БЕТТЕЛЬХЕЙМ: ЛЮДИ В НАЦИСТСКОМ КОНЦЛАГЕРЕ - 5

Концлагерь Освенцим теперь

Окончание. Перепост без исправлений. Мои пояснения - (курсивом в скобках). Неизбежные комментарии - позднее, чтобы не мешать восприятию текста

*  *  *

Концлагерь Заксенхаузен теперь. Декоративная надпись: "Работа освобождает" воспроизводит оригинальную вывеску на воротах концлагеря, которая не сохранилась

Бруно Беттельхейм:

"ЛЮДИ В КОНЦЛАГЕРЕ

Анонимность

Не привлекать внимание, быть незаметным – один из основных способов выживания в лагере. Но именно этот способ более, чем какой‑либо другой, помогал СС «вывести» массу по‑детски покорных, легко управляемых существ.

Подчинение всем командам и запретам было несовместимо с выживанием в лагере. Все время что‑то приходилось нарушать, но не попадаться. Это правило довольно быстро усваивали все заключенные, но его же внушала СС. Снова и снова все эсэсовцы, начиная с коменданта лагеря, повторяли: «Не смей выделяться», «не смей попадаться мне на глаза». Таким образом, традиционных добродетелей «хорошего» ребенка типа – «видим, но не слышим» – было недостаточно. Заключенный должен был стать «еще более ребенком»: его не только не должно быть слышно, но и не видно. Ему настолько нужно было слиться с массой, в такой степени лишиться индивидуальности, чтобы ни на миг не выделиться из толпы.

Случаев, подтверждающих пользу такого поведения, было множество.

Например, во время утреннего построения начальники помещений и блоков, и еще хуже СС, вымещали свою злобу прежде всего на тех, кто стоял поближе. Если они могли придраться к чистоте обуви или одежды или считали, что кто‑то плохо стоит по стойке «смирно», то раздавали тычки и удары в основном тем заключенным, до кого можно было добраться, не ломая строя. Опасность была меньше, когда со всех сторон тебя окружали другие заключенные. Поэтому обычно построение сопровождалось дракой за наименее заметное место в строю.

Были и другие причины спрятаться среди людской массы. Стоя впереди, нельзя было не видеть того, что происходило на плацу. Здесь, там, – везде начальники и эсэсовцы оскорбляли и били всех, кто шевелился или выступал из строя. Не видеть всего этого было не только безопаснее, но и избавляло от бессильной ярости, клокотавшей внутри.

Построения иногда длились часами: если не все сходилось по счету, если зимняя темнота или густой туман не позволяли выйти на работу. Все время заключенных заставляли стоять строго по стойке смирно. Людей внутри строя было труднее проверить, они могли позволить себе стоять вольно, а то и скоротать время за разговором.

Каждое утро после построения заключенные, не имевшие определенного рабочего задания на этот день, бежали в страхе через плац, чтобы побыстрее присоединиться к большим группам таких же заключенных. Быстрота была необходима, ибо истощенный заключенный с шаркающей походкой привлекал внимание, и его как негодного могли определить в самую плохую команду. С таким же успехом его могли просто прикончить, считая обузой для лагеря.

Шансы избегнуть подобной участи повышались, если удавалось быстро затеряться в толпе.

Стать невидимым – первое правило самозащиты в любой ситуации. Но потребность чувствовать себя невидимым низводит человека до состояния ребенка, который прячет свое лицо от испуга. Анонимность была способом борьбы с лагерными опасностями. Но она же означала, что человек сознательно старается избавиться от своей индивидуальности и инициативности, столь нужных в постоянно меняющихся лагерных условиях.

Если нет воли, то не нужно подавлять собственные желания. Если отсутствует индивидуальность, то ее не придется прятать, не придется бояться, что в любой момент она может заявить о себе и привести к гибели.

Анонимность давала относительную безопасность, но вела к утрате собственной личности. Когда же возникшая вдруг ситуация требовала ясного понимания, независимости действия, наконец, решения, – тогда те, кто жертвовал личностью ради сохранения тела, оказывались наименее способными остаться в живых, несмотря на уплаченную огромную цену.

Пробуждение в лагере

Тяжелейшим испытанием для человека в лагере становилась его собственная агрессивность. Преодолеть ее было намного сложнее, чем противостоять враждебности со стороны других заключенных. Любое твое слово или поступок моментально вызывали возражение или сопротивление либо охранников, либо других заключенных. В результате заключенные постоянно находились в состоянии жесточайшего раздражения. Процедура утреннего подъема в лагере иллюстрирует это неотступное давление окружающей обстановки, направленное на разрушение каждого человека как личности.

Каждое утро заключенных будили задолго до того, как они успевали отдохнуть. В Дахау сирена ревела летом в 3.15 утра, зимой немного позже.

После этого полагалось около 45 минут на уборку. В нормальных условиях времени, кажется, вполне достаточно. Однако в лагере все иначе. Сразу после сирены начиналась ожесточенная борьба между заключенными за то, чтобы успеть сделать все необходимые дела в отведенное время. Первое ощущение нового дня: мы существуем, чтобы подчиняться, спущенные сверху правила важнее естественной потребности позаботиться о своем теле.

Как и во многих других случаях, дружеская взаимопомощь и поддержка начальников помещений и блоков приобретали очень большое значение. Но в данный момент существовавшая довольно часто кооперация между немногими друзьями была обычно неэффективной на фоне дикого беспорядка, царившего среди остальных. В эти крайне напряженные моменты старым, уже опытным заключенным всегда мешали и новенькие, и те, кто так и не смог приспособиться к строгой дисциплине.

Утренний период проходил организованно, без напряжения, беспокойства, драк и разного рода других проявлений взаимного раздражения лишь в некоторых блоках, где жили старые заключенные, проведшие годы в лагерях, или там, где командовали приличные начальники. Выполнение всех необходимых задач в отведенное время требовало от каждого заключенного большого опыта и умения, и даже несколько медлительных или неумелых людей расстраивали весь процесс.

Необходимая сноровка достигалась только после сотен повторений и только при условии хорошего здоровья. А в большинстве бараков таких условий не было.

Создавалась ситуация, когда заключенные восставали (нападали) друг против друга без единого слова СС, требовавшей лишь абсолютного порядка и чистоты в бараках.

Эти требования – порядок и чистота – были вообще одним из тяжелейших лагерных мучений, усугублявшихся постоянным страхом наказания за чужие упущения.

Две основные утренние задачи – застелить постель (если таковая имелась) и убрать свой шкафчик. Первая из них была столь сложна, что иногда заключенные предпочитали спать, приткнувшись где‑нибудь в углу, боясь смять хорошо застеленную постель, которую не удастся утром восстановить. Уборка кровати (постели на нарах) даже у опытного и ловкого человека занимала 10–15 минут. Некоторые так и не смогли научиться этому искусству, – особенно те, кто был постарше и не умел балансировать на краю нижней полки, застилая верхнюю.

Как только звучала сирена (раньше свет был погашен, и делать что‑либо было вообще невозможно), заключенные выпрыгивали из коек, и спавшие в верхнем ряду начинали процедуру. Им надоедали соседи снизу, требуя не уродовать их матрасы, хотя избежать этого было практически невозможно. Они все время торопили верхних, спеша начать свою уборку. То же самое делали и соседи сбоку, так как при уборке одной из постелей можно было легко повредить соседнюю.

От заключенных требовалось, чтобы соломенный матрас был взбит и выровнен так, чтобы в результате его бока стали прямоугольными, а поверхность ровной как стол. Подушка, если таковая имелась, должна была располагаться сверху матраса в виде идеального куба. Подушка вместе с матрасом покрывались бело‑голубым клетчатым покрывалом. Клетки были довольно мелкими, но все равно требовалось расположить их в строгом соответствии с формой подушки и матраса. Для усложнения дела эти требования распространялись на весь ряд нар и матрасов. Некоторые эсэсовцы для проверки углов и прямых пользовались измерительными линейками и уровнями, другие стреляли поверх кроватей.

Если кровать заключенного не была в абсолютном порядке, он жестоко наказывался; если недостатки находились у нескольких – страдало все подразделение. Многим заключенным, так и не научившимся застилать свою кровать, приходилось каждый день платить деньгами, работой или пищей тем, кто соглашался это делать за них.

Подобный способ давления был еще одним средством заставить человека действовать с механической аккуратностью автомата, соревнуясь с другими в скорости и эффективности. Он не позволял человеку делать хоть что‑то в соответствии со своим внутренним ритмом и желанием. Все регулировалось извне так, чтобы не допустить какой‑либо самостоятельности со стороны заключенного.

Мыться несколько лишних минут значило обычно не успеть почистить зубы, выпить утренний кофе или сходить в туалет. Вторая попытка застелить постель, при неудачной первой, могла быть сделана только за счет умывания и кофе.

Заключенным разрешалось пользоваться туалетом и умывальной комнатой только первые полчаса после подъема. Позже, обычно до вечера, они уже не имели возможности сходить в туалет. И было абсолютно необходимо облегчиться до выхода из барака. В среднем 6–8 открытых уборных приходилось на 100–200 человек, в условиях лагеря страдающих, как правило, расстройством пищеварения. Заключенные, едва кончившие воевать друг с другом по поводу уборки кроватей, набрасывались на тех, кто, как им казалось, слишком долго сидел в туалете. Наблюдение друг за другом в такой ситуации тоже явно не способствовало взаимному расположению (доброжелательству).

Так начинался любой день. Борьба каждого заключенного со всеми остальными возникала еще до восхода солнца, до появления в лагере охраны. Даже отсутствующая, невидимая СС уже сеяла вражду в массе людей, неспособных преодолеть свою злость и разрушаемых этой неспособностью. (...)

Дружба

Только немногие заключенные и только недавно попавшие в лагерь хотели работать вместе со своими друзьями или с соседями по бараку.

Большинство, казалось, стремятся к возможно более широкому общению и избегают слишком глубоких привязанностей. Однако, как правило, заключенные жили достаточно обособленно и общались лишь с узким кругом людей. В своей части барака каждый заключенный, хотевший выжить, имел где‑то от трех до пяти «товарищей». Разумеется, это были не настоящие друзья, скорее компаньоны по работе, а точнее по нищете. Остальные были просто знакомыми.

Но если нищета любит компанию, то с дружбой все обстоит иначе. Истинные привязанности не росли на бесплодной почве лагеря, питаемой только расстройством и отчаянием.

Чтобы сохранить хоть бы видимость товарищества, лучше было его лишний раз не испытывать. Даже при самых благих намерениях оно постоянно находилось под угрозой, поскольку любое разочарование вымещалось на ближайших соседях, причем реакция часто была подобна взрыву. Человеку становилось легче, он снимал раздражение, накопившееся на работе, если мог рассказать о нем своим товарищам в бараке. Но далеко не всегда им хотелось слушать про чьи‑то неприятности, ибо они сами недавно испытали такие же.

После вечера, ночи и утра в бараке заключенный был рад встретить новые лица и новых людей, желающих выслушать его жалобы на начальников барака и на отсутствие товарищества между людьми, с которыми он живет. Люди готовы были его выслушать, если он, в свою очередь, слушал их.

На работе, как и в бараке, даже самое небольшое раздражение также легко приводило к взрыву. Во всяком случае, после десяти и более напряженных часов работы каждому хотелось поскорее избавиться от надоевших лиц, не слышать повторяющиеся шутки, непристойности, не сочувствовать все тем же недугам. И возвращение в барак, где атмосфера казалась не столь напряженной, как в рабочей команде, снова на какое‑то время приносило облегчение.

Вообще говоря, в лагере не было ничего хуже, чем попасть в окружение пессимистов, поскольку среди них очень трудно поддерживать свое моральное состояние. Угнетающе действовали также люди, которые постоянно жаловались на мелочи, совершенно не понимая, где они находятся.

В лагере почти полностью отсутствовали те, пусть внешние, проявления вежливости и доброты, которые в обычной жизни делают терпимым даже негативное отношение. Ответы всегда облекались в наиболее грубую форму.

Редко слышалось «спасибо», обычно только «идиот», «пошел к черту», «заткнись», а то и хуже, даже при ответе на самый нейтральный вопрос. Люди не упускали любую возможность выплеснуть свое скрытое раздражение и злость, что давало им хоть небольшое облегчение.

Если человек еще мог что‑то чувствовать, значит, был жив, не уступил всему и всем, еще не стал «мусульманином». Оскорбляя или обижая кого‑то, узник доказывал себе, что он еще имеет какое‑то значение, способен произвести эффект, пусть даже болезненный. Но таким образом, опять же, делался шаг к сближению с СС.

Разговоры

Когда разговор был возможен, он, как и любой поступок в лагере, мог облегчить жизнь либо сделать ее невыносимой. Темы разговоров были столь же разнообразны, сколь и заключенные, но всегда присутствовала тема освобождения (у новеньких) и детали лагерной жизни (среди старых заключенных). Чаще всего говорили о еде: вспоминали о том, чем наслаждались до заключения, и мечтали о разных блюдах, которые съедят после освобождения.

Разговоры о том, что можно получить или купить сегодня в лагерном магазине, длились часами. Почти столь же серьезно обсуждались надежды и слухи об улучшении питания. Несмотря на повторения, подобные разговоры почти всегда преобладали, как будто мечты о еде могли заменить саму еду, уменьшить постоянное чувство голода.

Эти несбыточные и инфантильные мечты усиливали внутреннее смятение.

Самолюбие людей, гордившихся широтой своих интересов, сильно страдало, когда обнаруживалось, насколько они поглощены проблемой еды. Они пытались с этим бороться, принуждая себя к интеллектуальным разговорам и стараясь отогнать тоску. Но отсутствие внешних стимулов, безнадежность и угнетающий характер общей ситуации быстро истощали их интеллектуальные ресурсы.

Обычно люди снова и снова повторяли одни и те же истории, досаждая слушателям и доводя их порой до отупения. Даже в благополучных командах (например, штопальщиков носков, где заключенные во вполне комфортабельных условиях сидели за столами и спокойно выполняли очень легкую работу) редко случалось, чтобы двое заключенных говорили о чем‑либо по‑настоящему интересном хотя бы несколько часов.

Многознающие и высокопрофессиональные люди иногда стремились поделиться своими знаниями, но быстро уставали, когда обсуждение каких‑либо проблем, скажем медицины или истории, прерывалось вдруг слухом о том, что в лагерном магазине появились сардины или яблоки. После нескольких подобных опытов заключенный понимал, что еда значит для всех (причем, ему приходилось признать, что и для него тоже) значительно больше, чем работа его жизни, и постепенно он переставал о ней говорить.

Из‑за подобных ситуаций и общей угнетающей атмосферы обычно интеллектуальные разговоры наскучивали и прекращались после двух‑трех недель общения одних и тех же людей. Потом и сами заключенные впадали в депрессию: все, имевшее еще недавно такое значение, вдруг начинало казаться скучным и неважным. Иногда человеку хотелось поговорить о своей жене и детях, но внезапно ему со злобой приказывали заткнуться, ибо такой разговор вызывал у кого‑то невыносимую тоску. Эти и многие другие причины ограничивали общение.

Заключенные знали, как быстро исчерпывает себя любой разговор, превращаясь из средства против скуки и депрессии в свою противоположность. И все же разговор оставался наиболее приемлемым способом времяпровождения в лагере.

Баланс сил

В конечном счете, рассказ о самозащите заключенных в концентрационных лагерях – это не только перечисление различных попыток, приведших в итоге к прямо противоположному результату. Несмотря на совершенно неблагоприятные условия иногда между людьми все же возникала дружба. Стремясь сохранить самоуважение, заключенные часто стремились к обмену мнениями, взаимному обучению и стимулировали друг у друга желание читать.

Стремление защитить друзей с помощью организации заключенных и сотрудничества с СС уже рассматривались выше. Здесь следует сказать, что, несмотря на свой саморазрушающий характер, эти организации, возможно, все же спасли некоторых заключенных, принеся, правда, в жертву других. Позиция властей была такова, что малые преимущества для некоторых должны были оплачиваться многими услугами СС.

Типичный пример – эксперименты над людьми. Заключенные, принимавшие в них участие, помогали убивать сотни людей. Но они могли при случае спрятать на несколько дней обреченного или спасти друга, заменив его другим заключенным.

Внутри столь жесткой системы, как концентрационный лагерь, любая защита, действующая в рамках этой системы, способствовала целям лагеря, а не целям защиты. Видимо, такой институт как концентрационный лагерь не допускает по‑настоящему действенной защиты. Единственный путь не покориться – уничтожить лагерь как систему." (Конец перепоста)

.

НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ СТАЛИНИСТОВ

И ещё для полноты картины:

.

БЕТТЕЛЬХЕЙМ: ЛЮДИ В НАЦИСТСКОМ КОНЦЛАГЕРЕ - 4

Производство ракет в подземном концлагере Дора-Миттельбау

Продолжение. Перепост без исправлений. Мои пояснения - (курсивом в скобках). Неизбежные комментарии - позднее, чтобы не мешать восприятию текста.

*  *  *

Трупы заключенных, которые эсэсовцы не успели уничтожить перед освобождением концлагеря

Бруно Беттельхейм:

"ЛЮДИ В КОНЦЛАГЕРЕ

Эмоциональные связи

Уже говорилось, что связи с семьей были одной из сил, поддерживающих у заключенных волю к жизни. Но поскольку сам заключенный никак не мог влиять на сохранение этих связей, он жил в постоянном страхе.

Страх поддерживался историями о женах, которые развелись со своими арестованными мужьями (такое решение поощрялось СС), или изменяли им.

Тревога и раздвоение чувств были неразрывно связаны с получением письма из дома.

Заключенные могли плакать, когда в письме рассказывалось, как родственники пытаются добиться их освобождения. Но в следующий момент они начинали ругаться, прочитав, что какая‑то собственность была продана без их разрешения, пусть даже с целью купить для них свободу. Они проклинали свои семьи, которые, «очевидно», считали их «уже мертвыми», раз распоряжались их собственностью без их согласия. Даже самое малое изменение в прежнем мире приобретало для заключенных огромную важность.

Психологическая защита требовала избавиться от эмоциональных привязанностей, вызывающих чувство вины, огорчения, сильной боли. Поэтому человек эмоционально отдалялся от своей семьи и других людей из внешнего мира, к которым был сильно привязан. Но хотя эмоциональные привязанности и делали жизнь в лагере более сложной, отказываясь от них, подавляя или теряя, заключенный лишал себя, быть может, самого важного источника силы.

Как и в других случаях, эмоциональная черствость возникала не только как спонтанная внутренняя защита, но и была результатом действий СС.

Во‑первых, заключенному позволялось получать только два очень коротких письма в месяц. Очень часто как наказание обмен письмами прекращался, иногда на месяцы. Но даже если разрешение было, процедура переписки обставлялась так, что становилась страшно болезненной, и письма теряли цену. Через некоторое время начинало казаться, что вообще не стоит обращать слишком много внимания на вести из дома.

Например, приходит эсэсовец с большим мешком почты и читает имена заключенных, которым пришли письма. Окончив перечисление, он со словами: «Теперь вы, свиньи, знаете, что получили почту», сжигает весь мешок. Или иначе: офицер СС говорит заключенному, не показывая самого сообщения, что его брат умер. Заключенный смиренно спрашивает, кто именно из его братьев умер. Ответ: «Ты можешь выбрать, кто из них более подходит». И никакой другой информации по этому поводу за все время заключения.

Несмотря на постепенную утрату старых эмоциональных связей, замены им в лагере не было. Вся эмоциональная энергия уходила на борьбу за элементарное выживание. Уходящие связи не могли быть восполнены дружбой с другими заключенными, так как сил для этого почти не оставалось, зато было очень много возможностей для трений, если не для настоящей ненависти. Таким образом, семья оставалась чуть ли не единственным источником пополнения эмоциональных сил. Но все снаружи и внутри лагеря способствовало эмоциональной изоляции.

Частичная (селективная!) потеря памяти

Многие в лагере начинали забывать имена, места, события из жизни до заключения. Это вызывало у заключенных беспокойство, страх потерять память и даже рассудок. Страх усиливался, если обнаруживалось, что они неспособны рассуждать объективно, что постоянно находятся во власти отрицательных эмоций, чаще всего тревоги. Поэтому они пытались как‑то сохранить память и доказать себе, что еще не потеряли рассудок. Например, старались вспомнить школьные знания.

Интересно, что лучше всего в подобных случаях вспоминалось некогда выученное наизусть, не имеющее никакого отношения к лагерной жизни. Проверяя память, заключенные пытались повторять имена германских императоров или римских пап, даты их правления и тому подобные вещи, заученные в школьные годы. Эти попытки, в результате, снова приближали их к детскому возрасту, к механическим, а не спонтанным действиям.

Часто заключенные могли вызвать из памяти сведения, не имеющие никакого значения в данный момент, но были не в состоянии вспомнить крайне нужные факты, чтобы оценить ответственный момент и принять правильное решение.

Подобная ситуация потрясала их. Даже собственный ум, казалось, не мог им помочь, в памяти сохранялось только то, что когда‑то велено было выучить, а не то, что люди хотели бы сохранить для себя сами.

Анализируя подобные переживания, можно сделать важный вывод: то, что поддерживает в человеке уверенность в себе и истинную независимость, не является чем‑то неизменным, а зависит от условий. Каждое окружение требует своих механизмов сохранения автономности, обеспечивающих жизненный успех в соответствии с критериями ценностей данного человека в конкретной ситуации.

Механическое запоминание поддерживало уверенность в себе и было признанием адекватности в школе, но не в лагере. (...)

Мечтания

Склонность старых заключенных к мечтам уже упоминалась.

Добавлю, что они витали в мечтах почти беспрерывно, стараясь уйти от угнетающей действительности. Беда заключалась в том, что зачастую они теряли грань между мечтой и реальностью. В лагере постоянно возникали слухи об улучшении условий или скором освобождении. Их содержание во многом зависело от образа мыслей конкретного заключенного. Но несмотря на различия в деталях, почти все заключенные находили удовольствие в самом обсуждении слухов, часто принимавших форму коллективных грез или помешательства на двоих, троих, четверых и т. д.

Доверчивость большинства заключенных простиралась далеко за пределы разумного, и ее можно объяснить только необходимостью поддерживать моральный дух. Благоприятным слухам верили наперекор здравому смыслу. Но и плохие слухи, подтверждающие чье‑либо полное уныние в обычном для заключенного депрессивном состоянии, казалось, приносили временное облегчение.

Некоторые слухи регулярно возрождались, хотя никогда не оправдывались.

Например, одним из таких был слух о всеобщей амнистии по случаю пятой, седьмой или десятой годовщины Третьего Рейха, дня рождения Гитлера, победы на Востоке и т. д.

Сюда же можно отнести слухи типа: концентрационные лагеря должны перейти в ведомство Министерства юстиции, которое собирается пересмотреть причины заключения каждого узника, все лагеря вскоре будут закрыты и т. д.

Противоположными по смыслу, но столь же «достоверными» были слухи о том, что все заключенные или определенные их группы будут уничтожены в начале войны, в конце войны, по какой‑либо другой подходящей причине и т. д.

Некоторое время люди верили в эти фантазии и радовались хорошим слухам, но убеждаясь в их ложности, чувствовали себя еще хуже. Слухи придумывались для облегчения жизни, но в действительности они снижали человеческую способность правильно оценивать ситуацию. В сущности, это было проявлением общей тенденции к отрицанию реальности лагерного мира.

Грезы и фантазии могли бы быть полезным и вполне безопасным развлечением в тюрьме, даже в одиночном заключении. Но не в лагере, особенно если заключенные предавались им столь пылко, что это становилось опасно: воображая, будто их прежний мир не разлетелся в прах, что они еще живут в старой обстановке, люди забывали о лагерной реальности. Коварство такого ухода от действительности заключалось в том, что это был еще один путь не смотреть вокруг, не наблюдать самому окружающее, «не замечать». Внутренняя защита опять‑таки действовала в одном направлении с внешним нажимом – привести заключенного в состояние пассивности.

Деморализующее влияние на заключенных нередко оказывала и противоречивость многих мечтаний. Все заключенные ненавидели нацистский режим, хотя бессознательно и переняли некоторые его представления. Конец нацистского режима означал бы конец концентрационных лагерей. Но конец режима означал и конец Германии. Для многих заключенных‑немцев это была слишком дорогая цена. В то же время существовала возможность, что прежде, чем СС будет сметена, она успеет уничтожить всех заключенных.

Перед заключенными‑евреями стояла другая дилемма. До 1940 года многих из них выпускали из лагерей, если они соглашались немедленно эмигрировать.

Постепенно становилось ясно: евреев освобождали только тогда, когда нацистский режим чувствовал себя относительно сильным, и уничтожали в большом количестве, когда режим чувствовал себя под угрозой. Так что у заключенных‑евреев было, с одной стороны, страстное желание гибели нацистского режима, и в то же время (до 1940 г.), чтобы он оставался в силе, пока они не эмигрируют. Или (после 1940 г.) – сохранился, чтобы удалось спасти себя и свои семьи.

Подобные дилеммы, конечно, были неразрешимы и нарушали эмоциональное равновесие. Противоречивая же природа мечтаний и грез, связанная с той странной действительностью, в которой жили заключенные, и заменявшая им точную оценку действительности, заставляла сделать еще один шаг к детскому поведению.

Отношение к хлебу

В лагере все силы души уходили только на поддержание жизни. Это была главная забота. Поэтому самым страшным преступлением, за которое наказывало и начальство и сами заключенные, была кража хлеба. Хлеб ценился выше всего. Если на качество другой пищи постоянно были жалобы, то на хлеб почти никогда. Кодекс чести заключенного требовал выдачи укравшего хлеб. Этим пользовались эсэсовцы для сокращения численности в лагере. Кроме того, вора избивали прямо в бараке и подвергали социальному остракизму.

Был такой случай. «Новичок» в разговоре упомянул, что у него украли хлеб (и он знает, кто это сделал), но это для него не критически, так как он может купить на имевшиеся у него деньги продукты в столовой. От него «старики» стали требовать, чтобы он назвал виновного. Он отказывался, говоря, что это пустяки, мол, укравший был голоднее. Ему стали угрожать расстрелом за укрывательство и даже потащили, избивая, к начальству. Но на полдороге, выплеснув гнев и устыдившись своего поступка, оставили и больше об этом не вспоминали.

Этот случай показывает, как новичок пытался сохранить человечность, усвоенную на свободе. В лагере прощение кражи хлеба вело к физическому голоду, хотя противоположное отношение вызывало голод нравственный. Но в итоге большинство заключенных предпочитали самоуважению кусок хлеба.

Работа

Особенно сложно было точно провести черту между внутренними и внешними условиями выживания в случае, когда системы защиты строились вокруг рабочей ситуации. Более того, не всегда было возможно сказать, когда отношение к работе было психологической защитой против распада личности, а когда внутренним принятием ценностей СС. Часть заключенных возмущалась тем, что их принуждают заниматься бессмысленным трудом. Но в то же время, другие старались хорошо работать, укрепляя тем самым самоуважение, хотя обычно они обосновывали свое поведение как‑то иначе, говоря, например, что производимая ими продукция служит всем немцам, а не только СС.

Строительство зданий для СС сопровождалось спорами, надо ли строить хорошо. Новые заключенные были за саботаж, большинство старых – за качественное строительство. Это вновь обосновывалось тем, что здания могут быть использованы в новой Германии. Старые заключенные объясняли, что неважно, кто в конце концов будет использовать результаты их труда, важно хорошо работать, чтобы чувствовать себя человеком. Наконец, они заявляли, что любую работу, которую приходится делать, надо делать хорошо.

Большинство старых заключенных понимало, что иначе они не смогут продолжать работать на СС. Некоторые даже утверждали, что добросовестная и качественная работа покажет СС, что вопреки ее уверениям заключенные не являются «отбросами». Заключенные, делающие подобные заявления, до опасного близко подходили в своих представлениях к СС.

Выбор тяжелого физического труда в качестве основного наказания в концентрационных лагерях не был случаен. Немецкий рабочий класс, находясь под влиянием социалистических, коммунистических и, наконец, нацистских лозунгов, долгое время обвинял средние классы в том, что они не несут «честной» доли тяжелой работы и считают физический труд унизительным (а разве буржуи не такие?).

Если бы лагерная администрация была заинтересована в результатах труда заключенных, то и придирок со стороны эсэсовцев во время работы было бы значительно меньше, так как слишком жестокое обращение снижало выход продукции. Когда заключенных заставляли тащить тяжелые повозки вместо того, чтобы прицепить их к трактору, это было неоправданно с точки зрения продуктивности, но все же некоторый интерес к конечному результату сохранялся. Эсэсовец мог, скажем, унизить и наказать заключенных, сделать работу более трудной, приказав им бросить лопаты и грузить песок в повозку руками. Однако повозка в конце концов должна была быть наполнена и доставлена туда, где был нужен песок. Поэтому, продемонстрировав свою власть и убедившись в должном подчинении, эсэсовец приказывал взять лопаты снова.

По другому обстояло дело, когда вся работа планировалась как наказание.

Тогда давались «спортивные» или бессмысленные задания. Темным туманным утром видимость была столь слабой, что СС не могла позволить заключенным покинуть огороженную территорию. Тогда всем командам, которые должны были работать за пределами лагеря, в ожидании улучшения видимости приказывалось заниматься «спортом». Занятия могли включать подтягивания, ползание на четвереньках и кувырки в грязи, снеге, на льду и т. д. Одно время на плацу Бухенвальда лежали большие кучи гравия. Заключенных заставляли скатываться с них до тех пор, пока тела их не превращались в сплошную рану. Час такого «спорта» обычно был опаснее целого дня тяжелой работы.

Поэтому заключенные часто старались хорошо работать, надеясь на назначение в команду, в результатах труда которой была заинтересована СС.

Однако существовало два исключения. Первое – команды, где темп работы зависел от скорости машин, второе – работы, для которых был установлен срок выполнения. Это всегда были самые страшные команды. В этой книге уже обсуждалось одно из противоречий современной технологии, что машины, призванные улучшить положение человека, часто становятся его хозяином. В лагерях эта тенденция не сдерживалась гуманными соображениями или стремлением сохранить человеческую жизнь и поэтому проявлялась явственнее.

Например, скорость работы в каменоломнях определялась темпом дробильного устройства. Это были воистину пожирающие людей машины. Говорят, что в Дахау эсэсовцы бросали заключенных в бетономешалку. Это действительно могло иметь место. Но еще важнее, что эсэсовцы часто грозили наказать таким способом за плохую работу, а заключенные им верили.

Работать при наличии контрольного срока было также ужасно. Типичный пример – участок железной дороги, который Гиммлер в 1943 году приказал построить между Бухенвальдом и городом Веймар. Между ними было около 13 километров при разнице высот около 300 метров. Гиммлер дал три месяца до первого пробного прохода поезда. Ответственный за проект офицер СС заявил, что это невозможно. Тогда его сместили и поручили проведение работ другому офицеру, заработавшему свою репутацию в Заксенхаузене. Он установил две смены по 12 часов, во время которых заключенных постоянно избивали и травили собаками.

Эта команда буквально поглощала заключенных. Серьезные несчастные случаи (на мелкие травмы внимание вообще не обращалось) исчислялись десятками в день, однако, участок был закончен к сроку. Но как только по рельсам пошла первая тяжелая машина, они просели. Частичный ремонт оказался недостаточным, и пришлось практически переделывать все заново, что заняло 6 месяцев. Такова эффективность рабского труда.

Суть работы в лагерях можно понять неверно, если допустить, что она была сама по себе невыносимой и являлась главной причиной высокой смертности.

Наоборот, СС и капо сравнительно редко требовали невозможного, а труд был невыносим прежде всего из‑за физического и психологического истощения заключенных. Плохое питание, недостаточный отдых и т. п. делали вполне выполнимую работу смертельной. Работа была невыносимой также и потому, что отсутствовали какие‑либо поощрения, имеющие место даже на самых механизированных предприятиях: жалование, которое можно потратить с некоторой свободой, предвкушение продвижения по службе. Труд противоречил желаниям и ценностям заключенных, так как шел на пользу мучителям, то есть был бесцельным, надоедливым, принудительным, не вознаграждаемым, однообразным, его результаты не приносили ни удовлетворения, ни признания." (Окончание следует)

.

СЛАВА ТИРАНУ, ЗАБВЕНИЕ ЕГО ЖЕРТВАМ

Обе иллюстрации отсюда: https://colonelcassad.livejournal.com/10534821.html

Вот полюбуйтесь на шахматную - черно-белую - "логику" несостоявшегося шахматного гения Бориса Рожина, сиречь пузатого сталиниста-путиноида "полковника Кассада" (цитирую целиком вот эту отвратительнейшую глупость: https://colonelcassad.livejournal.com/10534821.html ):

"В Ростовской области открыли мемориал посвященный Сталину, а в Москве закрыли музей ГУЛАГа
В Ленинаване в Ростовской области 9 мая был открыт мемориальный знак в память о товарище Сталине. Установлен на народные деньги. Что интересно, ростовские коммунисты передали https://m.ok.ru/group/58762611982346/topic/158261100284682?__dp=y в Севастополь большой бюст Сталина в подарок нашему городу. Ждем, когда и у нас появится, тем более, что до Хрущева у нас был памятник Сталину в сквере у железнодорожного вокзала.
Вместе с тем, вчера в Москве закрыли музей ГУЛАГа.
Сообщается. что после смены руководства "музея", он был переименован в "Музей памяти" и в нем началась смена экспозиции, с удалением из него наиболее зловонных мифов о советской истории.Почти все прежние сотрудники уже уволились.
В будущем, данный музей будет посвящен геноциду советского народа в годы немецко-фашистской оккупации. Придет день и Ельцин-Центр также перепрофилируют.
Ветер истории. Либералы на 9 мая жаловались, что только в 2025 году в России появилось 13 памятников Сталину, а их общее количество перевалило за 100. И продолжается нытье, что мол популярность Сталина в обществе продолжает расти, в том числе и среди тех, кто достаточно прохладно относится к коммунизму. Мол, все меньше готовы каяться за "проклятое прошлое".
Как уже не раз указывал, СВО наглядно показала, что предатели и враги народа это была не выдумка времен репрессий и люди все это увидели на практике, что приводит к переоценке отношения к теме борьбы с внутренними врагами, когда люди, как и в 30-е годы, начинают требовать от властей более жестких мер наказания в отношении предателей и коррупционеров. Изменения идут прежде всего внутри общества, власти не то, чтобы этому потворствуют, скорее перестали активно противодействовать, как пытались в нулевых и десятых. Рано или поздно придут к идее - не можешь победить, возглавь. Как это делает тот же губернатор Филимонов, который хайпанул на теме установке памятнкиа Сталину при поддержке государства. Впрочем, до установки больших памятников Сталину в крупных мегаполисах дело пока не дошло. Но это пока." (Конец цитирования).

Прошу прощения за воспроизведение этой тошнотворной мерзости. Господин Рожин имеет совершенно чуждые реальности представления и о сталинщине, и нынешнем режиме. Он явно пребывает в наркотическом дурмане лживых сталинских пропагандистских плакатов и кинофильмов, изображавших мифически райскую жизнь народа СССР.

А реально советский народ под тиранической властью сталина и его кровавых прихвостней жил впроголодь и в обносках. Народ выживал только благодаря "теневой экономике" - мельчайшим клочкам земли во дворах домов, не отобранным в "колхозы" и "совхозы" - барские усадьбы сталинской номенклатуры, курам, гусям и козам, содержавшимся на дворе, плюс полулегальным портным, сапожникам и прочим ремесленникам, мастерившим предметы первой необходимости.

Например, замечательный и умнейший писатель - Михаил Зощенко, чтобы не умереть с голода, был вынужден заняться полулегальной починкой обуви после того, как поганая сталинская сволочь "заклеймила" его в 1946 году как "пошляка и несоветского писателя" (цитирую "доклад о журналах "Звезда" и "Ленинград" сталинского холуя А. Жданова):
"Зощенко выворачивает наизнанку свою пошлую и низкую душонку, делая это с наслаждением, с желанием показать всем: - смотрите, вот какой я хулиган." (Конец цитирования). Ясно, что Зощенко с такой "характеристикой" не принял бы на работу ни один сталинский бюрократ, даже дворником, подметать улицы!

Режиму сталина было наплевать на бедствия народа, он сразу отправлял недовольных на 10 лет в ГУЛАГ. В стране свирепствовали уголовщина, коррупция и произвол бюрократии. Н.С. Хрущеву пришлось провести денежную реформу 1961 года прежде всего для того, чтобы ликвидировать реальное могущество подпольных и номенклатурных миллионеров, которые беспрепятственно развелись повсюду при сталинщине.

Напомню, что массовый террор и ГУЛАГ сталинщины развернулись вовсю в 1937 году в подражание репрессиям и концлагерям гитлеровского фашизма в Германии. Последующие несколько лет до нападения гитлеровской Германии на СССР прошли под сталинским лозунгом "дружбы с Германией" и с оправданиями агрессий гитлеровцев как "исправление исторической несправедливости" в отношении Германии со стороны победителей в 1-й мировой войне - стран Антанты.

Такую же дружбу или, вернее, "партнерство" с Западом практиковал прозападный изменнический олигархо-бюрократический режим горбачева-ельцина-путина вплоть до нынешней войны западного империализма руками украинского бандерофашистского режима против России.

А теперь режиму путина, обо.равшемуся на этом "партнерстве", срочно понадобилась смена гримировки и декораций. Срочно понадобилось некое "оправдание" зверского закручивания гаек на народе, который и до этого униженно стоял на коленях и пребывал в нищете. А чем можно оправдать это лучше, чем примером гнусных преступлений столь же антинародного режима примитивного восточного деспота Джугашвили-"сталина"? Чем иным можно гнать на войну против украины (нет, не против настоящего и злейшего врага России - западного империализма!), кроме как лживым приписыванием заслуги победы над гитлеровцами (то есть буржуйским Западом!) в 1945 году поганому бездарному "генералиссимусу сталину", в ущерб заслуге реального победителя - многострадального народа СССР?

Аргументы, разоблачающие гнусное лицемерное примазывание властителей (сталина и путина) и господствующего класса (сталинской номенклатуры и путинской олигархии) к победе 1945 года, за которую народ заплатил страшную цену - 27 миллионов жизней, и которую дегенеративный режим горбачева-ельцина-путина позорно профукал своей "дружбой с Западом", можно расписать еще не на один десяток страниц. Вот для того, чтобы "дорогие россияне" не могли это сделать, путиноидный режим и стирает память о жертвах и преступлениях сталинщины, подменяет её лживыми сказочками о "благолепии" сталинской деспотии.

Ну а господин Рожин должен зарубить на носу следующее:
1) Путиноидный режим никогда не закроет "Ельцин-центры" именно потому, что ельцин был фашистским диктатором, российским Пиночетом и предшественником Иудушки КаПутина на троне прозападной буржуйской Эрэфии. Путин не будет рубить сук, на котором сидит.
2) Путиноидный режим, всё глубже погружаясь в бюрократический произвол, становится всё более нетерпимым даже к самой обоснованной и осторожной критике. Поэтому самозваному "полковнику Кассаду" (г-ну Рожину), при всём его холуйском восхищении диктаторской властью, надо быть очень осторожным, чтобы не загреметь за решётку по примеру настоящих полковников и патриотов - Квачкова и Стрелкова.

Господи, как всё это гнусно...

.

ИНДИВИДУАЛИСТСКИЙ ПОПУЛИЗМ И ГЛОБАЛИЗМ

Диалог из "Дон-Кихота" Сервантеса, очень много лет назад вымаранный цензурой:

"Дон Кихот: Друг Санчо, всё зло оттого, что везде в мире правят не цари-философы или подобные им просвещенные национальные лидеры, а чёртовы мельницы бюрократии и политиканства, отбирающие налогами у народа плоды его труда и взамен гнобящие его своими законами и указами!
Санчо Панса: Ваша милость, Вы, как всегда, правы. Однако бюрократы и политиканы отдают плоды труда народа небожителям - олигархии миллиардеров, которая вертит этими мельницами, как хочет, а народу ниспосылает на Землю яд и заразу буржуйской пропаганды и рекламы."

С такими Дон-Кихотскими популистскими тирадами выступали и выступают самые омерзительные реакционеры в России (Гайдар, Чубайс, Греф, Наебулина, Дмитриев и "сам" Иудушка КаПутин) и на Западе (в последнее время Макрон, фон-дер-Ляйен, Стармер, Трамп, Хегсет и проч.)

ОДнако давайте отвлечёмся от "Дон-Кихота" (этот толстенный скучный нравоучительный роман я несколько раз принимался читать, но так и не прочёл целиком) и попробуем выяснить, кто эти небожители и что они собой представляют. Для этого возьмём общую сумму долгов человечества, конечно, без "дериватов", т.к. они - чисто спекулянтская фикция, не имеющая ни малейшей основы в реальной экономике:

Итак, эта сумма составляет 300 или 800 триллионов (т.е. тысяч миллиардов) US $. Это значит, что кто-то имеет эту же сумму в активе, то есть как капитал. Давайте посмотрим, каковы капиталы официально "самых богатых" мультимиллиардеров. Вот данные по США:

В сумме получается 1330 млрд. US $ или 1,33 трлн. US $. Добавим к ним такую же подборку официальных мультимиллиардеров нефтяного Ближнего Востока, Европы, Китая, Индии, Японии и России и получим в итоге примерно 2 трлн. US $. Сюда же добавим капиталы всех (примерно 10 тысяч) миллионеров и всяческих инвестиционных фондов всего мира и грубой оценкой (я не имею под рукой точных статистических данных) в сумме получим максимально 20 трлн. US $.

М-да, тут что-то очень даже не так. Глобально долги - это сотни трлн. US $, а капиталы - всего лишь десятки трлн. US $. Как это прикажете понимать? - Всем в России известна "теневая экономика". А если посмотреть на глобальный капитализм, то подсчёт показывает, что "в тени" прячется от 93 до 97 процентов капиталов. Совершенно ясно, что это - наследственные капиталы реально, а не официально богатейших семейств мира, которые преумножались несколькими поколениями в течение столетий. Эти мультитриллионеры, например, Ротшильды, и являются "подпольными" и закулисными, но истинными властителями мира капитализма - глобальной олигархией ростовщиков.

Очевидно, что эти громадные результаты многовекового ростовщичества - "капиталы" не только мёртвые, то есть не приносящие прибыли, но и реально невзыскуемые, "безнадёжные" долги. Но эти капиталы являются сконцентрированной экономической властью над миром капитализма, над всеми должниками ростовщиков - государствами, фирмами и людьми. Это та же людоедская власть кредиторов над должниками, которая является сюжетом пьесы Шекспира "Венецианский купец", смотри  здесь:
https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2026/04/a-pound-of-flesh-for-cabal-of-globalist.html
https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2026/04/lambs-tale-of-merchant-of-venice-1.html
https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2026/04/lambs-tale-of-merchant-of-venice-2.html .

Эта экономическая власть представляет собой подобие термоядерной бомбы. Ростовщики-глобалисты могут шантажировать ею целые государства, но практически не могут предъявить к оплате долговые расписки во всём объёме, так как это неизбежно вызовет глобальный революционный взрыв, который уничтожит самих ростовщиков. Однако эта термоядерная бомба готова к применению. Конкретно её описал Дэвид Уэбб, перевод его книги на русский смотри здесь:
https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2024/09/david-webb-final-crisis-of-capitalism.html
https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2024/09/david-webb-great-taking-9.html .

Глобальное падение нормы прибыли, данные Эстебана Майто

Глобальный капитализм существует в условиях углубляющейся депрессии, вызванной, конечно же, закономерным падением нормы прибыли. Глобалистская закулиса ростовщиков-триллионеров всеми силами пытается скрывать этот факт и сохранять своё господство над мировой экономикой, основанное на долларовых долговых обязательствах. Поэтому крах неуклонно обесценивающегося доллара США будет означать крах и её мирового господства:

Соответственно, глобалистская закулиса всеми силами пытается сдерживать падение курса US $ мыльными пузырями фальшивых экономических "бумов" (последний - вокруг "ИИ" и "цифровизации"), манипулятивным понижением долларовых цен на золото и природные ресурсы, подрывной деятельностью и развязыванием агрессивных войн, гробящих людей и реальную экономику и тем "оживляющих" конъюнктуру, скрытным постепенным превращением буржуазных демократий Запада в тоталитарно-бюрократические режимы, кампаниями снижения уровня, продолжительности жизни и численности народов - "зелёной" политикой, сгоняющей крестьян в городские трущобы в результате объявления громадных территорий в Африке и Латинской Америке "заповедниками", практически становящимися собственностью закулисников, губительными для здоровья массовыми "вакцинациями", пропагандой "гендерных" извращений, вегетарианства и неполноценного питания, ложью о мнимом "глобальном потеплении", якобы "вызванном антропогенным СО2", чтобы человечество было застигнуто врасплох уже реально наступившим Grand Solar Minimum - GSM (малым ледниковым периодом 2025-2050 гг.), смотри здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2021/02/prof-zharkova-modern-gsm-will-lead-to.html и здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2021/02/prof-zharkova-new-grand-solar-minimum.html.

Поэтому ясно и ежу, что человечество должно как можно скорее уничтожить капитализм мировой социалистической революцией.

*  *  *

P.S. На основе романа Сервантеса по сценарию Евгения Шварца в 1957 был снят отличный - увлекательный, честный и трогательный, но временами даже весёлый при всей серьёзности темы - советский фильм "Дон-Кихот". Обязательно посмотрите его (1 час 40 минут)!

.

БЕТТЕЛЬХЕЙМ: ЛЮДИ В НАЦИСТСКОМ КОНЦЛАГЕРЕ - 3

Лозунг вверху: "Товарищество по уходу" (за нуждающимися в нем)

Продолжение. Перепост без исправлений. Мои пояснения - (курсивом в скобках). Неизбежные комментарии - позднее, чтобы не мешать восприятию текста.

*  *  *

Миски используются ещё и в качестве подушек

Бруно Беттельхейм:

"ЛЮДИ В КОНЦЛАГЕРЕ

Окончательный результат

Психические изменения, происходившие со всеми «стариками», формировали личности, способные и желающие принять внушаемые СС ценности и поведение, как свои собственные. Причем немецкий национализм и нацистская расовая идеология принимались легче всего. Удивительно, как далеко продвигались по этому пути даже высокообразованные политзаключенные.

Одно время, например, американские и английские газеты были полны историй о жестокостях, творимых в немецких концлагерях. Верное своей методике коллективной ответственности, СС наказывало весь лагерь за появление подобных статей, которые, очевидно, основывались на показаниях бывших заключенных. Обсуждая эти события, «старики» настаивали на том, что иностранные газеты не должны вмешиваться во внутренние дела Германии, и выражали свою ненависть к журналистам, которые объективно хотели им помочь.

В 1938 году в лагере я опросил более ста «стариков – политзаключенных. Многие из них не были уверены, что следует освещать лагерную тему в иностранных газетах. На вопрос, приняли бы они участие в войне других государств против нацизма, только двое четко заявили, что каждый, сумевший выбраться из Германии, должен бороться с нацизмом, не щадя своих сил.

Почти все заключенные, исключая евреев (понятно, ведь они - "богоизбранный народ"), верили в превосходство германской расы. Почти все они гордились так называемыми достижениями национал‑социалистического государства, особенно его политикой аннексии чужих территорий. Большинство «стариков» заимствовало у гестапо и отношение к так называемым «неполноценным» заключенным. Гестапо проводило ликвидацию отдельных групп «неполноценных» еще до вступления в силу общей программы уничтожения.

У заключенных были по этому поводу свои собственные соображения. Дело в том, что «новички» создавали для «стариков» сложные проблемы. Их жалобы на убогость лагерной жизни, их неприспособленность вносили дополнительную напряженность в и без того сложную жизнь бараков. Их неправильное поведение в бараке или в рабочей команде угрожало всем. «Высовываться», обращать на себя внимание всегда было опасно, и обычно вся группа, в которой находился «заметный» человек, выбиралась СС для специального наблюдения. Так что «новички» оказывались помехой для всех остальных.

Более того, самые слабые из «новичков» чаще становились доносчиками.

Слабые обычно умирали в течение первых недель, поэтому казалось, что от них можно избавиться и раньше. «Старики» иногда этому содействовали, давая «новичкам» опасные задания или отказывая им в помощи. Избавляясь от «неполноценных», они поступали согласно идеологии СС. Таким же образом «старики» обращались с доносчиками. Самозащита требовала их устранения, но метод, по которому их мучили целыми днями и медленно убивали, был заимствован у гестапо.

Иногда кто‑нибудь из эсэсовцев, повинуясь минутной прихоти, отдавал бессмысленный приказ. Обычно приказ быстро забывался, но всегда находились «старики», которые еще долго его соблюдали и принуждали к этому других.

Однажды, например, эсэсовец, осматривая одежду узников, нашел, что какие‑то ботинки внутри грязные. Он приказал мыть ботинки снаружи и внутри водой с мылом. После такой процедуры тяжелые ботинки становились твердыми как камень. Приказ больше никогда не повторялся, и многие не выполнили его и в первый раз, потому что эсэсовец, как это часто случалось, отдав приказ и постояв немного, вскоре удалился. Тем не менее, некоторые «старики» не только продолжали каждый день мыть изнутри свои ботинки, но и ругали всех, кто этого не делал, за нерадивость и грязь. Такие заключенные твердо верили, что все правила, устанавливаемые СС, являются стандартами поведения – по крайней мере в лагере.

Так как «старики» усвоили, или были вынуждены усвоить детскую зависимость от СС, то у многих из них появлялась потребность хотя бы некоторых из офицеров считать справедливыми и добрыми. Поэтому, как это ни покажется странным, они испытывали и положительные чувства к СС. Подобные чувства обычно концентрировались на офицерах, занимающих относительно высокое положение в лагерной иерархии (но почти никогда – на самом коменданте).

Заключенные утверждали, что за грубостью эти офицеры скрывают справедливость и порядочность, что они искренне интересуются заключенными и даже стараются понемногу им помогать. Их помощь внешне не заметна, но это потому, что «хорошим» эсэсовцам приходится тщательно скрывать свои чувства, чтобы себя не выдать.

Настойчивость, с которой узники пытались обосновать подобные утверждения, вызывала у меня жалость. Целая легенда могла быть сплетена вокруг случая, когда один из двух эсэсовцев, инспектировавших барак, вытер ноги, прежде чем войти. Скорее всего, он сделал это автоматически, но действие интерпретировалось как отпор второму эсэсовцу и явная демонстрация своего отношения к концлагерю. Подобные примеры говорят о том, каким образом и до какой степени «старики» становились похожими на своего врага, и как они пытались оправдаться в собственных глазах. Но было ли СС только врагом? Если да, то такую трансформацию взглядов трудно понять. СС не менялось, оставаясь действительно жестоким, непредсказуемым врагом. Но чем дольше заключенному удавалось выжить, то есть чем в большей степени он становился «стариком», потерявшим надежду жить иначе и старавшимся «преуспеть» в лагере, тем больше он находил общих точек с СС. Причем для обеих сторон кооперация была выгоднее, нежели противостояние. Совместная жизнь, если можно ее так назвать, с неизбежностью формировала общие интересы.

К примеру, у одного или нескольких бараков был надсмотрщик из унтер‑офицеров СС – блокфюрер. Каждый блокфюрер хотел, чтобы его бараки были безупречны – образцовый порядок и никаких ЧП. Это избавляло его от неприятностей с начальством и давало шанс на повышение в чине. Но в том же были заинтересованы и жившие в этих бараках заключенные. Абсолютный порядок тоже избавлял их от сурового наказания, и в этом смысле их интересы совпадали.

Заканчивая краткое описание характерных черт, приобретаемых «стариками» в процессе адаптации, я хочу снова подчеркнуть, что все изменения происходили только в определенных границах. Существовало много индивидуальных вариантов, и реально резкую грань между «стариками» и «новичками» провести было трудно.

Все, что я говорил о психологических причинах, заставляющих «стариков» приспосабливаться и становиться похожими на СС, – лишь часть общей картины.

У заключенных имелись мощные способы внутренней защиты, которые действовали в противоположном направлении. Все заключенные, включая и тех «стариков», которые идентифицировались с СС, временами нарушали ее правила. При этом случалось, что некоторые заключенные проявляли выдающуюся храбрость, а многие другие в течение всего лагерного срока сохраняли цельность и порядочность.

Глава 5

Поведение в экстремальной ситуации: Защитные реакции

Жизнь в концентрационном лагере была чрезвычайно сложной (? - тяжелой). Давление СС принуждало узников подчиняться, приспосабливаться, изменять свою личность и поведение. Это было очевидно. В то же время все усилия, действующие в обратном направлении, – попытки изменить что‑то в лагере, уберечь свой внутренний мир и т. п., должны были быть тайными и психологически достаточно изощренными.

Часто эти попытки приводили к тому, что заключенные еще глубже «увязали» в гестаповской системе. Чтобы защититься более эффективно, нужно было как‑то сплотиться, а любая организация работала на руку СС. Так была устроена вся система. Получался парадокс: чем эффективнее организация узников, тем лучше она служит целям СС.

Но как все же работала такая система? Почему лагерем в значительной степени управляли сами заключенные? Как в их среде возникала сложная иерархия, которая делала еще более несчастной, а зачастую буквально невыносимой жизнь тех, кто не смог подняться из низшего слоя? Почему заключенные, стремясь попасть на более высокий уровень, предавали, использовали в своих целях, жестоко издевались над своими же товарищами? Почему различные группы (политические, уголовники и т. п.) составляли целые заговоры друг против друга с целью выиграть или удержать более выгодное положение, перенимая при этом многое из представлений и поведения СС?

Элита заключенных

Зачатки иерархических структур появились в концентрационных лагерях уже в 1936 году, когда заключенных стали использовать на стройках, для содержания лагерей и для других более сложных задач.

Всякая работа требует управляющих. Но СС сторонилась физического труда – это была каста воинов, достойная только командовать рабочей массой. Поэтому заключенный мог выбиться в начальники, причем, некоторые назначения таили в себе, казалось, непреодолимый соблазн власти, некоторой безопасности и привилегий. Однако разделение на «классы» не базировалось на их экономической роли и, следовательно, не определялось важностью их функций. «Классы» возвышались и падали лишь по прихоти СС.

Так, деление на квалифицированный и неквалифицированный труд, которое для заключенного было вопросом жизни и смерти, основывалось не на квалификации, а на принадлежности к «классу» в лагерном расслоении. Заключенные из среднего «класса» назначались в команды для квалифицированного труда независимо от того, имели они нужную квалификацию или нет. Если имели – хорошо, если нет – получат в лагере. Именно так заключенные становились электриками или хирургами; например, войдя в «почти средний класс», сорок политических заключенных‑евреев стали каменщиками. Капо назначали на работу, преследуя обычно внутрилагерные политические интересы или личные цели.

Но квалифицированная работа была исключением и оставлялась только для привилегированного меньшинства. Неквалифицированный труд, наиболее трудный и опасный, был постоянным уделом большинства, и избежать его полностью не удавалось почти никому.

Неквалифицированного рабочего всегда можно было заменить на другого, поскольку не требовалось предварительного обучения, а с потерями не считались. На этом и основывалась власть лагерной элиты.

Функционирование иерархии заключенных на практике показало, как горстка эсэсовцев может манипулировать десятками тысяч враждебно настроенных людей.

И не только подчинить их себе, но заставить работать и управлять другими заключенными без всякой опасности для себя. Само существование «классов» в условиях, когда большинство лидеров заключенных было коммунистами, приверженными идее бесклассового общества, показывает, что даже наиболее стойкие группы населения не выдерживают давления тоталитарного общества, если оно достаточно сильно. И тому есть несколько причин.

Как я уже говорил, начальники из числа заключенных могли использовать свое положение для облегчения участи товарищей, но чтобы остаться «в должности», они должны были прежде всего служить СС. Личные интересы требовали сохранения власти любой ценой. Так как они отвечали за порядок в бараке или в рабочей команде, то старались защитить себя, предупреждая любое возможное требование СС. Часто это кончалось тем, что в жестокой придирчивости они превосходили СС. Так вело себя большинство «руководящих» заключенных. Однако некоторые выдающиеся личности использовали свое положение с пользой для простых узников, проявляя отвагу и бескорыстие.

Находились и такие капо, которые успешно противостояли рядовым эсэсовцам, но они были исключением, так как их действия требовали чрезвычайной смелости.

Чем больше заключенных попадало в лагеря, тем меньше была их «ценность», и тем важнее становилась протекция у представителя «аристократии». Когда началась политика массового уничтожения, подобная протекция стала для каждого узника практически единственным средством спасения своей жизни.

Двусмысленная власть

Власть элиты – палка о двух концах. Чтобы спасти себя, своих друзей и членов своей группы, элите приходилось жертвовать другими заключенными. Все считалось допустимым, даже уничтожение целых групп заключенных, если это помогало удержать власть. Некоторые политические группы, созданные для защиты, кончали тем, что во имя спасения собственных членов участвовали в уничтожении тысяч заключенных.

Но поведение элиты нельзя объяснить только стремлением к собственной безопасности и к материальным преимуществам. Часто столь же большое значение имело и само желание властвовать.

Во‑первых, все заключенные, включая и элиту, были настолько лишены подлинной самостоятельности и самоуважения, что стремились к ним всеми возможными способами Сила и влияние – сила любой ценой и влияние все равно для каких целей – были в высшей степени привлекательны в условиях, целиком направленных на выхолащивание индивидуальности.

Во‑вторых, презрение к более низким «классам» заключенных служило важной психологической защитой от собственных страхов. Я, как и прибывшие со мной в Бухенвальд товарищи, испытали буквально шок, увидев так много людей, неспособных работать, похожих на ходячие скелеты. Вид этих людей, поедающих отбросы, вызвал у нас отвращение.

Видя эти ходячие скелеты, каждый заключенный испытывал страх превратиться во что‑то подобное. Становилось легче, если удавалось себя убедить, что ты сделан из другого материала и никогда не сможешь так низко пасть. Страх опуститься до нечеловеческого состояния – до «мусульман» – был мощной побудительной причиной, чтобы развернуть против них «классовую» войну. И это можно оправдать, поскольку они действительно были опасны, превращаясь в разносчиков болезней, воров (ведь заключенные даже «среднего класса» имели так мало, что потеря свитера или буханки хлеба могла означать смерть), а их отчаяние и нежелание бороться за жизнь были заразительны. В подобных условиях трудно ожидать нравственного поведения – «мусульман» ненавидели, поскольку боялись стать такими же.

Как это свойственно большинству правящих классов и в особенности тем группам, которые недавно пришли к власти, элита (в том числе и коммунисты) теряла способность сочувствовать судьбе, страданиям заключенных более низких «классов» или ставить себя на их место. Она уже не понимала, что значит испытывать лагерную нищету, изнурительный труд в любую погоду без отдыха и без минимальной медицинской помощи Но главное, она не могла позволить себе это понимать, ибо любое смягчение отношения к простым заключенным было бы сразу замечено СС и привело бы к немедленному отстранению от власти. Так что собственное выживание зависело от того, в какой степени члены элиты приобретут и сохранят бесчувственность. Защищая себя, они искали и находили причины для того, чтобы отстраниться от рядовых заключенных. Они ругали их за неряшливость, которая грозила лагерю загрязнением и эпидемиями. Они презирали их, потому что те пили грязную воду, хотя следовало пользоваться только кипяченой.

Привилегированные заключенные не могли позволить себе признать тот факт, что они значительно лучше питались и имели вдоволь кипяченой воды, в то время как остальные настолько страдали от голода и жажды, что гигиенические соображения часто не играли для них никакой роли.

Характерный пример – отношение старост блоков к тем голодающим, кто собирал картофельные очистки в контейнерах с отбросами. Здоровяки, весом под 90 кг, избивали (якобы для их же пользы) несчастных людей, похожих на тени, весивших едва ли 45 кг, за нарушение лагерного закона, запрещавшего есть отбросы. Действительно, многие заключенные, проглотив полуразложившиеся объедки, получали серьезные расстройства желудка. Тем не менее подобная праведность сытых возмущала тех, кто голодал.

Вот еще одно соображение по поводу известной лагерной истины: самый большой враг заключенного – не СС, а свой же брат заключенный. СС, уверенная в своем превосходстве, менее нуждалась в его демонстрации и подтверждении, чем элита, которая никогда не чувствовала себя в безопасности. СС обрушивалась на заключенных как всесокрушающее торнадо по нескольку раз в день, и каждый жил в постоянном страхе, но при этом всегда были часы передышки. Давление же начальников из заключенных чувствовалось непрерывно – днем во время работы и всю ночь в бараке.

Достаточно просто показать, что именно так и должно происходить: одна всесильная организация выступает против другой, очень слабой, члены которой чувствуют, что могут преуспеть, только скооперировавшись с могущественным противником. Сложнее понять,

почему та же ситуация складывалась и в отношении индивидуальной психологической защиты заключенного.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЗАЩИТА

Первая рационализация (оправдывание)

Прежде, чем как‑то объединяться, каждый попавший в лагерь человек пробовал защищаться от его воздействия собственными средствами. Естественно, вначале это были привычные методы, дававшие безопасность в прошлом. Заключенные, особенно из тех, кто принадлежал ранее к среднему классу, пытались произвести впечатление на охрану своим положением, которое они занимали до ареста, или вкладом в развитие страны.

Но любые попытки в этом направлении только провоцировали охрану на новые издевательства. Ведь, в конечном счете, СС вполне серьезно хотела построить новое общество.

Глубокая неудовлетворенность многих немцев состоянием общества до прихода Гитлера была основной причиной вступления в СС. Поэтому говорить эсэсовцу, что ты был одним из столпов ненавистного ему общества, и на этом основании требовать к себе уважения, было не просто бесполезно, но и вызывало лютую злобу. Некоторым заключенным из среднего класса был нужен не один урок, чтобы это усвоить.

Вначале они были склонны считать, что дело только в конкретном эсэсовце, неспособном понять, что они заслуживают лучшего обращения. Однако даже поверхностный анализ мог бы убедить их в том, что былые заслуги ничего не значат. Для эсэсовцев общество, в котором многие из них имели весьма низкий статус, умерло. Впрочем, была и другая причина верить в старые способы защиты: просто люди, попав в лагерь, не видели других возможностей.

Заключенные, занимавшиеся раньше политической деятельностью, находили почву для самоутверждения в самом факте ареста, считая, что гестапо выбрало их для мести. К такого рода рассуждениям прибегали члены различных партий.

Для левых радикалов заключение доказывало их опасность для нацистов. Бывшим членам либеральных групп казалось, что раз их арестовали, то очевидна несправедливость обвинений в адрес их политики, и что именно этой политики более всего боятся нацисты.

Подобные рассуждения поддерживали и сильно пошатнувшуюся самооценку небольшого числа заключенных из высших классов. Они переживали свою неволю так же остро, как и заключенные среднего класса, но первое время еще продолжали чувствовать уважение окружающих Во всяком случае, особое отношение если не СС, то многих заключенных давало им возможность рассматривать себя как исключение. Поэтому какое‑то ограниченное время они не признавали «реальность» произошедшего и не ощущали необходимости приспосабливаться к лагерю, считая, что будут вскоре освобождены в силу своей необходимости для общества. Это было отчасти верно для высшей аристократии и для некоторых заключенных, имевших в недавнем прошлом очень сильные политические позиции или огромные состояния.

Уверенность представителей высшего класса в собственном превосходстве и почтение к ним со стороны других приводило к тому, что некоторые заключенные из среднего класса шли к ним в услужение, надеясь, что после освобождения патрон поможет им получить свободу, а затем позаботится и о будущем. В результате заключенные из высшего класса не объединялись в группы; большинство из них оставалось, как правило, в одиночестве, в окружении лишь своей «челяди». Однако это продолжалось только до тех пор, пока сохранялась вера в скорое освобождение и возможность свободно тратить деньги. Когда же сами заключенные из высших классов и их окружение убеждались, что их свобода не ближе, чем у всех других, особый статус отпадал, и никаких преимуществ перед остальными не оставалось.

Несколько по‑другому обстояло дело с очень немногими заключенными из самых высоких классов, в основном, членами бывших королевских фамилий. Их, правда, было слишком мало для обобщения. Они не собирали «свиты», не тратили деньги ради расположения других заключенных, не обсуждали свои надежды на освобождение. Они смотрели свысока как на всех остальных заключенных, так и на СС. Находясь в лагере, они, казалось, выработали такое чувство превосходства, что их ничего не трогало. С самого начала эти люди держались с тем чувством отчужденности, отрицания «реальности» ситуации, которое приходило к большинству других только после мучительного опыта. Их стойкость была совершенно замечательной, но то был особый случай. СС со всеми заключенными обращалась как с «номерами», но подобное отношение к членам бывших королевских фамилий было скорее показным.

Непонятно, как СС, не желая, а, возможно, и не сознавая, выделяла таких людей. Какое‑то время я работал бок о бок с неким графом, отпрыском одной из самых аристократических фамилий Германии. С ним обращались точно так же, как и с остальными заключенными Но, например, герцога Гогенбергского, внучатого племянника австрийского императора, унижали и жестоко избивали, выражая свое отношение словами: «Я тебе покажу сейчас, что ты ничем не отличаешься от прочих заключенных!» Словом, члены королевских фамилий действительно выделялись, хотя бы большим презрением СС. Для них существовали особые оскорбления, они не были перемешаны со всеми остальными заключенными.

Возможно, потому их самооценка не подвергалась таким испытаниям, как у других. Оставаясь особыми, пусть только в смысле оскорблений, они оставались индивидуальностями.

Расплата за других

Один из способов защиты состоял в том, чтобы считать свои страдания не напрасными, почувствовать себя необходимым, поскольку твой арест – избавление для других. Ты – жертва, выбранная из многих для наказания.

Подобные мысли возникали у многих заключенных, они смягчали внутреннее чувство вины за их агрессивное поведение в лагере. Его якобы оправдывали и действительно невыносимые условия жизни. Когда один заключенный, пользуясь своим физическим преимуществом, избивал другого за непристойный разговор, грязь или какую‑либо нерадивость, то, пытаясь снять с себя вину, обычно говорил: «Я не могу быть нормальным, когда приходится жить в таких условиях».

Рассуждая подобным образом, заключенные приходили к мысли, что они уже искупили не только свои ошибки в прошлом, но и все будущие прегрешения.

Часто они спокойно отрицали свою ответственность или вину, чувствуя себя вправе ненавидеть других людей, включая собственные семьи, даже если трудности возникали явно по их собственной вине.

Такой способ сохранить самоуважение в действительности ослаблял заключенного. Обвиняя внешние силы, он отрицал персональную ответственность не только за свою жизнь, но и за последствия своих действий. Обвинять других людей или обстоятельства за собственное неправильное поведение свойственно детям. Отказ взрослого человека от ответственности за собственные поступки – шаг к разложению личности." (Продолжение следует)

.

БЕТТЕЛЬХЕЙМ: ЛЮДИ В НАЦИСТСКОМ КОНЦЛАГЕРЕ - 2

Продолжение. Мои пояснения - (курсивом в скобках). Неизбежные комментарии - позднее, чтобы не мешать восприятию текста.

*  *  *

Бруно Беттельхейм:

"ЛЮДИ В КОНЦЛАГЕРЕ

САМООПРЕДЕЛЕНИЕ (САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ)

Воля к жизни

При изучении статистики возникает вопрос, почему в концентрационных лагерях был большой процент просто умерших людей. В рапортах цифры колеблются от 20 % до 50 % и не дают возможности вывести общее число (? - правило?).

Дело в том, что, например, в Бухенвальде тысячами умирали в первый же год заключения от физического и морального истощения, а также от утраты воли к жизни. Но кто жил в лагере дольше, получал и больше шансов на выживание. Как правило, широкомасштабные наказания «стариков» были редки (как случай с Хамбером). Среди освобожденных в 1945 году тысячи провели в лагере пять, а то и десять лет. Что говорит о том, что обобщающие данные о лагерной смертности не могут быть однозначными (у нас есть точные данные только за 6 месяцев 1942 года).

Я думаю, что уровень смертности «стариков» редко превышал 10 % в год, в то время как смертность среди «новичков» была примерно 15 % в месяц. Такой террор достигал невыносимого предела в среде «новичков» и во многих развивал стремление к смерти. Кроме того, «новичков» размещали в худших условиях по сравнению с условиями жизни «стариков». Их пища была скуднее. Месяцами им не передавали присланных денег или почты. (Речь идёт, конечно, о гражданах Германии. Их существование в гитлеровских концлагерях было воистину "райским" по сравнению, например, с существованием советских военнопленных). Все это усугубляло их деградацию.

Непредсказуемая обстановка

Изучение лагерной жизни позволяет предположить, что в условиях крайней изоляции влияние окружающей обстановки на личность может стать тотальным. Выживание человека тогда зависит от его способности сохранить за собой некоторую область свободного поведения, удержать контроль над какими‑то важными аспектами жизни, несмотря на условия, которые кажутся непреодолимыми. Чтобы остаться человеком, не стать тенью СС, необходимо было выявить достаточно важные для вас жизненные ситуации, которыми вы могли бы управлять.

Этому меня научил немецкий политзаключенный, рабочий‑коммунист, сидевший в Дахау уже четыре года. После инициации на этапе я прибыл туда в жалком состоянии. Мне кажется, «старик», оценив мое положение, решил, что у меня мало шансов выжить без посторонней помощи. Он заметил, как я с отвращением отвернулся от пищи, и поделился со мной своим богатым опытом: «Послушай, реши твердо, что ты хочешь: жить или умереть? Если тебе все равно – можешь не есть. Но если ты решил выжить, то путь один – ешь всегда и все, что дают, как бы ни было противно. При любой возможности испражняйся, чтобы убедиться – твой организм работает! Как только появится свободная минутка, читай или ложись и спи, а не пережевывай лагерные слухи».

Я усвоил этот урок, и очень вовремя. Я стал изучать происходящее, что заняло место предложенного чтения. Вскоре я убедился, как важен был урок. Но прошли годы, прежде чем я полностью осознал его психологическую ценность.

Для выживания необходимо, невзирая ни на что, овладеть некоторой свободой действия и свободой мысли, пусть даже незначительной. Две свободы – действия и бездействия – наши самые глубинные духовные потребности, в то время как поглощение и выделение, умственная активность и отдых – наиболее глубинные физиологические потребности. Даже незначительная, символическая возможность действовать или не действовать, но по своей воле (причем к духу и к телу это относится в одинаковой мере) позволяла выжить мне и таким, как я.

Бессмысленные задания, почти полное отсутствие личного времени, невозможность что‑либо планировать из‑за постоянных и непредсказуемых перемен в лагерных порядках – все это действовало глубоко разлагающе.

Пропадала уверенность, что твои поступки имеют хоть какой‑то смысл, поэтому многие заключенные просто переставали действовать. Но, переставая действовать, они вскоре переставали жить. По‑видимому, имело принципиальное значение, допускала ли обстановка – при всей ее экстремальности – хотя бы малейший выбор, минимальную возможность как‑то прореагировать, пусть объективно такая возможность и была незначительной по сравнению с огромными лишениями.

Возможно, поэтому СС перемежало жестокие репрессии с некоторыми послаблениями: истязание заключенных изредка заменялось наказанием особо бесчеловечной охраны; неожиданно проявлялось уважение и даже вручалась награда кому‑то из тех заключенных, кто отстаивал свое достоинство; внезапно объявлялся день отдыха и т. д. Большинство из умерших в лагере своей смертью – это те, кто перестал надеяться на такие послабления и использовать их, хотя они случались даже в самые черные дни, то есть умирали люди, полностью утратившие волю к жизни.

Искусство, с которым СС использовало данный механизм уничтожения человеческой веры в будущее и способность его прогнозировать, производит глубокое впечатление. Не имея доказательств, я не могу утверждать, применялся ли этот механизм намеренно или бессознательно, но работал он с ужасающей эффективностью. Если СС хотело, чтобы некая группа людей (норвежцы, политзаключенные и т. д.) приспособилась, выжила и работала в лагере, объявлялось, что их поведение может повлиять на их судьбу. Тем группам, которые СС хотело уничтожить (восточные евреи, поляки, русские и т. д.), давали ясно понять, что не имеет ни малейшего значения, насколько добросовестно они работают или стараются угодить начальству.

Другой способ разрушить веру и надежду заключенных в то, что они могут повлиять на свою судьбу, лишить воли к жизни – резко менять условия их жизни. В одном лагере, например, группа чешских заключенных была полностью уничтожена следующим образом. На некоторое время их выделили как «благородных», имеющих право на определенные привилегии, дали жить в относительном комфорте без работы и лишений. Затем чехов внезапно бросили на работу в карьер, где были самые плохие условия труда и наибольшая смертность, урезав в то же время пищевой рацион. Потом обратно – в хорошее жилище и легкую работу, через несколько месяцев – снова в карьер на мизерный паек, и т. д. Вскоре все они умерли.

Меня, например, трижды «отпускали» на свободу, переодев в штатское.

Наказание за суицид

Основной целью СС было контролирование способности принятия решений. Решение остаться в живых или умереть, – возможно, высшее проявление самоопределения. В этом плане в лагере базовый принцип был такой: чем больше самоубийств, тем лучше, но и здесь решение должно исходить не от заключенного. Если эсэсовец спровоцировал заключенного броситься на проволоку под напряжением – все в порядке. Для тех же, кто самостоятельно решает совершить попытку самоубийства, существует специальный приказ (в Дахау с 1933 года): неудачно совершившим самоубийство – наказание 25 ударов и длительное одиночное заключение.

Такое же наказание применялось к тем, кто пытался предотвратить самоубийство или вернуть человека к жизни после попытки самоубийства. Мне кажется, СС интересовало не само наказание, а его угроза с целью уничтожить самоопределение.

«Мусульмане» – ходячие трупы

Заключенные, усвоившие постоянно внушаемую СС мысль, что им не на что надеяться, что они смогут выйти из лагеря только в виде трупа, поверившие, что они никак не могут влиять на свое положение – такие заключенные становились, в буквальном смысле слова, ходячими трупами.

В лагерях их называли «мусульманами», ошибочно приписывая последователям Магомета фатализм в отношении своей судьбы.

Но, в отличие от настоящих мусульман, эти люди принимали решение подчиниться судьбе не по своей воле. Это были заключенные, настолько утратившие желания, самоуважение и побуждения в каких бы то ни было формах, настолько истощенные физически и морально, что полностью подчинялись обстановке и прекращали любые попытки изменить свою жизнь и свое окружение.

Процесс превращения в «мусульманина» был достаточно нагляден. Вначале человек переставал действовать по своей воле. Когда другие замечали случившееся, то старались больше с ним не общаться, так как любой контакт с «отмеченным» мог привести только к саморазрушению. На данной стадии такие люди еще подчинялись приказам, но слепо и автоматически, без избирательности или внутренних оговорок, без ненависти к издевательствам. Они еще смотрели по сторонам, или, по крайней мере, «двигали глазами». Смотреть прекращали много позже, хотя и тогда продолжали двигаться по приказу, но уже никогда не делали ничего по своей воле. Прекращение собственных действий, как правило, совпадало по времени с тем, что они переставали поднимать ноги при ходьбе – получалась характерная шаркающая походка. Наконец, они переставали смотреть вокруг, и вскоре наступала смерть.

Не сметь смотреть!

Превращение человека в «мусульманина» было также не случайно. Это можно показать на примере правила «не сметь смотреть». Видеть и анализировать происходящее в лагере было совершенно необходимо для выживания, но еще более опасно, чем «высовываться». Хотя часто и пассивного «не видеть, не знать» оказывалось недостаточно. Чтобы выжить, приходилось активно делать вид, что не замечаешь, не знаешь того, что СС требовало не знать.

Одна из самых больших ошибок в лагере – наблюдать, как измываются или убивают другого заключенного: наблюдающего может постигнуть та же участь. Но совершенно не исключено, что тут же эсэсовец заставит этого же заключенного смотреть на убитого, выкрикивая, что такое произойдет с каждым, кто посмеет ослушаться. Здесь нет противоречия, просто – впечатляющий урок. Ты можешь замечать только то, что мы хотим, чтобы ты видел, и ты умрешь, если будешь наблюдать происходящее, исходя из своих внутренних побуждений. Идея все та же – свою волю иметь запрещено.

И другие примеры показывают, что все происходившее в лагере было не случайно, а имело свои причины и цель. Скажем, эсэсовец пришел в неистовство из‑за якобы сопротивления и неповиновения, он избивает или даже убивает узника. Но посреди этого занятия он может крикнуть «Молодцы!» проходящей мимо рабочей колонне, которая, заметив экзекуцию, срывается в галоп, отворачивая головы в сторону, чтобы как можно скорее миновать злополучное место, «не заметив». И внезапный переход на бег, и повернутые в сторону головы совершенно ясно обозначают, что они «заметили». Но это неважно, поскольку они продемонстрировали, что усвоили правило «не знать, чего не положено».

Знать только разрешенное – свойственно именно детям. Самостоятельное существование начинается со способности наблюдать и делать собственные выводы.

Не видеть того, что важнее всего, не знать, когда хочется знать так много, – самое разрушительное для функционирования личности. Более того, способность к верным наблюдениям и правильным умозаключениям, раньше служившая опорой личной безопасности, не только теряет смысл, но и создает реальную угрозу для жизни. Вынужденный отказ от способности наблюдать, в отличие от временной невнимательности, ведет к отмиранию этой способности.

На самом же деле, ситуация была еще сложнее. Заключенный, «заметивший» издевательство, наказывался, но это было ничто в сравнении с тем, что его ждало, если он хотел помочь потерпевшему. Такая эмоциональная реакция была равносильна самоубийству. И поскольку порой не реагировать было невозможно, то оставался только один выход: не наблюдать. Таким образом, обе способности – наблюдать и реагировать – необходимо было заблокировать в целях самосохранения. Но ведь если кто‑то перестает наблюдать, реагировать и действовать, он прекращает жить. Чего как раз и добивалось СС.

Последняя черта

Даже тому, кто не стал «мусульманином», кто как‑то сумел сохранить контроль за некоей маленькой частичкой собственной жизни, неизбежно приходилось идти на уступки своему окружению. Чтобы просто выжить, не следовало задаваться вопросом: платить ли кесарю или не платить, и даже, за редким исключением, сколько платить? Но, чтобы не превратиться в «ходячий труп», а остаться человеком, пусть униженным и деградировавшим, необходимо было все время сознавать, где проходит та черта, из‑за которой нет возврата, черта, дальше которой нельзя отступать ни при каких обстоятельствах, даже если это значит рисковать жизнью. Сознавать, что если ты выжил ценой перехода за эту черту, то будешь продолжать жизнь, уже потерявшую свое значение.

Эта черта, из‑за которой нет возврата, была у всех у нас разной и подвижной. В начале своего заключения большинство считало «за чертой» служить СС в качестве капо или начальника блока. Позже, после нескольких лет в лагере, такие относительно внешние вещи уступали место значительно более глубоким убеждениям, составившим потом основу сопротивления. Этих убеждений необходимо было придерживаться с крайним упорством. Приходилось постоянно держать их в памяти, только тогда они могли служить оплотом пусть сильно съежившейся, но все же сохранившейся человечности.

Следующим по важности было понимание того, как уступать, когда не затрагивается «последняя черта». Это, хотя и не столь принципиальное, но не менее важное знание своего отношения к уступкам требовалось почти постоянно.

Если ты хотел выжить, подчиняясь унизительным и аморальным командам, то должен был сознавать, что делаешь это, чтобы остаться живым и неизменным как личность. Поэтому для каждого предполагаемого поступка нужно было решить, действительно ли он необходим для твоей безопасности или безопасности других, будет ли хорошо, нейтрально или плохо его совершить. Осознание собственных поступков не могло их изменить, но их оценка давала какую‑то внутреннюю свободу и помогала узнику оставаться человеком. Заключенный превращался в «мусульманина» в том случае, если отбрасывал все чувства, все внутренние оговорки по отношению к собственным поступкам и приходил к состоянию, когда он мог принять все, что угодно.

Те, кто выжили, поняли то, чего раньше не осознавали: они обладают последней, но, может быть, самой важной человеческой свободой – в любых обстоятельствах выбирать свое собственное отношение к происходящему.

НАСТРОЙ НА ВЫЖИВАНИЕ

«Старики» и «новички»

Термин «новичок» относится к заключенным, находящимся в лагере не более года. «Стариками» называли тех, кто отсидел больше трех лет. «Новичков» встречали словами: «если ты продержишься в первые три недели, то у тебя есть шанс прожить год, если три месяца, то выживешь и в следующие три года. За первый месяц пребывания в лагере умирало от 10 до 15 % вновьприбывших. Во второй месяц, если не было массовых казней – в два раза меньше. В третий месяц уровень составлял 3 % и далее для оставшихся 75 % выживших он опускался до 1 %. Выживали, как правило, физически крепкие и изначально здоровые люди. «Новички» обычно старались подольше сохранить свои силы, надеясь скоро выйти из лагеря. «Старики» же думали только о том, как максимально приспособиться к жизни в лагере, не питая уже надежды выйти из него. Некоторые даже ставили себе некий максимальный предел пребывания в лагере, после чего кончали жизнь самоубийством. Со временем жизненный порыв «новичков» затухал, сменяясь уступками, покорностью, зависимостью и пассивностью. Характерным отличием «новичков» от «стариков» было отношение к лагерной жизни – для первых он чем‑то нереальным (по сравнению с внешним миром), а для вторых – единственной реальностью. Эмоциональный разрыв с теми, кто остался в «прошлой жизни» ускорял деградацию личности. «Новички» тратили деньги на установление связи с близкими, «старики» – на устроение «теплого местечка» в лагере. «Новички» интересовались новостями из внешнего мира, «стариков» же интересовали только лагерные новости. СС специально создавало условия для разрыва эмоциональных связей с близкими. Родные всячески третировались в общественной жизни, при этом им объясняли, что их родственник не выходит из лагеря из‑за каких‑то новых проступков. Такое постоянное откладывание сроков освобождения вселяло в них апатию.

К «внешнему миру» у «стариков» вырабатывалось неприятие, даже ненависть («они там наслаждаются жизнью, а мы тут страдаем»), а затем равнодушие, забвение и безразличие. «Новички» же любили поговорить о своих семьях, друзьях, работе и положении в обществе.

Конечно, было у них и нечто общее. Это мечты и фантазии о грядущих мировых катаклизмах, только в силу которых они могут быть освобождены. Они мечтали, что станут выдающимися лидерами нового мира. Но мало думали о будущей встрече с семьей и детьми. Вероятно, мечты о высоком положении были связаны с желанием вернуть себе чувство самоуважения. Безобидные фантазии о личной жизни оставались без реакции (? - вероятно, со стороны других заключенных). Но если заключенный начинал мнить себя ребенком, капризничать и не слушаться, что могло навлечь наказание на всю группу – на него воздействовали доступными способами. «Детское» поведение выражалось в удовлетворении элементарных потребностей в еде, сне и отдыхе, а также в заботе только о текущем моменте. Такие люди становились неспособны к длительным отношениям, были вспыльчивы и легко отходчивы, в драке кусались и царапались. Они любили похвастаться и приврать и не стыдились этого." (Продолжение следует)

.