невнятно бормочут; каким старым он кажется, каким старым! Сейчас он немного утих…

– Лучше вам, папа?

В ногах постели плачет и сморкается в передник мамаша Повондрова; сноха растапливает печь, а дети, Францик и Марженка, уставились широко открытыми глазами на дедушку, словно не узнавая его.

– Не позвать ли доктора, папаша?

Повондра– отец смотрит на детей и что-то шепчет.

Вдруг по щекам у него покатились слезы.

– Вам что-нибудь нужно, папаша?

– Это я, это я, – шепчет старик. – Так и знай, это я во всем виноват. Если бы я тогда не пустил капитана к пану Бонди, ничего бы не случилось…

– Да ведь ничего же и не случилось, папа, – успокаивает его молодой Повондра.

– Ты пораскинь мозгами, – бормочет старик, – ведь это конец, понимаешь? Конец света. Теперь и сюда придет море, раз саламандры уже здесь… И это все наделал я, не нужно было пускать капитана… Пусть люди узнают когда-нибудь, кто виноват во всем этом.

– Ерунда, – непочтительно возразил сын. – Выбросьте это из головы, папаша. Это сделали все люди. Это сделали правительства, сделал капитал. Все хотели иметь побольше саламандр. Все хотели на них заработать. Мы тоже посылали им оружие и всякое такое… Мы все виноваты.

Повондра– отец беспокойно заворочался.

– Прежде море было везде, и опять будет то же самое. Это конец света. Мне как-то говорил один человек, что и здесь, на том месте, где Прага, тоже когда-то было морское дно… Наверно, и тогда это сделали саламандры. Понимаешь, не надо мне было докладывать об этом капитане. Какой-то голос говорил мне все время: «Не докладывай», но я подумал, – может, капитан даст мне на чаек… А он и не дал. И вот так, за здорово живешь, человек погубил весь мир… – Старик проглотил слезы. – Я знаю, я хорошо знаю, что нам пришел конец. И я знаю, что все это сделал я…

– Дедушка, не хотите ли чайку? – участливо спросила молодая Повондрова.

– Я хотел бы только, – прошептал старик, – я хотел бы только, чтобы внуки простили мне мою вину …

Скелет ископаемой саламандры

11. Автор беседует сам с собой

– И ты это так и оставишь? – вмешался тут внутренний голос автора.

– Что именно? – несколько неуверенно спросил писатель.

– Так и оставишь пана Повондру умирать?

– Видишь ли, – защищался автор, – я сам неохотно делаю это, но… В конце концов пан Повондра немало пожил на свете, ему сейчас, скажем, далеко за семьдесят…

– И ты оставишь его переживать такие душевные муки? И не скажешь ему: дедушка, дело не так уж плохо; мир не погибнет от саламандр, и человечество спасется; вы только погодите немного и доживете до этого… Послушай, неужели ты ничего не можешь сделать для него?

– Ну, я пошлю к нему доктора, – предложил автор. – У старика, вероятно, нервная лихорадка; в его возрасте это может осложниться воспалением легких, но надо надеяться, что он поправится; он еще будет качать Марженку на коленях и расспрашивать, чему ее учили в школе… Счастливая старость? Пожалуйста! Пусть у старика будет счастливая старость!

– Хорошенькое счастье!… – насмешливо возразил внутренний голос. – Он будет прижимать к себе ребенка старческими руками и бояться, да, брат, бояться, что и Марженке в один прекрасный день придется бежать, спасаясь от клокочущей воды, которая неотвратимо заливает весь мир; охваченный ужасом, он насупит свои косматые брови и будет шептать: «Это я сделал, Марженка, это я…»

– Слушай, ты в самом деле хочешь дать погибнуть всему человечеству?

Автор нахмурился.

– Не спрашивай, чего я хочу. Уж не думаешь ли ты, что это по моему желанию рушатся континенты, что это я хотел такого конца? Это простая логика событий; что же я могу поделать? Я уже сделал всё, что было в моих силах. Я своевременно предупреждал людей; ведь Икс – это отчасти был я. Я взывал: не давайте саламандрам оружия и взрывчатых веществ, прекратите свои грязные сделки с саламандрами и так далее – но ты уже знаешь, подействовало ли это на людей… Все приводили тысячи безусловно правильных экономических и политических доводов, утверждая, что иначе поступать нельзя. Я не политик и не экономист; я не мог их переубедить. Что делать, по-видимому, мир должен погибнуть; но по крайней мере это произойдет на основании общепризнанных экономических и политических соображений; по крайней мере это совершится с благословения науки, техники и общественного мнения, причем будет пущена в ход вся человеческая изобретательность! Никакой космической катастрофы, но исключительно лишь интересы государственные и экономические, соображения престижа и всё тому подобное… Против этого ничего не поделаешь.

Внутренний голос помолчал с минуту.

– И не жалко тебе человечества?

– Постой, не торопись! Ведь не все человечество обязательно погибнет. Саламандрам нужно только побольше берегов, чтобы жить и откладывать свои яйца. Они, наверное, нарежут сушу, как лапшу, чтобы берегов было как можно больше. На этих полосках земли останутся, скажем, какие-то люди, не так ли! И будут изготавливать металлы и другие вещи для саламандр. Ведь саламандры не могут сами работать с огнем, понимаешь?

– Значит, люди будут служить саламандрам?

– Да, если хочешь, назови это так. Они просто будут работать на фабриках и заводах, как и сейчас. У них только переменятся хозяева.

– Ну а человечества тебе не жалко?

– Оставь меня, пожалуйста, в покое! Что же я могу сделать? Ведь люди сами этого хотели; все хотели иметь саламандр; этого хотели торговля, промышленность и техника, хотели политические деятели и военные авторитеты… Вот молодой Повондра говорит: все мы виноваты. Еще бы мне не жалко человечества! Но больше всего мне было жалко его, когда я видел, как оно само неудержимо стремится в бездну. Прямо плакать хотелось. Кричать и махать обеими руками, как если бы ты увидел, что поезд идет по поврежденной колее. Теперь уж дела не поправишь. Саламандры будут размножаться дальше, будут все больше и больше дробить старые континенты на мелкие кусочки. Вспомни только, Вольф Мейнерт доказывал, что люди должны уступить место саламандрам; и только саламандры создадут счастливый, целостный и однородный мир…

– Сказал тоже – Вольф Мейнерт! Вольф Мейнерт – интеллигент. Разве есть что-нибудь настолько пагубное, страшное и бессмысленное, чтобы не нашлось интеллигента, который захотел бы с помощью такого средства возродить мир? Нет, брось, пожалуйста! Ты не знаешь, что делает сейчас Марженка?

– Марженка? Думаю, играет в Вышеграде. Веди себя смирно, сказали ей, дедушка спит. Ну, и она не знает, чем заняться, и ей ужасно скучно…

– Так что же она делает?

– Не знаю. Скорее всего, пробует кончиком языка достать кончик носа.

– Вот видишь! И ты готов допустить нечто вроде нового всемирного потопа?

– Да отстань ты от меня! Разве я могу творить чудеса? Пусть будет что будет. Пусть события идут своим неумолимым ходом! И даже есть некоторое утешение в том, что все происходящее свершается в силу своей собственной внутренней необходимости и закономерности.

– А саламандр никак нельзя остановить?

– Никак. Их слишком много. Им нужно жизненное пространство.

– А нельзя ли, чтобы они как-нибудь вымерли? Допустим, среди них начнется какая-нибудь эпидемия или вырождение…

– Слишком дешево, братец. Неужели природа вечно должна исправлять то, что напортили люди? Значит, ты тоже не веришь, что они могут сами себе помочь? Вот видишь, вот видишь! Вы всегда хотите иметь в запасе надежду, что кто-нибудь или что-нибудь спасет вас! А я тебе вот что скажу: знаешь ли ты, кто даже теперь, когда пятая часть Европы уже потоплена, все еще доставляет саламандрам взрывчатые вещества, торпеды и сверла? Знаешь, кто днем и ночью лихорадочно работает в лабораториях над изобретением еще более эффективных машин и веществ, предназначенных разнести мир вдребезги? Знаешь, кто ссужает саламандр деньгами, кто финансирует Конец Света, весь этот новый всемирный потоп?

– Знаю. Наши предприниматели. Наши банки. Наши правительства.

– То-то же. Были бы только саламандры против людей – тогда еще, наверное, что-нибудь можно было придумать; но люди против людей – с этим, брат, ничего не поделаешь.

– Погоди-ка!… Люди против людей… Мне пришло в голову… Ведь в конце концов могли бы быть и саламандры против саламандр!

– Саламандры против саламандр? Как ты себе это представляешь?

– Предположим, что саламандр станет слишком много и они передерутся между собой из-за какого-нибудь куска побережья, бухты или еще чего-нибудь в этом роде; потом предметом распри станут все более и более обширные побережья; и в конце концов им придется воевать друг с другом за господство над всеми морскими берегами, не так ли? Саламандры против саламандр! Скажи-ка сам, разве не к этому ведет логика истории?

– Да нет же, это не годится. Саламандры не могут воевать против саламандр. Это противоречит природе. Ведь саламандры – это один род.

– Люди тоже один род. А, как видишь, это им нисколько не мешает. Один род, а смотри – из-за чего только они не воюют! Сражаются даже не за место под солнцем, а за могущество, за влияние, за славу, за престиж, за рынки и уж не знаю, за что еще! Почему бы и саламандрам не начать между собою войну, скажем, ради престижа?

– Зачем им это? Ну, скажи пожалуйста, что им это даст?

– Ничего, разве только то, что одни временно имели бы больше берегов и были бы более могущественны, чем другие. А через некоторое время наоборот…

– Да к чему им это могущество? Ведь они все одинаковы, все – саламандры; у всех одинаковый скелет, все одинаково противны и одинаково стандартны… Зачем же им убивать друг друга? Скажи сам, во имя чего им воевать между собой?

– Ты их только не трогай, а уж причина найдется. Вот смотри-ка: здесь европейские саламандры, а там африканские; тут разве лишь чорт помешает, чтобы в конце концов одни не захотели быть чем-то большим, чем другие! Ну, и пойдут доказывать свое превосходство во имя цивилизации, экспансии или чего-нибудь еще; всегда найдутся какие-нибудь идеологические, политические соображения, в силу которых саламандры одного побережья обязательно станут резать саламандр другого побережья. Саламандры столь же цивилизованны, как и мы, и у них не будет недостатка в политических, экономических, юридических, культурных и всяких других аргументах.

– И у них есть оружие! Не забудь, что вооружения у них чудовищные!

– Да, оружия у них хоть отбавляй. Вот видишь! Разве они не могут научиться у людей делать историю?

– Постой, погоди минутку! (Автор вскочил и забегал по кабинету.) Это правда! Было бы чертовски странно, если бы они не додумались до этого! Теперь я понимаю. Достаточно только взглянуть на карту мира… Черт подери, где бы взять какую-нибудь карту мира?

– Я представляю ее себе.

– Ну, ладно. Вот, значит, здесь Атлантический океан со Средиземным и Северным морями. Тут Европа, а вот тут Америка. Это – колыбель культуры и современной цивилизации. И где-то здесь потонула древняя Атлантида…

– А теперь саламандры грозят потопить новую.

– Правильно. Ну, а вот здесь Тихий и Индийский океаны. Древний таинственный Восток. Колыбель человечества, как его называют. Здесь, где-то на восток от Африки, затонула мифическая Лемурия. Вот Суматра, а немного западнее…

–…островок Танамаса. Колыбель саламандр.

– Да. И там владычествует Король Саламандр, духовный глава саламандр. Там еще живут топтыжки капитана ван Тоха, исконные, тихоокеанские, полудикие саламандры. Восток, бесспорно, принадлежит им, понимаешь? Вся эта область называется теперь Лемурией, а та, другая область, цивилизованная, европеизированная и американизированная, современная и технически зрелая, – это Атлантида. Там теперь диктаторствует Вождь Саламандр – великий завоеватель, техник и солдат, Чингис-хан саламандр и взломщик континентов. Любопытнейшая личность.

– Слушай, а он в самом деле саламандра?

– Нет. Вождь Саламандр – человек. Его настоящее имя – Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем.

– Ах, вот оно что!…

– Ну да. Конечно. То-то и оно. Итак, значит, Атлантида и Лемурия. Такое разделение объясняется причинами географическими, административными, культурными…

– И национальными. Не забывай национальных причин: лемурские саламандры говорят на «пиджин-инглиш», а атлантские – на «бэзик-инглиш».

– Ну, ладно. С течением времени атланты проникают через бывший Суэцкий канал в Индийский океан…

– Ясно. Классический путь на Восток.

– Верно. Наоборот, лемурские саламандры огибают мыс Доброй Надежды и устремляются на западный берег бывшей Африки. Они утверждают, что в состав Лемурии входит вся Африка.

– Разумеется.

– Лозунг гласит: «Лемурия – лемурам! Долой инородцев!» и тому подобное. Между атлантами и лемурами растет пропасть взаимного недоверия и наследственной вражды. Смертельной вражды.

– Другими словами, они превращаются в нации.

– Да. Атланты презирают лемуров и называют их «грязными дикарями»; а лемуры фанатически ненавидят атлантских саламандр и видят в них западных дьяволов и осквернителей древней, чистой, исконной саламандренности. Вождь Саламандр домогается концессий на лемурских берегах якобы в интересах экспорта и цивилизации. Почтенный старец Король Саламандр волей-неволей вынужден согласиться; дело в том, что его вооружения хуже. В заливе Тигра, недалеко от того места, где некогда был Багдад, произойдет вспышка: туземные лемуры нападут на атлантскую концессию и убьют двух офицеров, якобы оскорбивших национальные чувства лемуров. В результате…

– Начнется война. Естественно.

– Да, начнется мировая война саламандр против саламандр.

– Во имя культуры и права.

– И во имя истинной саламандренности. Во имя национальной славы и величия. Лозунг будет: «Мы или они». Лемуры, вооруженные малайскими крисами и кинжалами йогов, устроят беспощадную резню атлантов, пролезших в Лемурию; в ответ на это более прогрессивные, получившие европейское образование атланты отравят лемурские моря химическими ядами и культурами смертоносных бактерий, причем с таким успехом, что будет зачумлен весь мировой океан. Моря будут заражены искусственно культивированной лягушачьей чумой. А это, брат, конец. Саламандры погибнут.

– Все?

– Все до единой. Это будет вымерший вид. От них останется только старый энингенский отпечаток Andrias'a Scheuchzeri.

– А что же люди?

– Люди? Ах да, правда… Люди… Ну, они начнут понемногу возвращаться с гор на берега того, что останется от континентов; но океан еще долго будет распространять зловоние разлагающихся трупов саламандр. Постепенно континенты опять начнут расти благодаря речным наносам; море шаг за шагом отступит, и все опять примет почти тот же вид, что и прежде. Возникнет новый миф о всемирном потопе, который был послан богом за грехи людей. Появятся и легенды о затонувших странах, которые были якобы колыбелью человеческой культуры; будут, например, рассказывать предания о какой-то Англии, или Франции, или Германии…

– А потом?

– Этого уже я не знаю…"

.