CATCH-22 - ЖАЛКАЯ КАРИКАТУРА НА ПОХОЖДЕНИЯ ШВЕЙКА - 3

Джозеф Хеллер:

"Подвох-22.

Глава 22. Мило - мэр.

-

Кадр из фильма Catch-22 (1970 года)

(...) Задание Ёсарьяну в этом полете заключалось в том, чтобы отвлекать Орра: Орр не должен был знать, где Мило покупает яйца, хотя Орр тоже состоял членом синдиката "М & М" и, как каждый член синдиката, имел в нем свой пай. Ёсарьян считал это задание совершенно дурацким, ведь все и так знали, что Мило покупает яйца на Мальте по семь центов за штуку, а продает их офицерским столовым, то есть своему синдикату, по пять центов за штуку.

 - Не доверяю я ему, - бурчал Мило в самолете, кивая затылком в сторону Орра, который свернулся калачиком на плоских коробках с нутом, мучительно пытаясь заснуть. - Я смогу закупить яйца только в том случае, если его не будет рядом, иначе он узнает секреты моего бизнеса. Что ещё тебе непонятно?

Ёсарьян сидел рядом с Мило на месте второго пилота.

-

Кадр из фильма Catch-22 (1970 года)

 - Мне непонятно, почему ты покупаешь яйца на Мальте по семь центов за штуку, а продаешь их по пять?

 - Чтобы получить прибыль.

 - Но как ты тут получишь прибыль? Ты ведь теряешь по два цента на каждом яйце.

 - Я все-таки получаю прибыль по три с четвертью цента с яйца, потому что продаю их по четыре с четвертью цента людям на Мальте, у которых я покупаю эти же яйца по семь центов. Конечно, это не я лично получаю прибыль. Ее получает синдикат, а каждый имеет в нем свой пай.

 Ёсарьян почувствовал, что начинает это понимать:

 -А эти люди, которым ты продаешь яйца по четыре с четвертью цента за штуку, получают прибыль в размере по два и три четверти цента за яйцо, когда продают их тебе обратно по семь центов за штуку. Правильно? Так почему бы тебе не продавать яйца непосредственно самому себе и вовсе не иметь дела с этими людьми?

 - Да потому, что я и есть те самые люди, у которых я покупаю яйца, - объяснил Мило. - Я получаю прибыль по три с четвертью цента за штуку, продавая яйца самому себе, и прибыль по два и три четверти цента за штуку, когда покупаю их обратно у самого себя. Таким образом, итоговая прибыль составляет шесть центов за яйцо. Я теряю лишь по два цента на каждом яйце, продавая их офицерским столовым по пять центов за штуку. Вот так я получаю прибыль, покупая по семь центов за штуку и продавая по пять. Ведь я плачу лишь по одному центу за яйцо, снесённое курами в Сицилии.

 - На Мальте, - поправил Ёсарьян. - Ведь ты покупаешь яйца на Мальте, а не в Сицилии.

Мило гордо хмыкнул:

 - Я не покупаю яиц на Мальте, -признался он тоном слегка затаённой радости, который был единственным отклонением от того обычного тона трезвой деловитости, который Ёсарьян только что наблюдал. - Я покупаю яйца в Сицилии по центу за штуку и тайком переправляю их на Мальту, где они уже по цене в четыре с половиной цента, чтобы взвинтить там цену на яйца до семи центов за штуку, когда снабженцы приезжают на Мальту в поисках яиц.

 - А почему снабженцы ездят на Мальту за яйцами, если они там так дороги?

 - Потому, что они всегда так делали.

 - Но почему они не ездят за яйцами в Сицилию?

 - Потому, что они никогда этого не делали.

 - Теперь я вообще ничего не понимаю. Почему ты тогда продаёшь офицерским столовым яйца по пять центов за штуку, а не по семь?

 - Потому, что тогда я буду не нужен столовым. Купить яйца по семь центов при цене в семь центов можно везде.

 - А почему бы столовым не обойти тебя и самим покупать яйца у тебя на Мальте по четыре с четвертью цента за штуку?

 - Потому что я там их не продам.

 - Но почему не продашь?

 - Да потому, что тогда мне не будет такой большой маржи для прибыли. А так я по меньшей мере что-то получаю, как посредник.

 - Так значит, ты ещё и для себя самого извлекаешь прибыль? - зашумел Ёсарьян.

 - Ну конечно! Но вся прибыль поступает в синдикат. И каждый имеет в нем пай. Разве не понимаешь? То же самое происходит с малюсенькими помидорчиками, которые я продаю полковнику Кэткарту.

 - Покупаешь, - поправил его Ёсарьян. - Ведь ты не продаешь эти помидорчики полковнику Кэткарту и полковнику Корну, а покупаешь у них.

 - Нет, продаю, - поправил Мило Ёсарьяна. - Я под фальшивым именем снабжаю моими помидорчиками рынки Пианосы, а полковник Кэткарт и полковник Корн - тоже под фальшивыми именами - покупают их у меня по четыре цента за штуку. Затем на следующий день они обратно продают мне для синдиката "М & М" эти помидорчики по пять центов за штуку. В результате они получают по центу прибыли с каждого помидора, а я - по три с половиной, и все от этого в выгоде.

 - Все, кроме синдиката - вздохнув, заметил Ёсарьян. - Синдикат платит по пять центов за каждый помидорчик, за который ты заплатил всего-навсего полцента. Какая же тут выгода синдикату?

 - То, что выгодно мне, то выгодно и синдикату, - объяснил Мило. - Ведь каждый имеет в нем пай. А в результате этой схемы с помидорчиками синдикат имеет поддержку от полковника Кэткарта и полковника Корна. Разве они без этого разрешили бы мне такие полеты, как этот? Вот через пятнадцать минут мы приземлимся в Палермо, и ты увидишь, какие прибыли мы от этого имеем.

 - Не в Палермо, а на Мальте, - поправил Ёсарьян. Ведь мы летим на Мальту, а не в Палермо.

 - Нет, мы летим в Палермо, - ответил Мило. - В Палермо есть экспортер цикория, с которым я должен кратко поговорить о поставке в Берн партии грибов, которые испорчены плесенью.

(...)

Орру всё ещё хотелось спать, но ему и Ёсарьяну пришлось ехать вместе с Мило в город, где они узнали во-первых то, что и там для них двоих нет места в отеле, а во-вторых, и это было намного важнее, что Мило - мэр города Палермо.

Уже на аэродроме для Мило был устроен совершенно неправдоподобный, фантастический прием: весь гражданский персонал, узнав о прибытии Мило, побросал свои дела и подобострастно пялился на него с выражением полнейшего, но сдерживаемого ликования и раболепства. Новость о его прибытии уже достигла города, и когда все трое в маленьком открытом грузовике подъехали к окраине города, их встретила ликующая толпа. Ёсарьян и Орр, онемев от недоумения, испуганно жались к Мило.

В самом городе чествование Мило стало ещё шумнее, когда грузовичок убавил ход и стал пробираться в центр города. Школьников специально для этого отпустили из школы, и мальчишки и девчушки выстроились на краю тротуара, размахивая маленькими флажками. Ёсарьян и Орр были этим совершенно ошеломлены. Улицы были забиты ликующими толпами, над которыми развевались огромные полотнища с портретами Мило. На них Мило был изображен в поношенной крестьянской тужурке со стоячим воротником, а его отечески добродетельное лицо выражало снисходительность, мудрость и могущество, кося всевидящими глазами на толпу и устрашая её топоршащимися усами. Свесившись из открытых окон, инвалиды посылали Мило воздушные поцелуи. Торговцы в фартуках, стоя в узких дверях своих лавок, буквально в экстазе приветствовали Мило. Ревели трубы. То там, то сям кто-то падал, и толпа затаптывала его насмерть. Рыдающие старухи неистово отталкивали друг друга, продираясь вперед к медленно ползущему грузовичку, чтобы прикоснуться к плечу Мило или пожать ему руку. Мило купался в этом шумном чествовании с любезностью благодетеля. В ответ он элегантно махал всем и каждому ручкой и пригоршнями швырял в ликующую толпу конфеты "Херши" в фольге. Целые стаи здоровых мальчишек и девчонок, взявшись за руки, бежали за грузовичком, блестя выпученными от обожания глазами и хрипло скандируя: - Ми-ло! Ми-ло! Ми-ло!

Теперь, когда это перестало быть секретом, Мило стал держаться с Ёсарьяном и Орром непринужденнее, с напыщенным и одновременно робким самодовольством. Его щёки раскраснелись от спеси. Мило был избран мэром Палермо и близлежащих местечек - Карини, Монреаля, Багерии, Термини-Имерезе, Кефалю, Мистретты, а также Никозии, - и все потому, что он дал Сицилии шотландское виски.

 Ёсарьян был потрясен: - Неужели здесь так любят пить виски?

 - Они вообще его не пьют, - объяснил Мило. - Шотландское виски - это дорогая вещь, а народ здесь очень бедный.

 - Но если в Сицилии вообще не пьют виски, то зачем ты его сюда импортируешь?

 - Чтобы взвинтить цену. Я доставляю сюда виски с Мальты, чтобы с большей прибылью продать его синдикату или кому-нибудь другому. Я создал здесь целую новую отрасль экономики. Сегодня Сицилия занимает третье место в мире по экспорту виски. Именно поэтому они меня избрали мэром.

(... рейс продолжается, на очереди - Мальта)

Потом они залезли в самолет, втиснувшись на ящики с артишоками, как шпроты в консервной банке. В полёте ящики запрыгали, когда ни свет ни заря Мило погнал самолет в Неаполь, чтобы поменять артишоки на корицу, ваниль, гвоздику и стручковый перец, чтобы весь этот товар в тот же день перебросить полётом в обратном направлении на юг, на Мальту, где он, оказывается, был советником генерал-губернатора.

Для Ёсарьяна и Орра в гостинице на Мальте номера опять не оказалось. Зато на Мальте Мило уже был не Мило, а сэр майор Мило Миндербиндер, имевший в резиденции генерал-губернатора кабинет гигантских размеров. Посреди кабинета стоял огромный стол красного дерева. На стене, облицованной дубовыми панелями, между скрещенными британскими знаменами висела исполненная драматизма незабываемая фотография сэра майора Мило Миндербиндера в парадной униформе королевских уэльских стрелков. На фотографии у Мило был колючий пронзительный взгляд, побритые в ниточку усы и подбородок, будто высеченный из камня. На Мальте Мило возвели в рыцарское достоинство, присвоили чин майора королевских уэльских стрелков, а также назначили советником генерал-губернатора Мальты потому, что он создал там яичный бизнес. Мило великодушно позволил Ёсарьяну и Орру провести ночь на ковре в кабинете, но, едва он ушел, появился часовой в полном боевом снаряжении и выгнал Ёсарьяна и Орра на улицу, угрожая им острием штыка. Падая от усталости, они добрались до аэродрома в такси, причем наглый водитель содрал с них втридорога. Спать им пришлось снова в самолете, на сей раз загруженном дырявыми джутовыми мешками, из которых сыпались какао и кофе, источавшие столь тошнотворный запах, что Ёсарьяну и Орру пришлось выскочить наружу и проблеваться, держась за шасси.

 Утро началось с того, что шофёр на автомобиле привёз сияющего здоровьем и бодростью Мило, и самолёт взял курс на Оран в Алжире, где для Ёсарьяна и Орра снова не оказалось номера в гостинице и где, как выяснилось, Мило был вице-шахом. Здесь Мило имел в своем распоряжении обширные покои во дворце розового, как лососина, цвета, но Ёсарьяну и Орру даже не разрешили войти туда вместе с Мило, так как они были неверными-христианами.

У ворот их остановили богатырского вида стражники с обнаженными ятаганами, которые прогнали их прочь.

 Орр сморкался, чихал и от простуды у него страшно болела голова. Широкие плечи Ёсарьяна ссутулились и ныли от боли. Ёсарьяну хотелось бы свернуть Мило шею, но тот был вице-шахом Орана, и поэтому его персона была священна. Как оказалось, Мило был не только вице-шахом Орана, но и калифом Багдада, имамом Дамаска и шейхом Аравии. Мило был богом кукурузы, богом дождя и богом риса захолустных территорий, где таким неотёсанным богам всё ещё поклонялись невежественные суеверные люди. А в дебрях африканских джунглей, как сообщил им Мило с очаровательной скромностью, можно было найти даже каменных идолов с его усатым лицом, перед которыми были устроены примитивные каменные алтари, обагренные человеческой кровью. В каком бы городе они ни делали посадку, везде Мило встречали с почестями, и весь полёт был чередой следовавших друг за другом триумфальных оваций. (...)

Глава 24. Мило.

(...)

Однажды Мило вылетел в Англию за грузом турецкой халвы, а на обратном пути с Мадагаскара прилетел в сопровождении четырех немецких бомбардировщиков, груженных ямсом, листовой капустой, зеленью горчицы и грузинским горохом с чёрными глазками. Мило был буквально огорошен, когда, ступив на землю, увидел отряд вооруженной военной полиции, собиравшийся арестовать немецких пилотов и конфисковать их самолеты. Конфисковать! Само это слово звучало для Мило анафемой, и он заметался туда-сюда, изрыгая проклятия и укоризненно грозя пальцем в сторону виноватых физиономий полковника Кэткарта, полковника Корна и в покрытое боевыми шрамами лицо бедолаги капитана военной полиции с автоматом.

 - Вам тут что - Россия? (Советский Союз - примечание behaviorist-socialist) - набросился на них с визгом Мило, не в состоянии поверить в реальность происходящего. - Конфисковать!? - визжал он, как будто не мог поверить собственным ушам. С каких это пор политика правительства США допускает конфискацию частной собственности своих граждан? Стыдитесь! Стыдиться должны все те, кому такое вообще могло прийти в голову!

 - Постой, Мило, - робко прервал его майор Дэнби, - мы находимся в состоянии войны с Германией, а ведь это немецкие самолеты.

 - Это вовсе не так! - пылко возразил Мило. - Эти самолеты принадлежат синдикату, в котором каждый из нас имеет свою долю. Конфисковать? Да как вы можете конфисковать свою собственную частную собственность? Ничего себе - конфисковать! За всю мою жизнь я не видал такого вопиющего произвола!

Будьте уверены, что Мило оказался прав: когда они снова взглянули на самолеты, то увидели, что механики уже успели замазать двойным слоем белой краски фашистскую свастику на крыльях, хвостах и фюзеляжах, и вместо свастики вывели по трафарету: "М & М Энтерпрайз. Экзотические фрукты и овощи". Прямо у них на глазах Мило превратил свой синдикат в международный картель.

(...)

Однако дела шли всё хуже и хуже.

Синдикат "М & М" был на грани банкротства. Мило часами проклинал себя за чудовищную жадность и глупость, побудившие его закупить весь урожай египетского хлопка. Но договор есть договор, и его надо было выполнять.

И вот однажды вечером после роскошного ужина все лётчики Мило подняли в воздух свои бомбардировщики и истребители, прямо над аэродромом перестроились в боевой порядок и начали сбрасывать на него бомбы. Дело в том, что Мило заключил новый договор с немцами: на сей раз он подрядился разбомбить свои собственные позиции.

Самолеты Мило распределились согласно хорошо скоординированному плану нападения и бомбили склады горючего и боеприпасов, ремонтные ангары и бомбардировщики Б-25, запаркованные на округлых бетонированных площадках.

-

 Кадр из фильма Catch-22 (1970 года)

Лётчики пощадили только взлетно-посадочную полосу да столовую, чтобы, завершив задание, благополучно приземлиться и перед сном подкрепиться горячим ужином. Они бомбили с включенными посадочными прожекторами, потому что их самолеты никто не обстреливал. Они разбомбили все четыре эскадрильи, офицерский клуб и здание штаба полка. Люди в ужасе выскакивали из палаток, не зная, куда бежать. Повсюду стонали раненые. Целая очередь осколочных бомб взорвалось во дворе офицерского клуба и изрешетила рваными дырами его дощатую стенку, а заодно животы и спины лейтенантов и капитанов, рядком стоявших у бара. Они скорчились в агонии и повалились замертво. Остальные офицеры в панике кинулись к двум выходам, но забили их плотным стонущим комком человеческих тел: все боялись выйти наружу.

 Полковник Кэткарт, проложив себе локтями и когтями путь сквозь обезумевшую толпу, наконец очутился в одиночестве снаружи.

Он впился глазами в небо, окоченев от изумления и ужаса. Самолеты Мило безмятежно проплывали над самыми верхушками цветущих деревьев с открытыми бомбовыми люками, выпущенными закрылками и включенными посадочными прожекторами, походившими на глаза чудовищных насекомых, освещавшими землю слепящим, жутко мерцавшим, сверхъестественным светом. Это было самое апокалиптическое зрелище, какое ему довелось увидеть. Полковник Кэткарт сдавленно вскрикнул от ужаса и, чуть ли не рыдая, нырнул в свой джип.

Нащупав педаль газа и зажигание, он помчался на аэродром со всей скоростью, какую только мог выжать из подскакивавшей на ухабах и грозившей опрокинуться машины. Его побелевшие от усилий огромные ладони то сжимали руль, то исступленно давили на сигнал.

На одном месте он чуть не убился, когда резко, с жутким визгом колёс, увильнул в сторону, чтобы не врезаться в группу ошалевших людей, бежавших в одном белье в сторону холмов. Их ошеломленные лица были опущены вниз, а тонкие руки, как шоры у лошадей, были прижаты к вискам. Желтые, оранжевые и красные пожарища горели по обеим сторонам дороги. Палатки и деревья были объяты пламенем, а самолеты Мило все кружили и кружили с открытыми бомбовыми люками, непрерывно освещая все вокруг белым, мигающим светом посадочных прожекторов.

 Полковник Кэткарт чуть было не перевернулся с джипом, когда резко нажал на тормоз, подъехав к вышке диспетчерской. Он выпрыгнул из машины, которую опасно занесло по инерции, и ринулся по лестнице наверх, где за пультом управления сидели три человека, деловито наблюдавшие за показаниями приборов. Он отшвырнул двоих из них в сторону, рванувшись к никелированному микрофону. Его глаза бешено сверкали, а мясистое лицо было искажено от натуги. Мертвой хваткой он вцепился в микрофон и истерически заорал во весь голос:

 - Мило, ты сукин сын! Ты с ума сошел? Черт возьми, что ты делаешь! Все на посадку! Все на посадку!

 - Прекратите орать! - ответил Мило, стоявший тут же рядом в диспетчерской, тоже с микрофоном в руках. - Я тут.

 Мило укоризненно посмотрел на Кэткарта и вернулся к своему делу:

 - Очень хорошо, ребята, очень хорошо, - пропел он в микрофон. - Однако я вижу, что один склад еще цел. Так не годится, Пурвис. Я уже говорил тебе: не халтурь. Давай, сию же минуту делай новый заход и попытайся снова. На этот раз делай всё медленно. Поспешишь - людей насмешишь, Пурвис. Я это тебе наверно уже сто раз говорил: "поспешишь - людей насмешишь".

 Над головой захрипел громкоговоритель: - Мило, докладывает Алвин Браун. Я закончил бомбометание. Что мне делать дальше?

 - Обстреливай из бортовых орудий и пулеметов, - сказал Мило.

 - Обстреливать? - Алвин Браун был потрясен.

 - У нас нет другого выхода, - сообщил ему Мило фаталистичным тоном. - Так написано в договоре.

 - Если так, то ладно. - нехотя согласился Алвин Браун. - Ну так я начинаю обстрел.

На этот раз Мило зашел слишком далеко. Разбомбить своих собственных военных и самолёты - этого не могли потерпеть даже самые флегматичные наблюдатели, и уже казалось, что Мило пришел конец.

Высокопоставленные правительственные чиновники взялись за расследование. Статьи в газетах проклинали Мило грозными заголовками, а конгрессмены громогласно произносили гневные речи, изобличая зверские убийства и требуя кары. Матери военнослужащих организовались в группы активистов и требовали отмщения. Никто не подал голоса в защиту Мило. Повсюду честные люди негодовали, и Мило драли в клочья, пока он не опубликовал свою финансовую отчетность с громадными прибылями на балансе. Оказалось, что он мог возместить ущерб правительству за все - как за убитых, так и за материальные потери. У него даже оставалось достаточно денег на то, чтобы продолжать скупку египетского хлопка. И конечно, каждый имел свою долю в этом деле, и самым аппетитным в этой истории было то, что возмещать убытки государству оказалось вовсе не обязательно.

-

Кадр из фильма Catch-22 (1970 года)

   - При демократии государство принадлежит народу, - объяснял Мило. - А ведь народ - это мы. А раз так, то мы можем, избавившись от посредника в лице государства, сохранить наши доходы. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы государство перестало заниматься ведением войны и приватизировало бы её, отдав всё это поле деятельности частным предпринимателям. Если мы будем платить государству всё, что следует, то этим мы только будем поощрять его вмешиваться в наши дела и лишим частных предпринимателей стимулов бомбить свои собственные войска и самолеты. А это - удушение частной инициативы.

И скоро все за исключением отдельных озлобленных неудачников согласились, что Мило был абсолютно прав. (...)

-

Глава 35. Мило рвется в бой

(...)

Мило теперь постоянно получал всё больше наград и отличий. Презирая опасности и критику, он по выгодным ценам продавал Германии нефть и шарикоподшипники. Это приносило солидные прибыли и помогало поддерживать равновесие двух противоборствующих сторон. Его выдержка перед лицом противника была элегантной и беспредельной. С преданностью делу, явно выходящей за пределы его компетенции, он взвинтил цены за питание в военных столовых до такой степени, что офицерам и рядовым пришлось отдавать ему все свое жалованье, чтобы наесться досыта. Конечно, у них была альтернатива - ведь для Мило, как велеречивого сторонника свободы выбора, было невыносимо принуждение и насилие над личностью - умереть от голода. Когда он натыкался на волну сопротивления своим набегам на карманы военнослужащих, он стойко защищал свои позиции, не боясь за свою безопасность и репутацию, с благородством аргументируя законом спроса и предложения.

-

Но если кто-то где-то твёрдо говорил ему: "нет", то Мило неохотно уступал, однако даже в отступлении он мужественно защищал историческое право свободной личности платить за избавление от голодной смерти такую цену, какую запрашивают.

 Однажды Мило был застигнут с поличным на месте преступления, когда он обворовывал своих товарищей по военной службе, но в результате этого его котировка лишь поднялась на невиданную прежде высоту. И ещё он доказал, что его слова не расходятся с делами, когда некий тощий майор из Миннесоты, негодующе скривя губы, возмущенно взбунтовался и потребовал свой пай, тот самый пай, которым, как утверждал Мило, владел каждый член синдиката. Мило парировал этот выпад, нацарапав на первом попавшемся под руку клочке бумаги слово "пай", и вручил эту бумажку майору таким величественным и надменным жестом, что все, знавшие Мило, преисполнились к нему  восхищением и завистью. (...)"

-

CATCH-22 - ЖАЛКАЯ КАРИКАТУРА НА ПОХОЖДЕНИЯ ШВЕЙКА - 2

Джозеф Хеллер:

"Подвох-22. Глава 23. Старик Нейтли.

(...) Это было в тот вечер, когда Аарфи вместе с Ёсарьяном сидел в Риме в офицерской квартире, куда Нейтли, отыскавший наконец после долгих недель грустных бесплодных поисков очаровавшую его шлюху, привел ее вместе с двумя подружками, пообещав им по тридцать долларов.

 - По тридцать каждой? - протянул Аарфи, щупая и пошлёпывая ядрёных девиц с видом придирчивого знатока. - Тридцать долларов таким экземплярам - это слишком много будет. Кроме того, я за это дело никогда не платил.

 - Да я не прошу тебя платить, - поспешно ответил Нейтли. - Я заплачу им всем. Я только хочу, ребята, чтобы вы взяли на себя двух остальных. Разве вы меня не выручите?

Аарфи самодовольно ухмыльнулся и только покачал своей пухлой круглой головой.

 - Старина Аарфи за это еще никогда не платил. Когда мне нужна баба, я всегда получу от нее все, что захочу... Но сейчас у меня нет охоты.

 - А почему бы тебе не заплатить им всем, а тех двоих отпустить? - предложил Ёсарьян.

 - Да моя окрысится, если подружкам я дам деньги просто так, а ей за те же деньги придётся попотеть, - ответил Нейтли, опасливо поглядывая на "свою" девку, которая мрачно уставилась на него и что-то бормотала себе под нос. - Она говорит, что если я действительно ее люблю, то должен именно ее отпустить, а переспать с одной из тех двоих.

  - А у меня идея! - хвастливо объявил Аарфи. - Давайте продержим их всех до комендантского часа, а потом пригрозим, что если они не отдадут нам деньги, мы выставим всех троих на улицу, где их наверняка арестуют. А еще лучше - пригрозим,что вышвырнем их из окна.

 - Аарфи! - ужаснулся Нейтли.

 - Я только хотел помочь, - сразу струсил Аарфи. Он всегда старался услужить Нейтли, так как у Нейтли отец был богатым и влиятельным человеком, занимавшим высокое положение, и после войны вполне мог бы помочь Аарфи устроиться.

 - Эх, ёлки-палки! – заспорил, оправдываясь, Аарфи, - Когда я был в школе, мы часто проделывали такие штуки. Однажды мы заманили двух глупых старшеклассниц в загородный дом нашей молодежной организации и заставили их делать всё, что бы ни захотелось каждому из нас. Мы продержали их в постели более десяти часов, а когда они стали скулить, слегка надавали им оплеух. А потом отобрали у них всю их мелочь и жевательную резинку и прогнали. Эх, ребята, как славно мы порой развлекались в нашей молодежной организации! - воскликнул в восторге Аарфи. На его мясистых щеках запылал ребяческий, жизнерадостный румянец.

Но в данный момент Аарфи ничем не мог помочь Нейтли, так как девка, в которую безнадёжно втюрился Нейтли, надулась и начала поносить своего ухажера все более визгливым и угрожающим тоном. К счастью, тут ворвался Ненасытный Джо, и все снова затихло, если не считать того, что минуту спустя ввалился пьяный Данбэр и начал лапать хихикающих девок - всех подряд. Теперь на трех девок пришлось четверо мужиков, и все семеро, оставив Аарфи в квартире, втиснулись в извозчичью пролетку, которая неподвижно ждала перед парадным, пока девицы требовали плату вперед. Нейтли занял двадцать долларов у Ёсарьяна, тридцать пять - у Данбэра и семнадцать - у Ненасытного Джо и, галантно зардевшись, вручил девкам девяносто долларов. Они сразу стали приветливей и сказали извозчику адрес. Лошадь, семеня копытами, увезла их в другой конец города, где мужики еще не бывали, и остановилась на темной улице напротив высокого обшарпанного дома. По крутой скрипучей деревянной лестнице с длинными пролетами девки провели их на четвертый этаж и ввели в шикарную наемную квартиру, которая как по волшебству наполнилась несметной, всё возрастающей оравой голых смазливых молодых девок, в среде которых выделялись старикан гнусного и отвратительно развратного вида, который сразу же вызвал раздражение у Нейтли своим ехидным смехом, и суетливая старуха в пепельно-сером шерстяном свитере, которая своим постным видом выражала неодобрение всего беспутства, происходившего вокруг, и пыталась наводить чистоту.

-

Кадр из фильма Catch-22 (1970 года)

Это удивительное помещение представляло собой настоящий рог изобилия, полный голых женских прелестей. Сперва в этой тускло освещенной, обшарпанной коричневой гостиной, из которой в разные направления вели три тёмных коридора к удалённым альковам этого замечательного своим своеобразием борделя, были лишь три уже известные нам девки. Девки сразу же стали раздеваться, делая многозначительные паузы, чтобы гордо продемонстрировать своё вызывающе сексуальное бельё, и непрерывно перебрасываясь остротами с этим похотливо гоготавшим дряхлым распутным старикашкой с неопрятными космами седых волос и в расстёгнутой рубашке - когда-то белой, а теперь замызганной. Сидя в засаленном синем кресле почти в самом центре комнаты, он с насмешливой иронической учтивостью приветствовал Нейтли и его товарищей. После этого старуха захромала из комнаты, удрученно повесив голову, чтобы привести девку для Ненасытного Джо, и вернулась с двумя толстозадыми красотками, одна из которых уже разделась, а другая была в одних прозрачных розовых маленьких трусиках, которые она стащила с себя, едва усевшись.

Ещё три голых девки из разных коридоров лениво вошли в комнату и остались поболтать, а за ними ещё две. Ещё четыре девки со скучающим видом прошли по комнате, не прерывая разговора. Три из них были босиком, а четвертая ковыляла в паре незастёгнутых серебряных танцевальных туфелек, которые были ей явно не по размеру. Потом появилась и уселась еще одна девка, одетая в трусики, так что за считанные минуты в комнате их стало одиннадцать штук, причем все девки, кроме одной, были нагишом.

-

(О награждении смотри здесь: https://vk.com/wall-120367381_105414 )

Повсюду в комнате лениво расположилась голая, по большей части хорошо упитанная плоть, и у Ненасытного Джо перехватило дух. Он застыл, как будто парализованный, и вдруг издал пронзительный вопль, стремглав кинувшись к дверям за своим фотоаппаратом, который оставил в нанятой военными квартире. Но тут он замер на всем скаку и опять дико завопил: он с леденящим душу ужасом догадался, что безвозвратно лишится всего этого чарующего, манящего и цветущего языческого рая, который исчезнет бесследно, если он хоть на мгновение потеряет его из виду. Ненасытный Джо застыл в дверях и что-то забормотал. На его лице и шее от натуги вздулась и бешено пульсировала каждая жилка, каждая вена.

Старик - хозяин борделя наблюдал за Джо с веселым торжеством, восседая в своем засаленном голубом кресле как на троне, подобно какому-то сатанинскому греховному божеству, а краденое одеяло армии США укутывало от холода его тощие, как палки, ноги. Старик тихонько посмеивался, а в его запавших проницательных глазах горели искорки циничного и распутного удовольствия; при этом он то и дело прикладывался к выпивке. Нейтли отреагировал агрессивной враждебностью уже на один вид этого порочного, подлого и совершенно не патриотичного старика, который своим возрастом напомнил Нейтли об отце, но отпускал злые шутки в адрес Америки.

 -Америка, - сказал он, - проиграет войну, а Италия ее выиграет.

 -Америка - это самая могущественная и самая богатая держава в мире, - заявил Нейтли с чувством достоинства и справедливого негодования. - А американские солдаты лучше всех в мире.

 - Совершенно верно, - согласился старикан весёлым тоном язвительной учтивости. - С другой стороны, Италия - одна из наименее богатых стран мира. А итальянские солдаты, наверно, хуже любых других. Но именно поэтому дела у нашей страны в эту войну идут так хорошо, а у вашей так плохо.

 Нейтли в замешательстве расхохотался, а затем покраснел, стыдясь собственной невежливости.

 - Извините, что я над вами посмеялся, - честно признался он, и продолжал тоном вежливой снисходительности: - Но ведь Италия была оккупирована немцами, а теперь - нами. О таком вряд ли скажешь, что дела идут хорошо, не так ли?  

- А вот и скажу, что хорошо! - бодро воскликнул старик. - Немцев гонят отсюда, а мы по-прежнему тут. Через несколько лет вы тоже уйдете, а мы по-прежнему останемся. Понимаете, Италия на самом деле очень бедная и слабая страна, но именно это и делает нас такими сильными. Итальянских солдат больше не убивают, а немецких и американских продолжают убивать. Вот поэтому я и говорю, что дела идут очень даже хорошо. Да я вовсе и не сомневаюсь, что Италия переживет эту войну и будет существовать ещё долго после того, как ваша страна погибнет.

-

Нейтли не мог поверить своим ушам. Ему ещё не приходилось слышать столь ужасающей ереси, и инстинктивной логикой не мог понять, почему тут до сих пор не появились органы безопасности, чтобы засадить этого предателя-старикашку за решетку, и выкрикнул запальчиво:

 - Америка никогда не погибнет!

 - Так уж и никогда? - вкрадчиво подначил его старикашка.

 - Ну знаете... - буркнул Нейтли.

Старик снисходительно посмеивался, готовя себе ещё более глубокое, более захватывающее удовольствие. Со скромным видом он продолжал подначивать:

- И Рим пал, и Греция пала, и Персия пала, и Испания. Все великие державы рано или поздно погибали. Так почему же не ваша? Ну сколько вы думаете, ваша страна ещё просуществует? Целую вечность? Учтите, что вся наша Земля обречена на то, что примерно через двадцать пять миллионов лет её уничтожит Солнце.

 Нейтли неловко поёжился:

 - Я имею в виду, что "никогда" - это просто очень длительный срок.

 - Ну а миллион лет? - допытывался с садистской настойчивостью, язвительно улыбаясь, старикашка. - Или пол-миллиона? Лягушки как вид существуют уже около пятисот миллионов лет. Можете ли вы гарантировать, что Америка со всем ее могуществом и богатством, с ее непревзойденными солдатами, с ее непревзойденным уровнем жизни, просуществует так же долго, как и... лягушки?..

Нейтли захотелось разбить эту ехидную рожу. Он осмотрелся вокруг, ища помощи в защите будущего своей страны от отвратительной клеветы этого коварного и безнравственного противника. Но он просчитался. Ёсарьян и Данбер были слишком заняты в дальнем углу комнаты оргией, лапая четыре или пять игривых девок, устроившись с шестью бутылками красного вина, а Ненасытный Джо давно уже утопал вдаль по одному из таинственных коридоров, толкая перед собой, как кочевник добычу, целую охапку самых широкозадых молодых проституток - сколько смог захватить, махая как ветряная мельница своими тощими руками, и уместить на одной двуспальной кровати.

-

Нейтли был полностью обескуражен. "Его" девка грациозно раскинулась на туго набитой софе с выражением скучающего безразличия. Нейтли окончательно запсиховал из-за ее апатичного равнодушия к нему, из-за той же самой сонной и вялой позы, которая запомнилась ему так живо, так чарующе и так безнадёжно с того самого первого раза в гостиной нанятой военными квартиры, когда она увидела и проигнорировала его за набитым битком столом, где они по маленькой резались в очко. Сколько раз потом с такой отчетливостью, сладостью и горечью вспоминал он этот взгляд. Она раззявила свой безвольный рот в виде правильной буквы "О", и одному богу было известно, на что она уставилась своими остекленевшими затуманившимися глазами. Старикашка спокойно ждал ответа, наблюдая за Нейтли с проницательнной усмешкой, которая была одновременно презрительной и сочувствующей. Гибкая блондинка с очаровательными ножками и золотистой кожей уютно пристроилась на одном подлокотнике его кресла и начала томно и кокетливо терзать его морщинистое, бледное и дряблое лицо. Нейтли окаменел от отвращения и злобы, увидев такую похотливость в столь древнем старикашке. С упавшим сердцем Нейтли отвернулся от них и всё никак не мог понять, что ему мешает взять "свою" девку и отправиться с ней в постель.

-

(Далее следует ни к селу ни к городу почти на целую страницу описание добродетелей буржуазного папочки Нейтли. - Примечание behaviorist-socialist.)

Нейтли опять окунулся в дискуссию со стариком, полный решимости опровергнуть его порочную логику и инсинуации амбициозным возмездием, которое должно было бы завоевать внимание той скучающей флегматичной девки, в которую он так безнадёжно втюрился, чтобы навсегда завоевать её обожание.

- Ну... честно говоря, я не знаю, сколько просуществует Америка, - неустрашимо продолжил он. - Я так полагаю, что если весь мир когда-то погибнет, то и мы не вечны. Но я твёрдо знаю, что нам суждено очень долгое время не только существовать, но и побеждать.

 - Ну а всё-таки, сколь долго? - поддразнивал его нечестивый старикан, весь сияя злорадным воодушевлением. - Явно не дольше, чем лягушки?

 - Да уж намного дольше, чем проживем мы с вами, - неловко выпалил Нейтли.

 - И это - всё? Это совсем даже немного, если учесть, что вы слишком прямолинейны и легковерны, а я уже такой очень-очень старый человек.

 - Сколько же вам лет? - полюбопытствовал Нейтли, помимо своей воли заинтересовавшись им и поддавшись его обаянию.

 - Сто семь. - Заметив замешательство Нейтли, старикашка добродушно хмыкнул: - Я вижу, вы мне не верите?

  - Я не верю ни единому вашему слову, - ответил Нейтли с робкой извиняющейся улыбкой. - Я твердо верю только в одно: что Америка победит в этой войне.

 - Вы придаёте слишком много значения победе в войне, - презрительно заметил усмехнулся отвратительно замызганный старикан. - Самое важное - это поражение в войне и знание того, в какой войне можно потерпеть поражение. Италия столетиями проигрывала войны, но вы только посмотрите, как замечательно у нас идут дела. Франция побеждает в войнах и находится в состоянии постоянного кризиса. Германия терпит поражения и процветает. Вот, гляньте на недавнее прошлое нашей страны. Италия победила Эфиопию в войне и тут же получила массу неприятностей. Эта победа внушила нам такую безумную манию величия, что мы помогли начать мировую войну, победить в которой у нас не было ни малейшего шанса. Зато теперь мы снова терпим поражения, и все оборачивается к лучшему, и мы обязательно снова окажемся наверху, если нам удастся потерпеть поражение.

-

 Нейтли смотрел на него в нескрываемом замешательстве.

 - Теперь я совсем не понимаю того, что вы говорите. Вы рассуждаете, как сумасшедший.

 - Зато я живу как самый нормальный человек. Я был фашистом, когда властвовал Муссолини, а теперь, когда его свергли - стал антифашистом. Когда сюда пришли немцы, чтобы защитить нас от американцев, я был фанатичным сторонником немцев. А теперь, когда сюда пришли американцы, чтобы защитить нас от немцев, я стал фанатичным сторонником американцев. И позвольте заверить вас, мой юный негодующий друг, что вы и ваша страна не найдут в Италии более лояльного приспешника, чем я. Разумеется, лишь до тех пор, пока вы остаётесь в Италии.

 - Ну какой же вы хамелеон! - воскликнул Нейтли, не веря своим ушам. - Вы же  бесстыжий, беспринципный приспособленец!

 - Мне сто семь лет, - вкрадчиво напомнил старикашка.

 - Ну неужели у вас нет никаких принципов?

 - Разумеется, нет.

 - И морали тоже?

 - О нет, я человек очень строгой морали, - с иронической серьезностью заверил его старый негодник, поглаживая бедро пышной черноволосой девки с очаровательными ямочками, которая соблазнительно развалилась на другом подлокотнике его кресла. Старикан саркастически ухмылялся во всём своём самодовольном потасканном величии, сидя между двух нагих девок и лапая обеих.

-

 - Я не могу в это поверить... - огорченно пробормотал Нейтли, упрямо стараясь не смотреть на то, что старикан вытворял с девками.

 - Однако все это - голая правда. Когда немцы вступали в город, я танцевал на улицах, как молоденькая балерина, и до хрипоты кричал: "Хайль Гитлер!" Я даже размахивал маленьким нацистским флажком, который выхватил у какой-то нарядной девчонки, когда ее мать отвернулась в сторону. А когда немцы оставили город, и я выбежал навстречу американцам улицу с бутылкой отличного коньяка и корзиной цветов. Коньяк, конечно, был только для меня самого, а цветы - чтобы кидать нашим освободителям. В самой первой машине ехал надутый от важности старый майор, и я попал красной розой ему прямо в глаз. Великолепный бросок! Видели бы вы, как он дёрнулся!

Нейтли ахнул, вскочил на ноги и воскликнул:  - Это же майор... де Каверли!

 - А разве вы его знаете? - радостно спросил старик - Какое очаровательное совпадение!

Нейтли был слишком взбудоражен и не слушал его:

 - Так это вы ранили майора... де Каверли! - воскликнул он, дрожжа от негодования. - Да как вы осмелились?

Но злокозненный старик невозмутимо продолжал:

 - Вы бы лучше спросили, мог ли я удержаться от этого? Вы бы посмотрели на этого чванного старого пердуна, который восседал в машине с таким важным видом, будто бы он - сам Бог-Вседержитель, со своей дубовой башкой и идиотской торжествующей рожей. По такой соблазнительной мишени было бы грех промазать. Ну я и влепил ему прямо в глаз розой сорта "Американская красавица". По-моему, одно к другому вполне подходит. Не так ли?

 - Но это же мерзко! - возмущенно закричал на него Нейтли. - Это гнусное преступление. Ведь майор... де Каверли - заместитель командира нашей эскадрильи.

 - Так вот оно что! - поддразнил его порочный старикан и ущипнул себя за острый подбородок в издевательском притворном раскаянии. - Если так, то вы должны мне поверить, что я действую совершенно справедливо. Когда в город въезжали немцы, я насмерть уколол здоровенного молодого подполковника побегом розы сорта "Эдельвайс".

Нейтли привело в ужас и недоумени именно то, что этот гадкий старикашка был не способен понять всю чудовищность своей выходки.

 - Да как вы не понимаете того, что натворили! - в раздражении брюзжал Нейтли. - Майор... де Каверли - это благородный и замечательный человек, все в восхищении от него.

 - Он глупый старый осёл, которому не пристало вести себя, как молодому глупому ослу. А где он теперь? Он уже мертв?

Нейтли ответил с печальным благоговением в голосе:  - Этого никто не знает. Кажется, он исчез.

- Вот видите! Да разве можно представить себе, чтобы человек в его возрасте рисковал таким мизерным остатком своей жизни за столь абсурдную вещь, как "отечество"?

Нейтли мгновенно ощетинился и заявил: - Нет ничего абсурдного в том, чтобы рисковать жизнью за отечество!

- Да неужели? - парировал старикан. - А что такое отечество? Отечество - это кусок земли, окруженный со всех сторон границами, по большей части неестаственными. Англичане умирают за Англию, американцы - за Америку, немцы - за Германию, русские - за Россию. В настоящий момент в этой войне сражаются пятьдесят или шестьдесят государств. Ведь просто невозможно, чтобы все они стоили того, чтобы умирать за них.

- Всё, ради чего стоит жить, стоит того, чтобы за него умереть. - ответил Нейтли.

- Нет, всё, ради чего стоит умереть, бесспорно стоит того, чтобы остваться в живых. - кощунственно возразил старикан. - Знаете, вы такой невинный и наивный юнец, что я уже почти сострадаю вам. Сколько вам лет? Двадцать пять? Двадцать шесть?
-

- Мне девятнадцать. В январе будет двадцать. - ответил Нейтли.

- Это если вы уцелеете. Старикан покачал головой и на мгновение на его лице появилось обиженное хмурое выражение, как у той брюзгливой недовольной старухи. Они вас убьют, если вы не будете начеку, и я теперь вижу, что вы не будете начеку. Ну почему бы вам немножко не образумиться и не попытаться подражать мне? Тогда вы тоже, вероятно, проживете сто семь лет.

- Да потому, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях! - возразил Нейтли со снисходительно торжествующей убежденностью. - Я полагаю, что вы уже слышали этот афоризм.

- Ну конечно слышал, - задумчиво проговорил, продолжая улыбаться, коварный старик. - Но я боюсь, что вы с ним напутали. Лучше жить стоя, чем умереть на коленях - вот каков на самом деле этот афоризм.

-Вы в этом уверены? - смущенно, но рассудительно переспросил Нейтли. - Кажется, в моей версии афоризма больше смысла.

- Нет, в моей версии смысла куда больше. Спросите своих товарищей.

Нейтли обернулся, ища взглядом своих товарищей, и обнаружил, что они ушли. Старикан презрительно расхохотался при виде неожиданного замешательства Нейтли. Лицо Нейтли потемнело от стыда. Несколько секунд он беспомощно колебался, а потом повернулся кругом и ринулся в ближайший из коридоров в поисках Ёсарьяна и Данбера, надеясь вовремя перехватить их вернуть себе на помощь, рассказав им новость об удивительном столкновении между стариканом и майором... де Каверли, но все двери в коридоре были заперты.

Ни под одной из дверей не пробивалось света. Было уже слишком поздно. Расстроенный Нейтли прекратил свои поиски. В конце концов он понял, что ему не осталось ничего иного, как взять ту девку, в которую влюбился, улечься с ней где-нибудь, заняться с ней нежной и галантной любовью , а потом вместе с ней строить планы на будущее.

Но когда он вернулся за ней в гостиную, его девка уже ушла спать. И тогда Нейтли осталось только одно - возобновить прерванную дискуссию с мерзким старикашкой. Однако тот встал с кресла и, извинившись с шутовской учтивостью, пожелал ему спокойной ночи, оставил Нейтли в гостиной с двумя девками с сонными глазами, которые не cмогли сказать ему, в какую комнату ушла "его" шлюха, и которые отправились спать уже через несколько секунд после того, как закончились неудачей их старания привлечь его внимание к себе самим. Они оставили его ночевать в одиночестве в гостиной на крохотной бугристой софе." (...)