ЛЭМЫ: СКАЗАНИЕ О ВЕНЕЦИАНСКОМ КУПЦЕ - 2

Главенство закона. Pic: Bob Moran, caption: behaviorist-socialist(-RU)

(Окончание)

"Затем она сказала Шейлоку: "Будь милосерден; возьми деньги и позволь мне разорвать этот договор." Но жестокий Шейлок не проявил милосердия и сказал: "Клянусь моей душой, нет такой силы в человеческих языках, чтобы убедить меня." "Тогда, Антонио, - сказала Порция, - ты должен обнажить свою грудь под нож." И пока Шейлок с большим усердием точил длинный нож, чтобы отрезать фунт мяса, Порция спросила Антонио: "Тебе есть что сказать?" Антонио с тихим смирением ответил, что ему мало что сказать, ибо он приготовился к смерти. Затем он сказал Бассанио: "Дай мне свою руку, Бассанио! Прощай! Не скорби, что я попал в это несчастье ради тебя. Передай привет своей почтенной жене и расскажи ей, как я любил тебя!" Бассанио в глубочайшем горе ответил: "Антонио, я женат на женщине, которая мне дороже жизни; но жизнь, моя жена и весь мир не стоят для меня выше твоей жизни. Я бы потерял всё, я бы пожертвовал всем этому дьяволу, чтобы вызволить тебя."

Услышав это, милосердная Порция, хотя и не обиделась на мужа за то, что он так твердо выразил свою любовь к такому верному другу, как Антонио, всё же не смогла удержаться от ответа: "Твоя жена вряд ли бы обрадовалась, если бы была здесь и услышала это." Тогда Грациан, любивший подражать своему господину, решил произнести речь, подобную речи Бассанио, и сказал в присутствии Нериссы, которая вела записи рядом с Порцией, переодетая в одежду секретаря: "У меня есть жена, которую я необычайно люблю. Но вот если бы она уже была на небесах, то она могла попросить там силы небесные исправить жестокий нрав этого злобного еврея." "Хорошо, что вы желаете это в её отсутствие, иначе у вас были бы серьёзные проблемы дома," - сказала Нерисса.

Тут Шейлок нетерпеливо воскликнул: "Мы теряем время. Прошу вынести приговор." И тогда все исполнились ужасного пердчувствия, ибо все сердца было полны скорби по Антонио.

Порция спросила, готовы ли весы, чтобы взвесить мясо, и сказала еврею: "Шейлок, ты должен найти хирурга, иначе он истечет кровью." Шейлок, который как раз и хотел, чтобы Антонио умер от кровотечения, сказал: "В договоре это не указано." Порция ответила: "В договоре это не указано, но что с того? Хорошо, чтобы ты это сделал ради милосердия." На это Шейлок только ответил: "Я не могу найти; и этого нет в договоре." "Тогда, - сказала Порция, - фунт мяса Антонио твой. Закон разрешает это, и суд присуждает это. И ты можешь отрезать это мясо с его груди. Закон разрешает это, и суд присуждает это». Шейлок снова воскликнул: "О мудрый и праведный судья! Даниил пришел судить!" И затем он снова поточил свой длинный нож и, с нетерпением глядя на Антонио, сказал: "Иди сюда, приготовься!" "Стоп, еврей, - сказала Порция. - Это еще не всё. По этому договору тебе не принадлежит ни капли крови; там чётко сказано: "фунт мяса". Если ты, отрезая фунт мяса, прольешь хоть каплю христианской крови, твои земли и богатства по закону будут конфискованы в пользу государства Венеции." А так как Шейлоку было совершенно невозможно отрезать фунт мяса, не пролив при этом кровь Антонио, это мудрое указание Порции, что в договоре речь идет только о мясе, но не о крови, спасло жизнь Антонио; и все в Сенате, восхищаясь удивительной проницательностью молодого адвоката, который так удачно привёл к этому решению, славословили его со всех сторон. И Грациан выкрикнул фразу, которую всё повторял Шейлок: "О мудрый и праведный судья! Смотри, еврей, Даниил пришел судить!" Шейлок, поняв, что его жестокий замысел потерпел крах, с пришибленным видом сказал, что возьмет деньги. И Бассанио, безмерно обрадованный неожиданным спасением Антонио, воскликнул: "Вот деньги!" Но Порция остановила его, сказав: "Погоди, не спеши. Еврей получит только наказание. Поэтому приготовься, Шейлок, отрезать мясо; но следи, чтобы не пролить крови; и чтобы не отрезать не больше и не меньше фунта, будь то хоть самую малость больше или меньше; и более того, если весы покажут разницу хотя бы на вес одного волоска, ты по законам Венеции будешь приговорен к смерти, и все твое богатство будет конфисковано в пользу государства." "Отдайте мне мои деньги и отпустите меня," - сказал Шейлок.

"Они у меня наготове, - сказал Бассанио - Вот они." Шейлок уже потянулся за деньгами, когда Порция снова остановила его, сказав: "Стоп, еврей. Это еще не всё. Я обвиняю тебя. По законам Венеции твое состояние конфискуется в пользу государства за заговор против жизни одного из её граждан, и твоя жизнь - во власти дожа; встань на колени и моли его о прощении." Тогда дож сказал Шейлоку: "Чтобы ты увидел суть нашей христианской веры, я дарую тебе жизнь прежде, чем ты попросишь. Половина твоего состояния принадлежит Антонио, другую половину получает государство."

Великодушный Антонио затем сказал, что вернет свою долю состояния Шейлока, если Шейлок подпишет акт о передаче ее после своей смерти своей дочери и ее мужу; ибо Антонио знал, что у этого еврея была единственная дочь, которая недавно против его воли вышла замуж за молодого христианина по имени Лоренцо, друга Антонио, что так разозлило Шейлока, что он лишил ее наследства.

Еврей согласился на это; и, потерпев неудачу в своей мести и лишившись богатства, сказал: "Мне плохо. Позвольте мне уйти домой. Пришлите мне приговор, и я отдам половину моего богатства дочери." "Проваливай, - сказал дож, - и подпиши его; а если ты раскаешься в своей жестокости и примешь христианство, государство простит тебе штраф - другую половину твоего богатства." Дож отпустил Антонио и распустил суд. Затем он высоко оценил мудрость и находчивость молодого адвоката и пригласил его к себе домой на обед.

Порция, которая хотела вернуться в Бельмонт раньше своего мужа, ответила: "Я смиренно благодарен Вашей Милости, но мне нужно немедленно уехать." Дож сказал, что сожалеет, что у него нет времени задержаться и пообедать с ним, и, обратившись к Антонио, добавил: "Наградите этого господина; я считаю, что вы ему очень обязаны." Дож и сенаторы покинули суд. И тут Бассанио сказал Порции: "Достойнейший господин, я и мой друг Антонио благодаря вашей мудрости были сегодня избавлены от жестоких наказаний, и я прошу вас принять три тысячи дукатов, которые причитались еврею." "И мы будем вам вовеки безмерно благодарны, - добавил Антонио, - любя вас и служа вам." Но Порцию так и не удалось уговорить принять деньги.

Однако когда Бассанио по-прежнему настаивал на этом, она сказала: "Отдайте мне ваши перчатки. Я буду носить их в память о вас." И тут, когда Бассанио снял перчатки, она увидела на его пальце кольцо, которое подарила ему. Хитрая дама хотела получить от него именно это кольцо, чтобы подшутить над Бассанио, когда снова увидит его; это и побудило ее попросить у него перчатки. Увидев кольцо, она сказала: "И в знак вашей любви я беру у вас это кольцо." Бассанио был глубоко огорчен тем, что адвокат попросил у него ту единственную вещь, с которой он не мог расстаться, и в большом замешательстве ответил, что не может дать ему это кольцо, потому что это был подарок его жены, и он поклялся никогда с ним не расставаться; но что он даст ему самое ценное кольцо в Венеции, разыскав его, дав объявление.

На это Порция притворилась оскорбленной и покинула суд, сказав: "Господин хороший, вы показали мне то, как надо отвечать нищим." "Дорогой Бассанио, - сказал Антонио, - отдайте ему кольцо. Пусть моя любовь и громадная помощь, которую он мне оказал, будут оценены по достоинству даже вопреки недовольству вашей жены." Бассанио, стыдясь оказаться таким неблагодарным, уступил и послал Грациано вдогонку за Порцией с кольцом. А затем "секретарь" Нерисса, которая тоже подарила Грациано кольцо, попросила у него это кольцо, и Грациано (не желая уступить своему господину в великодушии) отдал его ей.

И тут эти дамы рассмеялись, представив себе то, как вернувшись домой, будут негодовать на своих мужей за то, что они раздали кольца и обвинять их в том, что они подарили их каким-то женщинам.

Возвращаясь домой, Порция была в том радостном настроении, которое всегда бывает после добрых поступков. В отличном настроении, она радовалась всему, что видела: Луна никогда прежде не светила так ярко; и когда эта сияющая Луна скрылась за облаком, свет, который она увидела в своем доме в Бельмонте, всё так же радовал её возвышенное настроение, и она сказала Нериссе: "Этот свет, который мы видим, горит в моём зале. Как далеко эта маленькая свеча посылает свои лучи! Так сияет доброе дело в этом мрачном мире." И, услышав звуки музыки в доме, она сказала: "Мне кажется, музыка звучит гораздо лучше, чем днём." И тут Порция и Нерисса вошли в дом и, переодевшись в свою одежду, стали ждать приезда мужей, которые вскоре прибыли вместе с Антонио. Когда Бассанио представил своего дорогого друга госпоже Порции, то стоило закончиться его поздравлениям и приветствиям этой дамы, как они увидели Нериссу и ее мужа, ссорящихся в углу комнаты.

"Что, уже ссора? - спросила Порция. - В чем дело?" Грациано ответил: "Госпожа, это из-за жалкого позолоченного кольца, которое мне подарила Нерисса, с надписью вроде стишка на столовом ноже: "Люби меня и не покидай меня." "Суть не в стишке и не в ценности кольца. - возразила Нерисса. - Когда я тебе его подарила, ты поклялся мне, что будешь хранить его до самой смерти; а теперь говоришь, что отдал его секретарю адвоката. Но я-то знаю, что ты отдал его женщине." "Этой рукой я отдал его юноше, совсем мальчику, маленькому, чистенькому мальчику, ростом не выше тебя; он был секретарём у молодого адвоката, который своей мудрой защитой спас жизнь Антонио. Этот мальчонка выпросил кольцо как плату, и я никак не мог ему отказать." Порция сказала: "Ты очень виноват, Грациано, что расстался с первым подарком своей жены. Я подарила кольцо господину Бассанио, и я уверена, что он ни за что на свете не расстался бы с ним." Грациан, оправдываясь, сказал: "Господин Бассанио отдал свое кольцо адвокату, а затем мальчишка, его секретарь, который трудился над протоколом, выпросил мое кольцо." Услышав это, Порция очень рассердилась и упрекнула Бассанио за то, что он отдал ее кольцо; и сказала, что Нерисса научила ее, чему верить, а чему - нет, и что она-то знает, что кольцо получила какая-то женщина. Бассанио был очень несчастен оттого, что так огорчил свою дорогую госпожу, и со всей серьезностью сказал: "Нет, клянусь честью, кольцо получила не какая-то женщина, а адвокат, который отказался от трех тысяч дукатов, которые я предлагал, и попросил кольцо. Когда я отказал ему в этом, он ушел очень недовольным. Что же мне оставалось делать, милая Порция? Мне было так стыдно за мою как бы неблагодарность, что я был вынужден отправить кольцо ем вдогонку. Простите меня, дорогая госпожа. Если бы вы были там, я думаю, вы бы сами попросили у меня кольцо, чтобы передать его этому достойному адвокату." "Эх! - вздохнул Антонио, - А я - несчастная причина этих ссор." Порция велела Антонио не горевать по этому поводу, ибо, несмотря на это, он был желанным гостем; и тогда Антонио сказал: "Я тогда отдал как залог мое тело, чтобы помочь Бассанио; и если бы не тот, кому ваш муж отдал кольцо, я бы сейчас был мертв. Я осмеливаюсь снова отдаться в залог,теперь моей душой, за то, что ваш муж никогда больше не преступит верности вам." "Тогда вы будете ему порукой, - сказала Порция. - Дайте ему это кольцо и прикажите ему хранить его лучше, чем первое." Когда Бассанио увидел это кольцо, он был ужасно удивлен, обнаружив, что это то самое, которое он отдал; и тогда Порция рассказала ему, что была молодым адвокатом, а Нерисса - его секретарем; и Бассанио с неописуемым изумлением и восторгом обнаружил, что именно благодаря благородной храбрости и мудрости его жены была спасена жизнь Антонио.

А Порция снова обратилась к Антонио и передала ему письма, которые по какой-то случайности попали ей в руки, сообщающие о том, что корабли Антонио, которые считались пропавшими, благополучно прибыли в гавань. И так трагическое начало сказания о богатом купце было забыто благодаря неожиданным удачам, которые последовали потом. И пришло время посмеяться над комичным приключением с кольцами и мужьями, которые не знали своих жен, причём Грациано весело клялся рифмованным стишком, что…

Пока живу, Нерисса, мне страшней всего
Опять лишиться перстня твоего!"

*  *  *

Но, как написано в этом сказании, "это ещё не все". Во-первых, я должен объяснить, почему я не перепостировал ключевые отрывки из самой пьесы Шекспира, по давно уже сделанному некоей Щепкиной-Куперник переводу на русский, а перевёл краткое изложение, сделанное Лэмами. Дело тут не столько в том, что люди теперь отвыкли не только читать, но и - что намного важнее - понимать более или менее длинные тексты; куда важнее то, что перевод Щепкиной-Куперник ходульный. Диалоги неуклюжие - ни один нормальный человек не говорит по-русски так, как написано в её переводе. Кроме того, в этом тексте везде вместо слова "еврей" написано слово "жид", считающееся ругательством. А я живу в Германии, где власти трепещут перед сионистами, и мой перепост отрывков текста Щепкиной-Куперник мог бы вызвать донос на меня и судебное преследование по обвинению в антисемитизме.

Поэтому пьеса Шекспира нуждается в умелом переводе на современный русский язык, созданный А.С. Пушкиным, ведь архаизующее "творчество" мадам Щепкиной-Куперник - это выпендрёж в подражание старинному английскому языку Шекспира и никуда не годится.

А теперь - об исторической реальности "республики Венеции", о которой умалчивает пьеса Шекспира. Венеция все Средние Века была главным центром работорговли на Средиземном море. Поэтому "товар" на кораблях "благородного" Антонио почти наверняка был пленниками пиратов, захваченными силой. Пиратство в Средиземноморье было большим бизнесом уже в античности, поставлявшим рабочую силу рабовладельцам. А в Средние Века "христиане" и "мусульмане" были постоянно на ножах, и пиратством уже традиционно занимались все - и турки, и алжирцы, и египтяне, и генуэзцы, и французы, и испанцы.

Но Венеция была воистину чемпионом работорговли, пользуясь силой своего флота и географическим положением на островах, защищенных лагуной от нападения с суши. Флот Венеции состоял из галер - кораблей, приводимых в движение сотнями рабов-гребцов, прикованных к вёслам. Венецианцы особенно усердно нападали не только на мусульман, но и на своих главных "христианских" конкурентов - генуэзцев - и продавали их в рабство. Поэтому генуэзцы строили везде на берегу дозорные башни с запасом хвороста, чтобы давать жителям сигнал дымом - разбегаться или защищаться - при приближении пиратских судов. Много таких башен сохранилось на Корсике, а в Крыму сохранилась башня в Каффе (Феодосии).

Однако католическая церковь категорически не одобряла работорговлю "христиан" христианами. Поэтому большинство пленников венецианских пиратов были мусульманами. Пираты и работорговцы вели свой бизнес профессионально: нищебродов продавали как рабочую силу или проституток (Венеция славилась своими проститутками-невольницами), а богатеньких пленников выявляли и посылали к ним домой гонцов с требованием выкупа за освобождение. Такими гонцами и работорговцами-посредниками между "христианами" и такими же противниками порабощения единоверцев - "мусульманами" были только евреи, которых и христиане, и мусульмане считали не "язычниками", а "людьми ветхого завета", который и те и другие признавали  и по-прежнему признают "священным писанием". Именно этим и занимались евреи в Венеции, и именно на работорговле были сделаны громадные капиталы венецианских банкиров-евреев.

С "открытием" и порабощением Америки испанцами и португальцами экономическое значение средиземноморской работорговли резко уменьшилось. (Кстати, Колумб был генуэзским евреем, нанявшимся на службу "христианской" монархии Испании). Пиратство переместилось из Средиземного моря в Атлантический океан, где голландские, английские и французские пираты нападали на испанские галеоны, груженые серебром, добытым в Америке рабским трудом "индейцев". Лес для строительства пиратских судов Голландии и "Англии -  владычицы морей" поставляли русские цари. Пиратский бизнес процветал. Поэтому совершенно естественным образом венецианские ростовщики-евреи со своими капиталами перекочевали сначала в Голландию, а потом - в Англию, заложив основу нынешнего паразитического финансового капитала Запада.

Этот капитал вырос как на дрожжах на "золотом тругольнике" работорговли и экспорта продукции рабского труда: захваченные в Африке рабы привозились на плантации сахарного тростника и хлопка в Америке, плод их труда - сахар, ром и хлопок - привозились в "мастерскую мира" - Англию, где промышленность использовала наёмный труд разоренных крестьян, оплачиваемый сахаром и ромом, а продукция капиталистической промышленности Англии шла на экспорт во весь мир, уничтожая повсюду ремесленное производство "конкуренцией" и военной силой английских колонизаторов. Так возник нынешний, воистину сатанинский западный финансовый капитализм - властвующая закулиса так называемой "западной цивилизации". А что произошло с Венецией? - Оставшись без капиталов и не у дел, она захирела и была в 1797 году без сопротивления захвачена австро-венгерской монархией Габсбургов.

.