ПОКРОВСКИЙ: ИСТОРИЯ РОССИИ - 6

В следующем отрывке М.Н. Покровский рассказывает о "расцвете" самодержавия - крепостнического абсолютизма, который правильнее назвать разгулом, о его мании тупо копировать "цивилизованную Европу", которая снова поразила Россию после уничтожения СССР, и о закономерном кризисе крепостнического абсолютизма, ставшего тормозом развития капитализма в России. Бесправие народа стало причиной ещё одного типично российского явления - полного засекречивания всех действий бюрократии, ставших "государственной тайной". Режим секретности во все времена и повсюду на Земле - идеальная среда для коррупции и произвола буржуев и бюрократов.

Если большевики при Ленине опубликовали все тайные договора царизма, то кавказский ублюдок Сосо Джугашвили-"сталин" реанимировал и ужесточил режим тотальной секретности. Ему - подлому и хитрому, но примитивному интригану - тайные договора казались вершиной государственной мудрости (например, пресловутый "Пакт Молотова-Риббентропа" с германским фашизмом).

Тем, кто имеет достаточно свободного времени, советую прочитать этот раздел целиком в книге (например, здесь http://pokrovsky.newgod.su/books/russkaya-istoriya-v-samom-szhatom-ocherke/ ), так как мне пришлось его основательно сократить, оставив от него лишь самое важное.

Вот он, долгожданный возврат в капитализм и буржуйско-чиновничье избавление от "ужасов социализма":

Воистину: кнут для народа, пряник для олигархов!

*  *  *

-

Михаил Николаевич Покровский:

"РУССКАЯ ИСТОРИЯ В САМОМ СЖАТОМ ОЧЕРКЕ

Крепостническое государство

Несмотря на торжество промышленного капитализма, устройство государства до конца XIX в. в России оставалось таким, каким оно сложилось к началу XVIII в.

Царь перестал быть «первым купцом своего государства», и при царском дворе не разговаривали больше о сале и пеньке, а вели обыкновенные придворные разговоры; но «Романовы» тем не менее остались великими накопителями богатств. (Фамилию Романовых приходится писать в кавычках, потому что, как уже упоминалось вскользь выше, эта семья вымерла с дочерью первого «императора Всероссийского» Петра Алексеевича. У Елизаветы Петровны детей не было, и она назначила наследником своего племянника Петра принца Голштейн–Готторпского. У того тоже детей не было, его наследник Павел Петрович, как все тогда знали, родился у его жены от одного из придворных. От этого Павла и пошли позднейшие «Романовы».) Своих капиталов они конечно не объявляли, но упорная молва приписывала им к концу XIX столетия 700 млн. руб. (золотых) одними чистыми деньгами. Достоверно известно, что в 80-х годах Александр III перевел из одного западноевропейского банка в другой 300 млн. («Романовы» все свои деньги держали конечно в заграничных банках — для безопасности). Кроме того царской семье принадлежало колоссальное недвижимое имущество, так называемые «удельные» и «кабинетские» имения: тут были и золотые прииски, и заводы и виноградники и т. д. и т. д. всего больше чем на миллиард даже тогдашних рублей. «Первый купец своего государства» превратился в первого миллиардера вселенной.

Его приближенные были первыми богачами в России, да не из последних и во всем мире. Крестьянские оброки и барщина проживались лет 100–150 назад преимущественно в Париже, и там слова «русские бояре» обратились в пословицу. Кроме разве Англии и Голландии, уже тогда грабивших огромные колонии, вряд ли в Европе были более крупные состояния, чем в России. Самые старые из них восходят еще к допетровскому времени, к XVII в. Строгоновы уже тогда были миллионерами: при Петре они имели 120 тыс. душ крепостных крестьян; так как считались только мужчины, то это означало четверть миллиона населения, вообще — целое государство; при Петре самым богатым человеком сделался его фаворит «Алексашка» Меньшиков, сын мелкого ремесленника, сделавшийся генералиссимусом русской армии, светлейшим князем и «герцогом ижорским». У него считали до 90 тыс. душ крестьян и кроме того на 14 млн. (тогдашних) рублей денег и драгоценностей. При Елизавете Петровне семья ее фаворита — Разумовские — имела до 120 тыс. душ. Два царствования спустя, при Екатерине II, состояние главного ее фаворита — Потемкина — оценивалось в 50 млн. руб. (тогдашних). Потомство этой Екатерины от ее первого, по времени, фаворита Орлова — графы Бобринские, до последнего времени принадлежало к самым богатым людям в России. Карманы были набиты не только у тех, кто услаждал царское тело, но и у тех, кто заботился о царской душе, хотя те получали и поменьше. Царские духовники были все богатые люди: например у Дубянского — духовника не только последней, но и развратнейшей из Романовых, Елизаветы Петровны, — было 8 тыс. душ.

Нужно сказать, что и работы у царских духовников было немало. Разве только в уголовном отделении каторжной тюрьмы можно было найти на человеке столько грехов, сколько несли на себе «благочестивейшие, самодержавнейшие» российские императоры. Часто темные и невежественные (не все царицы XVIII в. были вполне грамотные), окруженные толпой жадных до наживы холопов, сами жадные до власти и денег, они не знали удержу. Всякое их слово было законом, перечить никто не смел. Старая, доромановская Русь знала обычаи, которые были обязательны для царя; торговый капитал, вырвав эти обычаи с корнем, помнил один завет: «не обманешь — не продашь». Ложь и обман составляли суть тогдашней торговли, ложь и обман были сутью русского «высшего» общества XVIII и начала XIX вв. Порядочные люди, даже из дворян, бежали от двора, как от чумы. Петр, прозванный льстивыми историками «великим», запер жену в монастырь, чтобы жениться на Екатерине, которая раньше была горничной одного пастора (лютеранского священника) в Эстонии (Латвии, в г. Алуксне - примечание behaviorist-socialist). Своего сына Алексея он собственноручно пытал, а потом велел тайно казнить в каземате Петропавловской крепости. Как он усмирял мятежи, мы уже говорили. Он умер (1725 г.) от последствий сифилиса, заразив предварительно и свою вторую жену, которая пережила его только на два года. Трудно впрочем наверное сказать, что было причиной ее преждевременной смерти — сифилис или алкоголизм: дорвавшись до царского престола, эта бывшая горничная, не умевшая подписать своего имени, проводила за бутылкой весь день и большую часть ночи.

Сменивший ее внук Петра (сын казненного им царевича Алексея) умер от оспы в 15 лет, не успев поэтому совершить ни одного преступления. Его преемница, племянница Петра, Анна приехала с готовым штатом придворных из Курляндии, где она вдовствовала после мужа, курляндского герцога, и привезла с собою иноземного фаворита, некоего Бирона, из конюхов возведенного сначала в графы, а потом, когда Анна стала императрицей, и в курляндские герцоги. Он и его товарищи грабили Россию, как завоеванную страну. Никогда подати не взыскивались с такой жестокостью: недоимщиков ставили на «правеж», т. е. били палками, пока не уплатит, не лучше чем при Грозном. Понятие «бироновщина» на долгие поколения стало пугалом. В то же время, по рассказу английского посла (англичане зорко следили за тем, что делалось в России, и по понятной причине), «нельзя было вообразить себе, до какого великолепия русский двор дошел в настоящее царствование, несмотря на то, что в казне нет ни гроша, а потому никому ничего не платят. Все мысли ее величества отданы удовольствиям и заботе о том, какими бы богатствами и почестями осыпать графа Бирона».

Анна назначила своим наследником маленького племянника Ивана Антоновича, назначила раньше даже, чем он родился. Но бироновская шайка передралась тотчас же после ее смерти. Воспользовавшись этим, дочь Петра Елизавета при помощи роты гвардейских солдат низвергла маленького императора, ползавшего еще на четвереньках, и воцарилась сама. Но раньше, не надеясь что дело обойдется так просто, она заручилась союзом с Францией и Швецией; последняя тогда воевала с Россией, и Елизавета, за помощь, обещалась отдать шведам то, что отнял у них Петр. Когда помощь шведов не понадобилась, Елизавета без церемонии обманула их. Это была, как мы уже сказали, развратнейшая из Романовых. Ее «фаворитам» счета не было, и кто только ни побывал на этой «должности»: от французского посла Шетарли до учеников кадетского корпуса. Главным был придворный певчий из украинцев — Разумовский. Своих придворных дам она приказывала сечь кнутом на площади и вырывать у них языки за непочтительные отзывы о ее величестве. У нее было 15 тыс. платьев, а когда она умерла, в казне не было ни одного серебряного рубля; войскам жалованье платила медной монетой, да и то перелив в нее пушки.

Елизавета тоже оставила престол племяннику Петру Голштинскому, который стал после ее смерти императором Петром III. Но он усидел лишь несколько месяцев. Это был ничтожный пьяный человек, с замашками унтер–офицера. У него была жена, чрезвычайно хитрая и честолюбивая интриганка из нищих немецких принцесс, которую подыскала племяннику в жены Елизавета, надеясь на ее послушание и смирение. Она действительно притворялась скромной и преданной, торговала тем временем русскими военными секретами (во время Семилетней войны) да, кроме Елизаветы, обманывала и своего мужа, подарив ему наследника, в рождении которого он был совершенно неповинен. После отца ее ребенка при ней сменилось еще несколько фаворитов. Когда умерла Елизавета, при ней в этой должности состоял ловкий и смелый гвардейский офицер Орлов, имевший в гвардии огромные связи и огромное влияние. Петр III поссорился как голштинский герцог с Данией и вздумал воспользоваться своим положеннем как русского императора, чтобы отомстить соседу. Но русская гвардия вовсе не желала проливать кровь за голштинские интересы; Орловы (их в гвардии была целая семья) этим воспользовались. Петр спьяну еще и не разобрал, в чем дело, как был уже свергнут и арестован, а его жена стала императрицей Екатериной II (первой была упомянутая выше жена Петра I).

Свергнутый Петр был тотчас же убит в Ропше. У Орловых могли найтись подражатели, от неудобного «претендента» (соперника) надо было избавиться. Насколько Екатерина была предусмотрительна, видно из того, что даже через 15 лет простой донской казак, приняв имя Петра III, смог взбунтовать половину России (см. ниже о Пугачеве). Но сейчас же пришлось вспомнить о друтом претенденте: еще жив был в Шлиссельбурге свергнутый Елизаветой несчастный Иван Антонович, выросший в тюрьме. Один гвардейский офицер Мирович вздумал разыграть роль Орлова по отношению к нему. Иван немедленно же был убит, а Мировича схватили и казнили. Вступив на престол через несколько трупов, — причем одним из них был труп ее мужа, — Екатерина начала «блестящее» царствование. Она была умнее и образованнее всех своих предшественниц, переписывалась с великими европейскими учеными и писателями того времени (Вольтером, Дидро), старалась прослыть покровительницей просвещения и делала это довольно удачно. Но по части разврата она чуть ли не обогнала самое Елизавету. У ней бывало сразу по нескольку фаворитов, один главный, другие второстепенные. Когда главным был Потемкин, второстепенных он сам и выбирал. Она умерла в 67 лет, и до последних дней при ней состоял молодой офицер Зубов. Перед смертью она хотела лишить престола своего сына Павла, которого она ненавидела и который не терпел ее, но не успела этого сделать: умерла скоропостижно.

Екатерина II умерла, окруженная величайшим уважением дворянско–буржуазного общества, и память о «веке Екатерины» свято этим обществом хранилась. Имена городов — Екатеринослава (теперь Днепропетровск), Екатеринодара (теперь Краснодар), названия учебных заведений (Екатерининский институт), памятники Екатерине в Ленинграде и других местах, еще почему–то стоящие, — все это долго о ней напоминало. За что же досталась такая слава развратной и преступной женщине? Конечно не за то, что она умела читать французские книжки и разговаривать с писателями. Участь царей определялась не их личными свойствами, а тем, нужна ли была и полезна ли была их деятельность тем силам, которые создали капиталистически–крепостническое государство. Мы уже видели, что Екатерина, завоевав северные берега Черного моря, открыла русской пшенице путь в Западную Европу, дала огромный толчок вперед помещичьему хозяйству черноземных губерний. Но этим ее заслуги перед русским торговым капиталом не кончились. Она объединила в границах одного государства всю Восточно–европейскую равнину, от Балтийского до Черного моря, приняв участие в так называемых разделах Польши.

Когда–то, в XVI в., при Иване Грозном, Польша была соперницей Москвы, держала в руках весь бассейн Днепра и прогнала московские армии с берегов Балтийского моря. Казацкая революция XVII в. нанесла ей первый удар: Днепр перешел в руки Москвы, захватившей Киев. Петр взял Ригу, и другой выход из восточных областей польско–литовского государства — Западная Двина — также оказался в русских руках. После этого эти восточные области (Литва, Белоруссия и оставшаяся за Польшей часть Украины) экономически зависели не от Варшавы, а от Москвы и от Петербурга; не забудем, что это был век торгового капитала, когда торговые пути имели решающее значение. (...)

Если прибавить ко всему этому, что Екатерина и внутри империи ревностно распространяла и в ширину и в глубину крепостное право, сделала власть помещиков почти неограниченной, запретив принимать жалобы на них от крепостных, ввела крепостное право в украинских губерниях, где раньше зависимость крестьян от помещиков была не так велика, как в Великороссии, наконец подавила чрезвычайно опасное для помещиков пугачевское восстание (см. об этом ниже), мы поймем, почему дворянство и купцы ее любили, несмотря на все ее грехи. И мы поймем также судьбу ее сына. Павел Петрович не терпел своей матери, ему очень не нравилось, что придворное, помещичье общество ее любило, и он терпеть не мог помещиков и придворных Екатерины. Он был душевно–больной человек, страдал бредом преследования, ему везде мерещились заговоры и революции (как на грех, это было именно во время Великой французской революции, до холодного пота напугавшей всех государей Европы); естественно, что он видел заговорщиков и революционеров в тех, кого он терпеть не мог. (...)

Было строго запрещено одеваться по французской моде, потому что во Франции была революция. Под конец своей жизни он построил себе посреди Петербурга укрепленный замок, окруженный рвом, и жил там, как в осажденной крепости. Все это не помешало ему подвергнуться той же участи, какую испытал Петр III: он был убит в этом своем замке гвардейскими офицерами (11 марта 1801 г.). Но эта участь постигла его не за его сумасбродства: его младший сын Николай I был, как увидим, немногим менее жесток, а на его жизнь никто из придворных и не думал покушаться. Но Павел, ко всему прочему, вел политику, вредную для интересов дворянства и торгового капитала. То было время начала хлебной заграничной торговли и чудовищного развития барщины: помещик старался выжать из крепостного крестьянина как можно больше «прибавочного продукта». Павел вздумал ограничить барщину, издал указ, запрещающий принуждать крепостных работать больше 3 дней в неделю. Раздел Польши, мы видели, был выгоден торговому капиталу: Павел начал покровительствовать полякам, освободил сидевшего в заключении героя последней польской войны Костюшку, а генерала, взявшего Прагу, Суворова, выгнал в отставку. Все это он делал без всякого расчета, просто по своей взбалмошности, но всем этим он отталкивал от себя правящие классы русского общества. Но окончательно возбудила против него эти классы его внешняя политика. Сначала он смирно шел на поводу у Англии, в союзе с ней воевал против революционной Франции: это было приятно ему, потому что он боялся революции, и привычно для русского дворянства, которое экономически было тесно связано именно с Англией (см. предыдущую главу). Война шла в общем удачно. Суворов, которого дла этого пришлось взять опять на службу, одержал несколько побед, но вдруг Павел, по чисто личным причинам, поссорился со своей союзницей и променял английский союз на французский. Русские гавани были закрыты для английских кораблей, а с Францией начались сношения. Это так возмутило высшее русское общество, что заговор сложился, можно сказать, сам собою, причем во главе его стал родной (вряд ли! - примечание behaviorist-socialist) сын Павла Александр, любимый внук Екатерины, которого поэтому его отец очень не любил." (Продолжение следует)

.

ПОКРОВСКИЙ: ИСТОРИЯ РОССИИ - 7

"И этот царь Александр I (прозванный льстецами «благословенным») вступил на престол через труп, притом через труп родного отца. После сыноубийцы и мужеубийцы на русском троне должен был оказаться и отцеубийца. (...)

Блестящие победы (русская армия дважды, в 1814 и 1815 гг., вступала в Париж) вскружили ему голову. Он стал смотреть на себя как на главу всех европейских государей, образовал «священный союз», который современники правильно назвали «союзом лицемерия и тиранства»; он будто бы должен был содействовать поддержанию всеобщего мира, а на деле был полицейским орудием для борьбы с революцией. Все время Александр посвящал своей армии, все более и более превращаясь в «венчанного солдата», как назвал его Пушкин. Во главе государства он поставил настоящего, не венчанного, солдата — Аракчеева. Вместе с Аракчеевым он придумывал знаменитые «военные поселения», сделав поголовно наследственными солдатами несколько сотен тысяч государственных (не крепостных) крестьян. Это должно было сразу и удешевить армию, так как солдаты–крестьяне сами себя содержали, и создать особое военное сословие, отрезанное от всего остального общества и всегда находящееся в распоряжении царя против всех его врагов — внешних и внутренних. Крестьяне не желали итти в эту военную каторгу, сопротивлялись; сопротивление было подавляемо самыми жестокими мерами: тысячи крестьян были перепороты, сотни засечены до смерти. По этому случаю Александр произнес свои знаменитые слова: «военные поселения будут, хотя бы пришлось уложить трупами всю дорогу от Петербурга до Чудова» (в теперешней Ленинградской области, — там начиналась полоса военных поселений). (...)

Заботы Александра об его власти над Европой сильно раздражали русское дворянство и буржуазию. Раздражение особенно усилилось благодаря польской политике Александра. Стали говорить, что он влюблен в Польшу, а Россию ненавидит. Даже купцы в петербургском Гостином ряду толковали, что уж если Польше дали конституцию, надо ее дать и России. Среди руского офицерства было такое озлобление, что поговаривали об убийстве Александра. Это много помогло образованию в последние годы его царствования военного заговора, известного под именем «заговора декабристов» потому, что он разразился 14 декабря 1825 г., но начался он в 1821 г., а подготовляться стал еще раньше, с 1816–1817 гг.. Александр не дожил до открытой вспышки заговора, он умер 19 ноября 1825 г.

Его наследником стал его младший брат, Николай Павлович, которого мы отчасти уже знаем. Он понял ошибку Александра и повернул внешнюю политику в том направлении, в каком нужно было русскому промышленному и торговому капиталу: стал «вооруженною рукою пролагать для русской торговли пути на Востоке», Польшу сравнял с Россией, воспользовавшись неудачной польской революцией 1830–1831 гг., а в дела Западной Европы остерегался вмешиваться, хотя у него очень руки чесались раздавить и французскую революцию 1830 г. (так называемую «июльскую», низвергнувшую во Франции господство земельной аристократии, водворившейся там после падения Наполеона, и поставившую у власти крупных фабрикантов и банкиров: их управление привело к новой революции 1848 г.). Военные поселения он также не распространял дальше и Аракчеева уволил, но аракчеевские порядки сохранились во всей неприкосновенности.

Николаевское царствование было промежуточным царствованием. Промышленный капитал уже был налицо и боролся за власть с торговым, но последний пока был настолько силен, что не шел ни на одну явную уступку, стараясь закупить своего соперника тайными поблажками. Наиболее откровенным способом подкупа была внешняя политика, о которой уже говорилось. Но промышленному капиталу нужны были не только новые рынки, ему нужен был, во–первых, свободный рабочий, а, во–вторых, ему нужен был «грамотей–десятник», нужна была интеллигенция, чтобы управлять этим рабочим, организовывать промышленность и руководить ею. При Николае был основан технологический институт, возникли «реальные» гимназии, где основой преподавания были математика, физика, естественные науки, коммерческие училища; были попытки улучшить университеты, подготовляя преподавателей для них в заграничных университетах; это отчасти и удалось. (...)

Не характер Николая определял положение, а положение определяло характер и его самого и всего окружавшего его общества. Промежуточное положение, борьба между новым, которое стучалось в дверь, и старым, которое упорно не хотело отмирать, всех «властителей» тех дней делало промежуточными существами, которые думали и говорили одно, а делали другое, что приводило к страшному развитию в тогдашнем высшем обществе лицемерия.

Лицемерие пропитывало все николаевское общество сверху донизу. (...) Лицемерием была пропитана вся его личная жизнь. Он был конечно так же развратен, как все его предшественники и предшественницы. У него была постоянная фаворитка, с которой его законная жена Александра Федоровна была в большой дружбе, — до того это считалось естественным. Но кроме того к его услугам был целый гарем из придворных дам и девиц (фрейлин), балетных танцовщиц и т. д. Мужья и отцы, как чумы, боялись николаевского двора; поэт Пушкин пал жертвой ужасной обстановки, которая складывалась для людей, имевших красивую жену и в то же время имевших несчастье принадлежать к придворному кругу. И вот создавший такую обстановку Николай перед людьми разыгрывал самого примерного семьянина. На людях он самым почтительным образом относился к своей «законной жене», был самым нежным отцом семейства, разыгрывал целые комедии «семейного счастья» за утренним кофе или вечерним чаем, на елке и т. п. Его холопы потом с умилением вспоминали эти картины на старости лет; это были «самые светлые воспоминания» их жизни. Это лицемерие он выдержал до самого конца: после того как он перед смертью исповедался и приобщился, в его комнату больше не пускали фаворитку, вход туда имела только императрица.

Это лицемерие, пропитавшее всю его жизнь, и делало больше всего николаевское царствование таким тяжелым и гнетущим. Под конец Николай опротивел даже тем, кто от его порядков кормился. Богатый помещик и откупщик (откупщиками, как мы помним, называли тех капиталистов, которые «брали на окуп» продажу водки в той или другой губернии, т. е. платили государству всю сумму налога на водку и за это получали право спаивать народ, наживая огромные барыши) Кошелев рассказывает в своих записках, что во время Севастопольской войны он и его знакомые не особенно огорчались поражениями русской армии, надеясь, что военная неудача так или иначе положит конец николаевскому царствованию. Можно себе представить, что это было за царствование, которое даже богатых буржуа делало пораженцами! Когда Николай умер, необходимость перемены сознавали все, не исключая его ближайших помощников. Один из вернейших его слуг, князь Орлов, дрожа от страха, сел на кресло председателя главного комитета по крестьянским делам, и хотя после каждого малейшего движения вперед этого дела он в ужасе бежал к Александру II и впадал перед ним в истерику, реформа все же совершилась, и крестьяне были освобождены, насколько позволяли интересы помещиков и торгового капитала. Экономические причины и последствия падения крепостного права мы видели и к этому не будем возвращаться. Но одной экономической стороной дело не могло ограничиваться: экономическая перемена тянула за собой ряд других. Крепостническое государство представляло собою целую систему управления. Когда вынули или по крайней мере сильно пошатнули краеугольный камень — крепостное право, все здание должно было пошатнуться и дать трещины.

Крепостное право было только самым главным способом «внеэкономического принуждения» мелкого самостоятельного производителя к тому, чтобы он выдал свой прибавочный (а иногда и необходимый) продукт. Но мы уже видели и другие способы, например подати. Суть была в том, чтобы опутать мелкого производителя — крестьянина или ремесленника — такой густой сетью всевозможных стеснений и ограничений и так его запугать при этом, чтобы ему, что называется, податься было некуда. Этой цели и достигло крепостническое государство со всеми его порядками. Оно прежде всего брало все мужское население на учет, от времени до времени поверяя его наличность, это называлось «ревизиями» (что значит именно «поверка», «пересмотр»). По ревизии — первая была при Петре — крестьянин записывался за тем или другим помещиком: имение тогда и оценивалось количеством «ревизских душ» (в просторечии просто «душ»), которые к нему были приписаны. Помещик отвечал за то, чтобы приписанные к нему крестьяне не разбежались и платили исправно подушную подать. За это они отдавались в полное распоряжение помещика. Он их судил и наказывал, вплоть до ссылки в каторжную работу. А жаловаться на него крестьяне не смели под страхом жесточайшего телесного наказания; за подачу челобитной государю на помещика как «сочинитель» челобитной (тут надо припомнить, что крестьяне того времени были почти поголовно безграмотны, стало быть написать прошение не могли), так и подавшие ее крестьяне подлежали наказанию кнутом (мы сейчас увидим, что это такое) и ссылке в Нерчинск «в вечную работу». (...)

Суд мог применять пытку. Она начиналась с того, что несознавшегося арестанта поднимали на закрученных назад руках на дыбу, причем от тяжести тела руки сейчас же выскакивали из суставов. Если эта адская боль не заставляла «признаться», его начинали бить кнутом. Не следует думать, что это было невинное орудие, которое теперь употребляют крестьяне и извозчики, чтобы погонять лошадь. Кнут «заплечного мастера» (палача) был тяжелейшей ременной плетью, конец которой был обмотан железной проволокой и облит клеем, так что представлял собою нечто вроде гири с острыми углами. Эта остроугольная шишка рвала не только кожу, но и мускулы до костей, а тяжесть кнута была такова, что опытный «мастер» мог с одного удара перешибить спинной хребет. Это он проделывал конечно не на пытке (там это было нерасчетливо), а во время наказания: ибо кнут служил средством не только добывания истины, но и расправы с осужденными. Если на пытке и кнут не достигал цели, — применялись дальнейшие средства: раздавливали пальцы особыми тисками, сжимали голову веревкой так, что пытаемый приходил «в изумление», наконец жгли горящими вениками.

Из лицемерия перед Западной Европой, которая притворялась, что приходит в ужас от московитского варварства, хотя там торговый капитал пользовался точно такими же средствами устрашения (кнут, дыба и т. п. имелись например в австрийском и прусском законодательствах. А один очень мучительный вид смертной казни — колесование (раздробление костей тяжелым колесом) — пришел к нам именно с Запада, где он применялся во Франции например до революции), Екатерина II отменила официально пытку. Неофициально она применялась еще долго спустя, — в политических процессах, по некоторым сведениям, до 60-х годов, т. е. еще при Александре II. Это касается судебной пытки; что касается жандармов и охранки, то они, как всем известно, пытали еще в 1905–1907 гг., да вероятно и позже, так что приличие было соблюдено только на бумаге. (...)

Для дворян впрочем Екатерина совсем отменила кнут, — он остался только для «подлых» людей. Ее сын Павел восстановил кнут и для дворян, да кстати придумал и замену кнуту, введя для военных прогоняние сквозь строй. Осужденного вели между двумя рядами солдат, вооруженных палками; каждый должен был нанести удар, и начальство смотрело, чтобы били как следует. Прогоняли через батальон, т. е. тысячу человек, и через полк, т. е. 4 тыс. человек, последнего, как и 100 ударов кнутом, никто не выдерживал; это опять была замаскированная, лицемерная форма смертной казни.

Все эти истязания производились публично, чтобы больше запугать народную массу. Но для той же цели судопроизводство было облечено строжайшей тайной. Не только судили всегда при закрытых дверях, но в зале заседания не было ни защитников, ни даже самого подсудимого. Перед судьями были его записанные показания да показания свидетелей, тоже в письменном виде; на основании всего этого и произносился приговор, и подсудимого приводили только для того, чтобы ему этот приговор прочесть. Тайна строжайше охранялась, выдача простой справки из дела считалась уголовным преступлением. Само собой разумеется, что нельзя и придумать лучшей почвы для злоупотреблений, чем такая обстановка; за деньги в этом суде все можно было сделать: самого явного преступника могли оставить «в сильном подозрении» и отпустить на все четыре стороны. И это совершенно естественно, если подумать: суд имел целью охранять интересы торгового капитала и капиталистов; человек, могущий дать взятку, имеет очевидно деньги в кармане, значит скорее принадлежит к тем, кого охраняют, чем к тем, от кого охраняют. Как же ему не помирволить? Как было распространено взяточничество, прекрасно знают все из литературы (из «Мертвых душ» и «Ревизора» Гоголя например; только там, по условиям цензуры времен Николая I, когда писал Гоголь, могли быть приведены лишь самые мелких случаи взяток; но в крупных делах, о которых нельзя было говорить печатно, было разумеется то же самое). Дать взятку судейскому чиновнику было таким же обычным делом, как дать на чай швейцару или дворнику: при Николае I сам министр юстиции Панин давал взятки, когда у него бывали дела, причем давал их даже в тех случаях, когда он был совершенно прав и дело по закону должно было решиться в его пользу. Привычка — вторая природа.

Тайна висела не только над судебным разбирательством, тайною была окутана вся жизнь крепостнического государства. Торговля вся построена на секретах: купцы скрывают друг от друга, от покупателей действительную стоимость товара, его происхождение, его количество и т. д. Торговые книги — святыня торгового дома, которую показывают только людям, пользующимся полным доверием хозяина. Таким же секретом проникнута и жизнь государства, опиравшегося на торговый капитал. Роспись государственных доходов, и расходов например тогда не печаталась, и ее никто не знал, кроме царя и нескольких министров. Все заседания высших государственных учреждений были закрытые, а наиболее важные из них — даже секретные: разгласить то, что происходило на таком заседании, было преступлением побольше того, чем дать судебную справку.

Не допускалось огласки самых обыкновенных фактов, если они имели отношение к государственной власти и ее представителям, хотя бы самым мелким. Герцена выслали из Петербурга за то, что он написал в письме к своему отцу, что один городовой убил прохожего. Другой случай еще лучше. В день именин императрицы Александры, жены Николая I, в Петергофе устраивалась роскошная иллюминация, на которую из Петербурга съезжались тысячи зрителей; раз два парохода с такой публикой столкнулись, и один утонул. Много людей погибло, но об этом говорили шепотом; так как тут замешались именины императрицы, дело огласке не подлежало. На всякой мало–мальски важной деловой бумаге стояла надпись: «секретно». Это сохранилось до новейшего времени на бумагах дипломатических, касавшихся сношений с другими государствами: в министерстве иностранных дел до 1917 г. несекретных бумаг не было, так что, когда хотели обозначить что–нибудь действительно подлежащее тайне, то писали «только для министра» (или «для вас»), «совершенно доверительно» и т. п., потому что слово «секретно» уже ничего не выражало, — все было секретно.

Хранителем этой государственной тайны было чиновничество. Чиновничество, или бюрократия (варварское слово, составленное из двух: французское «бюро», что значит письменный стол, а также кабинет, и греческое «кратос», что значит сила: по–русски — «столоправление» или «кабинетовладычество»), составляет такую же необходимую принадлежность крепостнического государства, как варварская система наказаний или канцелярская тайна. При тайном закрытом ироизводстве все делается на бумаге. Как при демократии выдвигаются люди, умеющие говорить, а в феодальном мире выдвигались люди, умеющие хорошо драться, так при господстве торгового капитала выдвигаются люди, умеющие писать: не просто хорошо писать, не писатели, а умеющие хорошо писать «деловые бумаги», т. е. запутанным и крючкотворным языком излагавшие «государственную тайну». Эта чиновничья тарабарщина сама по себе была секретом, отделявшим государственные дела от непосвященных. Не только простые грамотные люди, но начальство, не прошедшее чиновничьей школы, не понимало тех бумаг, которые оно подписывало. Никакой университет не мог непосредственно сам по себе подготовить к чиновничьей карьере: кончившего курс наук молодого человека засаживали в канцелярию за переписку бумаг, пока он постепенно овладевал тайнами «делового» слога. Прослуживший 30 лет старый крючкотворец был здесь гораздо сильнее, чем доктора всех наук. Созданный торговым капиталом и крепостным правом для их потребности, чиновник властвовал над ними своим крючкотворным секретом: слуга становился сильнее своих господ. Купец жаловался на засилье чиновника, помещик лебезил перед ним или скрежетал зубами от бессильного бешенства. «Чиновник–бюрократ и член общества суть существа совершенно противоположные», — писал один дворянин во время крестьянской реформы. (...)

Когда Севастопольская война поставила вопрос о «реформах», реформы не могли ограничиваться крепостным правом: они должны были захватить и полицию, и суд, и «бюрократию». Последняя и оказалась тем прочным скелетом, который выдержал натиск «реформ» и сохранил в общем и целом власть за помещиками и торговым капиталом. Больше всего крепостническому государству пришлось пожертвовать в области суда. Не только промышленный, но и торговый капитал не могли не задуматься над тем, во что им обойдутся взятки при том размахе, какой должна была теперь принять экономическая жизнь страны. При сравнительно небольших прежних торговых оборотах можно было обойтись десятками и сотнями тысяч, теперь дело пахло десятками миллионов; на такое уменьшение своих барышей капиталист не мог итти. Взятке была объявлена беспощадная война. Взяточника травили везде — в газетах, журналах, комедиях, романах, повестях. Уже Николай I, — мы помним, что он одной ногой стоял в новой, капиталистической России, а другой — в старой, феодальной, — должен был допустить обличение мелких взяточников («Ревизор» и «Мертвые души» Гоголя). Он же должен был отказаться от кнута (сохранив плети и «сквозь строй»), и в его же царствование, к концу, был составлен проект удобной реформы на новых началах, но у него, как водится, не хватило храбрости провести проект в жизнь. Когда отменили крепостное право, николаевский проект казался уже устаревшим. Судебная реформа Александра II пошла гораздо дальше его. Она ввела в России почти западноевропейские (т. е. свойственные развитому промышленному капитализму) формы судопроизводства. Закрытый суд сменился публичным, гласным; производство исключительно на бумаге заменилось устным судоговорением. Наконец приговор по важнейшим уголовным делам произносили не чиновники, а присяжные, взятые из среды самого общества. А для менее важных дел были введены выборные «мировые судьи». (...)

Но все же не нужно забывать, во–первых, что реформа вполне серьезно ограждала интересы только буржуазии: присяжными в городе могли быть только люди, имевшие определенный доход (жалование и т. п.), значительно превышавший заработную плату обыкновенного рабочего или даже мелкого служащего. В присяжные в городе попадала таким образом только буржуазия. Из крестьян в присяжные допускались только те, которые раньше занимали какую–нибудь должность в крестьянском «самоуправлении», т. е. были основательно вышколены дворянским «мировым посредником». Масса трудового крестьянства и тут была устранена от дела. Мировые судьи тоже могли выбираться лишь из людей, имевших некоторое состояние. А главное, новая форма суда, столь хваленые «устное и гласное судопроизводство», «состязательный процесс», — как нарочно были устроены для богатых. Чтобы говорить на суде публично, нужны были некоторое образование, знание судебных формальностей, наконец просто привычка. Где все это было взять рабочему или крестьянину? А в гражданском суде, где тягались о деньгах, о земле, нужно было знать законы о собственности, а законы эти оставались старые, где сам чорт ногу сломал бы. Нового уложения и тут не удосужились написать. Богатые люди могли себя от всего этого избавить, наняв адвоката, образованного юриста, который постоянно ходил по судам и знал все их тонкости. Беднякам давали защитников по назначению от суда, и это были большею частью молодые начинающие адвокаты, а старые и опытные старались кое–как спустить дело, не сулившее им «гонорара». На судебном состязании буржуа таким образом был гораздо лучше вооружен, чем небуржуа. Во–вторых, реформа не была доведена до конца, что должны были признать и буржуазные историки, а затем довольно скоро была еще и окургужена. Для важнейших дел, где было заинтересовано само правительство, дел «политических», остался попрежнему чиновничий суд с так называемыми «сословными представителями» (но представители сословий, как мы знаем, были и в старом суде); вскоре этот суд был распространен на все дела, где было замешано чиновничество. Гласность была окургужена тем, что суду было предоставлено «закрывать двери», т. е. делать разбирательство секретным. Суд с сословными представителями при закрытых дверях уже очень мало отличался от старого суда — только тем, что защитник присутствовал. Наконец была сохранена административная расправа: министр или губернатор могли ссылать в Сибирь без всякого судебного разбирательства. А полиция без всякого разбирательства колотила в участках, кого находила нужным. (...)

Крепостническое государство отступило таким образом на всех фронтах очень недалеко и сейчас же прочно укрепилось на «тыловых позициях». Русская промышленность не добилась того, что получили задолго до этого английская и французская, — участия в организации страны через буржуазный парламент. Она не получила даже того, что имела германская, — постоянного совещательного голоса в такой организации; постоянное буржуазное представительство при центральной власти дала русской буржуазии только рабочая революция 1905 г. Она не получила даже свободного рабочего. Чем же объясняется такое приниженное положение русской промышленной буржуазии сравнительно с западной? Почему она не дерзнула на большее, чем жалкие «великие реформы» 60-х годов, да и их, как увидим дальше, не умела отстоять без уступок? Тут нам надо вернуться назад, и мы увидим, что русский буржуа сначала был в своих мечтаниях даже смелее западных, но суровая действительность — действительность русского экономического развития — подрезала крылья этим мечтам." (Окончание следует)

.

ПОКРОВСКИЙ: ИСТОРИЯ РОССИИ - 3

В следующем отрывке М.Н. Покровский рассказывает о первом взрыве неизбежной реакции народа на террористическую диктатуру Ивана Грозного и его преемников (Годунова и Шуйского), сделавшую народ бесправными рабами дворянства и беспощадно, даже по-садистски, угнетавшую и эксплуатировавшую его - о "смутном времени", которое Покровский называет "крестьянской революцией", а я по аналогии с новейшими историческими событиями назвал бы "первой русской цветной революцией", вызванной варварским хищничеством тогдашнего господствующего класса феодалов.

Мы имеем типичный для таких событий набор главных персонажей:

Дегенерат на троне - Федор Иоаннович, последыш психопата Ивана Грозного;

Туземный прозападный авантюрист-самозванец - Григорий Отрепьев

Западная супруга самозванца - Марина Мнишек

Это куда более убедительная (по меньшей мере в наше время) интерпретация "смутного времени", чем "крестьянская революция" в советское время:

Советская картина 1939 года: крестьянская революционная армия Болотникова

и тем паче бред царистской пропаганды о мнимом "нашествии иноземцев", как она изображала, например, лагерь того же Болотникова в Тушино:

и о любви россиян к "своим" угнетателям - например, сказочка для детей дошкольного возраста об Иване Сусанине:

Властители России систематически фальсифицируют историю, чтобы народ не извлек должного урока из того очевидного факта, что варварский разгул произвола "господ", грабящих страну, делает их власть ненавистной народу и оттого чрезвычайно шаткой - как дерево с гнилыми корнями или высотное здание без фундамента.

Однако вот каково было "смутное время" на самом деле:

*  *  *

Михаил Николаевич Покровский:

"РУССКАЯ ИСТОРИЯ В САМОМ СЖАТОМ ОЧЕРКЕ

Крестьянская революция

Новый царь, соперник Годунова, появился сначала на Запорожьи, в самой южной казачьей стоянке на Днепре, затем в Киеве, который тогда принадлежал не Московскому, а Польско-литовскому государству. В этом государстве он нашел себе новую поддержку. Во-первых, там скопилось много изгнанников, людей, бежавших от Годунова и его порядков. Это был частью торговый люд, частью родственники и слуги казненных Годуновым бояр и т. д. Вся эта масса эмигрангов (переселенцев) с радостью приветствовала нового царя. А затем на него обратили внимание и польско-литовские помещики. В западной России, т. е. в тогдашней Польско-литовской области, происходило такое же развитие денежного хозяйства и торгового капитала, как и в Московском государстве, только там все это началось на целое столетие раньше. Как и в Московском государстве, помещики там успели уже разориться к началу XVII в. и тоже искали новых земель. Отчасти они колонизовали, населяя своими крепостными, пустые тогда южные уезды Западной Украины. Но тамошние поселения были под постоянной угрозой татарских набегов, и только самые богатые паны-помещики, имевшие многочисленную вооруженную дворню и достаточно денег, чтобы купить пушки и друтое оружие, построить крепости и т. д., могли заниматься этой колонизацией. Во всяком случае это было делом сложным и трудным. Чем двигаться на юг, легче и проще казалось двигаться на восток, когда для этого есть возможность. И вот появление царя Димитрия Ивановича как будто давало эту возможность. Помогая новому царю, польские и западнорусские помещики надеялись этим путем получить землю и много всяких других богатств в тогдашнем Московском государстве. Они стали деятельно поддерживать Димитрия.

Мы видим разные силы, которые помогали противнику Бориса Годунова. Но самой главной силой было конечно казачество и та масса угнетенных и разоренных людей, которые с нетерпением ждали прихода казаков в Москву. Если бы не было этой силы, ничего не вышло бы. Польским помещикам не пришло бы в голову помогать Димитрию. Они просто не обратили бы на него никакого внимания. Если они стали его поддерживать, то только потому, что он сам достаточно прочно стоял на ногах и представлял собою значительную силу, которую и помещики могли использовать.

Но буржуазные историки, которым хотелось скрыть, что называемое ими «смутным» время было восстанием народной массы против ее угнетателей, хотелось дать искусственное объяснение для позднейших историков, стали рассказывать, что будто новый царь Лжедимитрий, или Названный Димитрий, как его называли, выдвигался именно польскими помещиками и католической церковью. Этим они хотели унизить его, уменьшить его значение, как будто это был какой-то иностранец, которого иностранцы привели в Москву. Так угнетатели народа и те, кто старался оправдать их черные дела, поступали всегда и после; и в самое последнее время, когда народ поднялся на последнюю борьбу за свою свободу, в 1917 г., буржуазные газеты тоже рассказывали, что это дело устроили немцы, что это все подкуплено, устроено на иностранные деньги и т. д. Как видите, всегда и во все времена происходит одно и то же. Стремятся не только поработить опять восстающий за свою свободу народ, но и всячески опозорить и загрязнить то, за что он действительно боролся.

Чьим царем на самом деле был Названный Димитрий — это он показал, как только пришел в Москву. Случилось это не сразу. Польская военная помощь, собранные и вооруженные помещиками отряды наемных польских солдат не принесли той пользы, которой он от них ожидал. До тех пор пока войска Бориса Годунова держались твердо. Названный Димитрий терпел одну неудачу за другой, и если бы не смелость и искусство казачьих отрядов, которые сражались под его знаменем, он мог бы быть совсем уничтожен годуновской армией. Но эта армия состояла в большинстве тоже из мелких людей. Масса ее пехоты — стрельцы были набраны из небогатого городского населения и по своему промыслу и занятиям почти сливались с ним. В промежутках между походами стрельцы торговали, занимались разными ремеслами и т. д. Они были плоть от плоти и кость от кости того «черного» посадского люда, который, как мы видели, стонал от гнета торгового капитала не меньше, чем крестьянин в деревне, только иначе. А годуновская конница состояла большей частью из мелкопоместных дворян и детей боярских, тоже иногда настолько бедных, что они вынуждены были заниматься какими-нибудь ремеслами, и в их служебных списках отмечалось: «портной мастеришко». Те из них, которые ушли на южные окраины, где, как мы помним, крестьянское население было очень редко — у помещиков крепостных было очень мало, — незаметно сливались с верхним зажиточным слоем казачества, так что и разобрать было нельзя, где кончается мелкопоместный сын боярский и начинается какой-нибудь казацкий атаман. Эти дворяне и дети боярские украинских пристепных городов первые изменили Годунову. Они устроили восстание в годуновском лагере. Испуганные царские воеводы бежали. Стрельцы держались немного дольше и тверже, но затем и они перешли на сторону нового царя. У Годунова в конце концов осталось только немного нанятых им немецких солдат, но их было так мало, что они не могли спасти его престол. Брошенный всеми, Годунов не то отравился, не то умер от удара, а его семья была перебита восставшими москвичами. Названный Димитрий вступил тогда в Москву и первыми же своими указами ясно дал понять, на кого он опирается и на пользу кому пойдет его правление. Одним из таких указов «кабальное холопство», т. е. долговое, было сильно сокращено. Раньше кабала, т. е. домовое обязательство, писалась от лица целой семьи, отца с сыном например, — умирал отец, хозяином становился сын, холопство делалось таким путем наследственным; теперь кабала была действительна до тех пор, пока жив был тот, у кого были взяты деньги взаймы. Как только барин умирал, холоп становился опять свободным.

Другим указом были почти отменены издававшиеся Годуновым в таком изобилии указы о беглых. Всем крестьянам, которые ушли от своих помещиков во время голода, — а в это время крестьяне в особенно большом числе бежали от своих господ, — всем этим крестьянам разрешено было под иго своих помещиков не возвращаться, а оставаться на тех местах, где они устроились. Само собой разумеется, что помещикам, в особенности крупным, не могло это нравиться. Не очень это нравилось и богатому купечеству, особенно, когда оно увидело пришедших с Димитрием иностранцев, которые явно собирались прочно остаться в Москве и за которыми конечно должны были явиться польские торговцы с заграничными товарами и отнять у московского торгового капитала его монополию, а мы помним, как он отчаянно боролся за эту монополию еще 150 лет раньше, когда Иван Васильевич, дед Грозного, ходил завоевывать Новгород. Бояре и богатое купечество повели агитацию против Димитрия. Тот был католик. Он скрывал это, но это проглядывало во всем его обиходе. Он плохо соблюдал русские посты, русские праздники и т. п. Этим пользовались, чтобы внушить народу, что он пришел ввести в Россию католическую веру. На простой народ, который православное духовенство воспитывало в отчуждении и ненависти ко всем иноверцам (церковные поучения запрещали даже есть из одной посуды с католиками), все это действовало, но хуже всего конечно услужили Димитрию приведенные им с собою польские солдаты, Они всячески бесчинствовали, грабили и т. д. Городское простонародье, ремесленники, мелкие лавочники начали видеть, что действительно как будто начинается какое-то иностранное нашествие, и все внимательнее и внимательнее прислушивались к тому, что говорили посылаемые боярами и богатыми купцами агитаторы. Димитрий был очень уверен в себе. Победа над Годуновым очень вскружила ему голову, и он воображал, что в Москве у него соперников нет. А между тем в это время в Москве плелся боярско-купеческий заговор. Наконец в ночь на 17 мая 1606 г. заговорщики решились на выступление. Боярин Василий Иванович Шуйский, который за несколько месяцев перед этим был почти изобличен в заговоре и едва не казнен, но помилован Димитрием, во главе со своими вооруженными холопами и с другими боярами и их дворней ворвался в Кремль: Димитрия убили. А в это время московских посадских натравили на дворы, занятые польскими торговцами и польскими помещиками, которые приехали с Димитрием. Таким образом простому народу выставили все дело как восстание против иностранцев, против поляков, которые хотят будто бы поработить Россию, а на самом деле воспользовались восстанием для того, чтобы убить царя, который шел против интересов богатых помещиков и капиталистов. Ненависть этих последних к Димитрию была так велика, что они не удовлетворились даже простым убийством, а сожгли тело противодворянского царя и выстрелили костями его из пушки.

Когда это случилось, купцы и бояре выдвинули царя из своей среды. Подходящим человеком оказался вождь заговора, В. И. Шуйский. Бояре его не очень любили, потому что он в их глазах был изменником: при Грозном во время опричины он служил в этой опричине и значит помогал московским мелким помещикам истреблять бояр. Но лично, по своему происхождению он принадлежал к знатному боярству, был для бояр свой человек. Вместе с тем у него были громадные связи среди московского купечества. Ему принадлежали большие промышленные вотчины в нынешней Ивановской области, и до сих пор часть московских торговых рядов носит название Шуйского подворья, напоминая о том торговом значении, которое когда-то имела фамилия Шуйских. Именно с колокольни церкви Ильи пророка, стоящей посреди этого подворья, и подали сигнал к нападению на Кремль в ночь на 17 мая. Московское купечество поэтому с восторгом приветствовало Шуйского, и купечество всех других торговых городов — Нижнего, Ярославля, Вологды — все время его поддерживало, что он сам признавал в своих грамотах. Шуйский таким образом был царем боярско-купеческим, и даже больше купеческим, чем боярским. Это был человек жадный, крайне недобросовестный и лицемерный, много раз отрекавшийся от того, что он говорил публично. Он например сначала по требованию Годунова заявлял, что Димитрий умер и что он сам видел его мертвое тело. Потом, когда победил Названный Димитрий, он его признал царем, т. е. признал, что он солгал в первый раз, А затем, после свержения Димитрия, он опять открывает мощи убитого Борисом Годуновым Димитрия. Таким образом об одном и том же человеке он говорил три раза совершенно противоположные вещи. Он попытался вновь закрепить крестьянскую неволю. Указы о беглых были вновь восстановлены, и помещикам разрешено отыскивать всех, кто ушел из их имения, даже за 15 лет до этого времени. Но это была пустая угроза, ибо очень скоро после восшествия на престол Шуйского не помещики стали гоняться за крестьянами, чтобы вернуть их к себе, а крестьяне начали гоняться за помещиками, чтобы их убить и захватить имения, а помещики должны были бежать в Москву,

Уже осенью 1606 г. весь юг Московского государства был охвачен восстанием. Как только те войска, которые Димитрий собрал на южной окраине, узнали о его гибели, они восстали против нового правительства, как один человек. Они постоянно помнили, что в Москве низвергли их любимца. Стали ходить слухи, что все это Шуйский и его товарищи налгали (Шуйский, как мы помним, постоянно лгал) и что на самом деле Димитрий спасся и где-то скрывается. Скоро нашли человека, который взял на себя это имя, и стали убеждать, что он и есть спасшийся Димитрий, а так как царя в лицо знали очень немногие, то обман легко удался. Южное ополчение двинулось к Москве. Положение Шуйского становилось труднее день ото дня. Но тут, если изменили ему его военные силы, ему помогли его хитрость и изворотливость. Он воспользовался теми классовыми противоречиями, которые сейчас же обнаружились в лагере его врагов. Против Шуйского выступили за «Димитрия» и средние и мелкие помещики — провинциальные, а не московские — и массы крестьянства. Но крестьяне шли не только против Шуйского, а и против помещиков. Когда восставшие крестьяне начали разбивать помещичьи усадьбы, убивать помещиков, захватывать их добро, помещики димитриевой рати не могли не почувствовать в себе дворян.

А между тем крестьянское восстание разливалось все шире и шире. Если во время похода первого Димитрия против Годунова крестьяне еще почти не шевелились, то теперь они восстали всей массой. Их предводитель Иван Исаевич Болотников, беглый холоп, попавший когда-то в плен к татарам, бежавший за границу, человек смелый, предприимчивый, звал все крестьянство свергнуть гнет, под которым оно страдало, и самим встать на место помещиков, грабить у них то, что они награбили у крестьян. Между двумя этими частями восставших — дворянской и крестьянской — чем дальше, тем меньше было лада. И когда восставшие против Шуйского войска подошли к Москве, между ними произошел раскол. Шуйский пообещал помещикам всякие милости, роздал им много земель, принял их вождей в боярскую думу, и в решительную минуту они бросили своих крестьянских товарищей, и одни крестьяне и казаки оказались не в силах справиться с царским ополчением. Болотников был разбит, бежал в Тулу, и там его осадили и взяли царские войска, а казаки отступили опять к южной окраине Московского государства, но лишь на короткое время. Скоро они оправились и с помощью польских отрядов, — которые опять пришли в Московское государство, частью мстить за своих, частью просто грабить, благо дорога уже была им знакома — казаки теперь подошли к самой Москве и утвердились в Тушине, в 17 км к северо-западу от тогдашней московской заставы. В Тушино переехал на жительство и сам второй Димитрий. Около него образовался целый двор наподобие московского двора. В Тушине возникла как бы вторая столица, и выбить оттуда казаков и их польские отряды Шуйский уже оказался не в силах. Мало-помалу даже бояре начали его бросать, а многие из них не погнушались занимать должности при тушинском дворе. Во главе их был старейший из тогдашних бояр, близкий родственник вымершей московской династии, Федор Никитич Романов, которого Годунов постриг в монахи под именем Филарета и которого Димитрий сделал ростовским митрополитом. Переехав в Тушино, Филарет сделался патриархом. Так как было два царя, то естественно было и два патриарха в тогдашней церкви.

Около двух лет Московское царство жило таким образом с двумя царями: одним казацко-крестьянским в Тушине, которого в Москве называли Тушинским вором, но который в Тушине был таким же государем, как и всякий другой, и другим — в Кремле, царем помещиков и купцов. Но чем дальше, тем этим последним, становилось туже.

Прежде всего непрерывная междоусобная война очень затрудняла торговые сношения Московского государства. Из переписки городов между собою мы узнаем, что по целому году из Казани в Пермь и обратно не мог пройти ни один купеческий караван. Уже это одно должно было заставить купеческий капитал все внимательнее и внимательнее относиться к происходящему. Во-вторых, революция из деревни мало-помалу передвигалась в город. Масса городского населения, как мы видели, вначале еще поддавалась агитации помещиков и капиталистов. В Москве им удалось двинуть черный люд против первого Димитрия. Но мало-помалу и городское население, угнетаемое и эксплоатируемое торговым капиталом немногим менее, чем он эксплоатировал в деревне крестьян, начинает понимать, на чьей стороне ему нужно стоять. И вот «лучшие люди», т. е. богатые купцы, кулаки разных городов, в своей переписке с тревогой начинают сообщать друг-другу, что там-то «чернь» целовала крест Димитрию Ивановичу, а «лучшие» люди должны были разбежаться, куда глаза глядят. В крупных городских центрах, как например в Пскове, дело доходило до настоящей городской революции. Здесь масса ремесленников и мелких торговцев вместе со стрельцами и казаками захватила власть и учредила нечто вроде демократической республики, а гости, помещики и крупные купцы, которые оказалось в городе, были сначала посажены в тюрьму, а потом большей частью перебиты.

Все это показывало купеческому капиталу, что продление междоусобной войны грозит и ему полной гибелью. Спрашивается, откуда же искать помощи? Первая мысль, за которую ухватились богатые купцы вместе с помещиками, была мысль об иноземной помощи. В Московском царстве уже под самой Москвой стояли польские дружины, пришедшие «помогать» Димитрию и казакам, а на деле грабить, пользуясь междоусобной войной. Это конечно были плохие помощники тем, кто хотел прекратить междоусобную войну. Но против них можно было обратиться к польскому правительству и просить у него помощи польских регулярных войск. Так и сделали. В это время те помещики, которые перешли на сторону Тушина, также стали тяготиться своим положением. Они тоже в первый момент надеялись использовать восстание «черни» для того, чтобы сделать свои дела. Но скоро они почувствовали себя в Тушине как бы в плену у казачества и восставших крестьян. Начался двойной заговор: в Москве столковывались, как избавиться от В. И. Шуйского, который прекратить междоусобную войну не умел и не мог, в Тушине — как избавиться от Димитрия, который явно был холопским царем и из которого никоим образом нельзя было сделать царя дворянского и купеческого. Оба заговора скоро слились в один. Столковались на том, что москвичи и Северное Поволжье низложат Шуйского, а Тушино низложит Димитрия, и все вместе посадят на престол польского царевича Владислава, вместе с которым придут в Россию польские войска и прекратят демократическую революцию.

В Польшу отправилось посольство, которое заключило с отцом Владислава, королем Сигизмундом, договор. Договор любопытен в том отношении, что это первая попытка русской конституции, т. е. первая попытка определить права и обязанности государя, закрепить их письменным договором, который был бы для него обязателен. Само собой разумеется, что эта конституция была предназначена вовсе не для крестьян и не для низов городского населения. О последних там совсем ничего не говорилось, а что касается крестьян, то о них упоминается только в том смысле, что все статьи и указы о беглых должны быть восстановлены и что крестьянам не должно быть позволено переходить из Московского государства в Польское и обратно. Но зато в этом договоре тщательно определено, как должен управлять царь — непременно с боярской думой. А в важных случаях он должен был созывать земский собор из представителей имущих классов, помещиков и купцов. Без них он не мог издавать новых законов, вся же текущая работа была в руках боярской думы.

Это уже не в первый раз имущие классы старались использовать революцию в своих интересах. Когда вступал на престол Шуйский, они также заставили его целовать крест, что он никого не будет казнить, ни у кого не будет отнимать имение иначе, как по суду, и на основании закона. Само собой разумеется, что и тогда это касалось только помещиков и купцов; там прямо было сказано: «У помещиков не отнимать их вотчины, а у гостей не отнимать их товаров и капиталов». Что касается простого народа, то с ним и после этой грамоты расправлялись, как и раньше.

На основании соглашения московских и тушинских заговорщиков с польским королем Шуйский был низложен и пострижен в монахи, Димитрий хотя и не был низложен, потому что казаки стали на его сторону, но при помощи поляков был прогнан из Тушина. Московское государство, т. е. государство помещиков и купцов, опять как будто объединилось. У него была опять одна столица — Москва. Но очень скоро заговорщики должны были убедиться, что они променяли кукушку на ястреба. Король Сигизмунд вовсе не для того дал своего сына московским людям, чтобы восстанавливать в Московском царстве порядок. Это его интересовало меньше всего. Он был представителем тогдашнего польского империализма. Польские помещики, которые, как мы уже упоминали, далеко опередили москвичей, потому что Польша шла впереди России по своему экономическому развитию почти на столетие, строили обширные планы. Мы уже видели, что им тоже нужна была земля и что они хотели с этой целью использовать еще первого Димитрия. Теперь им представятся случай гораздо удобнее первого. На московском престоле прямо оказался поляк. Они стали мечтать о том, чтобы попросту присоединить Московское государство к Польше, как они раньше, за 60 лет перед этим, присоединили к Польше Литву, которая раньше также была особым государством. Не дождавшись даже, пока новый царь Владислав приедет в Москву, они уже успели воспользоваться переменой, и король Сигизмунд стал направо и налево раздавать земли, отнимая их у тех, кто по тем или другим причинам был против нового царя, или даже без этого предлога. Московский помещик в один прекрасный день узнавал, что его земля вовсе не его, что ее где-то за тысячи километров, в Варшаве, отдали другому владельцу.

Само собою разумеется, что такие порядки помещикам совсем не нравились, да и купцы скоро сообразили, что тесная связь с Польшей обещает появление в Москве польского торгового капитала, т.-е. конкурентов, и конец той монополии, которой наслаждался до сих пор московский капитал у себя дома. Словом, очень скоро в стране началось опять брожение в высших классах против нового правительства. Само собою разумеется, что об этих экономических причинах брожения, об опасении за землю, за капитал вслух не говорили. Об этом можно прочесть только в секретной переписке московских бояр, стоявших теперь во главе государства по договору с польскими государственными людьми, а на первый план недовольные Владиславом стали выдвигать то, что он-де не русский и не православный, а католик, и что поэтому признавать его царем стыдно и не следует, как будто он не был поляком и католиком, когда выбирали его и ему присягали. Но тогда надеялись получить от него выгоду, а теперь было ясно, что толку от Владислава никакого не будет.

Главная, основная цель, которой добивались, выбирая Владислава, не была достигнута. Междоусобная война не только не прекратилась, но стала пылать еще более ярким пламенем. Поляки, достаточно сильные, чтобы захватить Москву и начать тасовать как карты имения бояр и других крупных владельцев, были совершенно не в силах прекратить демократическую революцию. У них прежде всего было слишком мало войска, а во-вторых, тут еще раз, как было при первом Димитрии, оказалось, что Тушино было сильно вовсе не польскими отрядами, как думали заговорщики против Димитрия (второго), а именно казаками. Когда царские отряды по приказанию своего правительства бросили Димитрия, то он вовсе не пал, как думали его противники, а только переехал из Тушина подальше от Москвы, но все-таки оставался во главе казацкой рати, настолько сильной, что помещики и купеческая Москва снова должна была перед нею трепетать. Даже когда он был убит, с участием заговорщиков, или без участия, неизвестно, — современные летописцы приписывают его смерть случайности, — казацкое движение не стало менее грозным, ибо у Димитрия остался сын, и казаки выдвинули его как кандидата на престол. Словом, двойной заговор против Шуйского и Димитрия ни к чему решительно не привел, и имущие классы должны были искать другого выхода из своего положения.

Перемены на верхах, — это было ясно, — ни к чему не вели. Нельзя ли было попытаться произвести перемены внизу, расколоть эту массу, которая стояла против помещиков и купцов и угрожала им? Мы видели, что эта масса не была однородной, что она состояла из людей разного положения и разных интересов. На самом верху ее стояли казацкая «старшина», атаманы и другие казацкие начальники и мелкопоместные дворяне преимущественно с южной окраины Московского государства. Это были также землевладельцы, но только мелкие, владеющие не сотнями и даже не десятками крепостных, а только десятками гектаров земли, на которой иной раз в это время не было даже и крестьян. По своему имущественному положению это было нечто вроде теперешнего кулачества. Ниже стояли ремесленники, крестьяне, холопы и т. д.

Мы видели, что уже Шуйскому удалось однажды отколоть эту верхушку и привлечь ее на свою сторону и что этим объяснялась первая и последняя победа его над ополчением Болотникова. Оставалось повторить этот опыт Шуйского. По мере того как росла демократическая революция, верхи казацкой рати начали чувствовать себя так же неуютно, как чувствовали себя бояре и дворяне, составлявшие вначале двор тушинского царя. Им также хотелось, этим верхам, положить конец междоусобной войне для того, чтобы закрепить за собой то, что им удалось захватить во время этой войны, когда все они понабрали себе вотчин и денег. Для того чтобы привлечь их на свою сторону окончательно, людям торговым, купцам, пришлось только сделать еще одно усилие, окончательно и уже широко развязав свою мошну. Нижегородский купец Минин стал собирать ополчение «для освобождения Москвы от поляков и иноверцев», и притом, — в том-то и состояла его гениальная выдумка, — стал обещать тем, кто пойдет в это ополчение, такое жалование, какого в прежнее время не получала и царская гвардия. Простым рядовым служилым людям обещали столько, сколько раньше не имели гвардейские офицеры. Немудрено, что такая мера привела, как рассказывают современники, к полному согласию между помещиками и купцами, с одной стороны, и мелкими служилыми людьми и казаками позажиточнее — с другой. Те увидели, что служить имущим классам куда выгоднее, нежели якшаться с народной массой и помогать демократической революции, которая явно шла на пользу беднякам и не сулила никому никакого богатства.

Остается только прибавить, что купцы и тут старались своих денег давать как можно меньше, а облагали чрезвычайными налогами мелкую буржуазию, «черных людей». Когда Минин говорил, что нужно «заложить жен и детей», чтобы собрать деньги на армию, то речь шла конечно не о богатых купчихах и купеческих дочках, — а вот семьи городской бедноты действительно отдавали в кабалу, чтобы уплатить налог.

Мало-помалу весь штаб тушинского лагеря перешел на сторону Минина и назначенного купечеством главнокомандующего собранной им рати — Пожарского. Восставшие массы, оставшись без вождей, не могли оказать сопротивления. Меньшинство казаков, продолжавшее поддерживать сына Названного Димитрия, вынуждено было бежать на Волгу, а там еще дальше. Перед купеческо-помещичьим ополчением был теперь только один организованный противник — польское войско в Кремле, но с ним, при помощи перешедших на сторону имущих классов казаков, справиться было нетрудно. Царь Владислав был низвергнут, — низвергнут впрочем так же, как он был выбран, только по имени, потому что лично он по своему малолетству в Москву и не приезжал. В Москве торжествовали победу православия над католицизмом, который якобы опять хотел забраться сюда, как при первом Димитрии. В это время у московского купечества появляются и первые патриотические нотки. Купечество в воззваниях призывает встать не только за православную веру, но и за свою землю и, прибавляют они, за достояние, которое нам дал господь бог. Защита родины и защита своей мошны у этих людей, как у буржуазии всех времен, сливались таким образом в одно.

Такой патриотизм, само собой разумеется, не только не мешал зоркому ограждению своих интересов, но, напротив, помогал ему. Капиталисты и помещики, находя для себя выгодным иметь царя из иноземцев, который не имел бы корней внутри страны, непрочь были в поисках царя прибегнуть к Швеции. Пожарский был именно за то, чтобы на московский престол избрать шведского принца. Но тут вмешалась та сила, без которой торговый капитал ничего сделать не мог. У перешедшего на сторону имущих классов казачества и у мелкопоместных дворян и боярских детей был свой кандидат, который приобрел популярность именно в Тушине. Это был сын тушинского патриарха Филарета Никитича Романова. Сам патриарх был в это время в Польше, куда он отправился вести переговоры с Сигизмундом, да его, как монаха постриженного, избрать на царство и нельзя было. Но у него был сын, глуповатый 16-летний юноша, который, как представитель семьи Романовых, был однакоже популярен в казацких и мелкопоместных кругах. Мелкопоместный галицкий дворянин назвал первый этого кандидата, а когда начальные люди дворянского и купеческого ополчения стали выражать свое недовольство по этому поводу, из рядов собравшихся выступил донской атаман и весьма твердо поддержал эту кандидатуру. Пожарский и его товарищи поняли, что плетью обуха не перешибешь, бросили свои мечты о шведском принце и подчинились неизбежному. Кандидат казаков и мелкопоместных дворян сделался царем. Был созван земский собор, которому оставалось только признать совершившийся факт.

Так воцарилась в России династия Романовых. Плод измены верхов революционных войск своим низам, она сама не замедлила изменить тем, кто ее выдвигал. Казалось бы, что Романовы, посаженные на царство хотя и не демократической революцией, но все же людьми, вышедшими из рядов этой революции, должны были помогать если не крестьянству и не холопам, то во всяком случае низам дворянского общества. Ничего этого не произошло. На самом деле при первых Романовых лучше всего жилось крупному торговому капиталу, крупные гости мало-помалу забрали в свои руки все управление государственными финансами, раскладывали и собирали все налоги, брали себе на откуп сбор налогов и другие выгодные предприятия и т. п. Что касается землевладения, то тут Романовым удалось восстановить то, что начал разрушать Грозный. При них в Московском царстве опять возникает крупное вотчинное землевладение. Прежде всего царская семья и ее родственники забрали в свои руки огромное количество земли, а за ними все другие, кто новой царской семье помогал и ей служил. На месте боярства, загнанного и придавленного, возникает новая аристократия, которая отличалась от прежней тем, что та вела свое происхождение от крупных феодалов, удельных князей и бояр, а эта — от новых людей, происхождения часто весьма неважного. Но с течением времени эти бояре сделались не хуже прежних, и в своих имениях с тысячами и десятками тысяч душ крестьян они снова стали чем-то вроде феодалов. Если на Руси не было полностью восстановлено то, что уничтожил Грозный, то лишь потому, что экономическое развитие далеко зашло вперед и вернуться к старому было нельзя.

В лице Минина и Пожарского одержали победу помещичье землевладение и торговый капитал. Первое время помещики и купцы, ставшие подозрительными благодаря целому ряду неудачных царей Смутного времени, зорко наблюдали за своим избранником, и земский собор, где купцам и помещикам принадлежало решительное большинство, в течение нескольких лет вовсе не расходился, да и затем собирался очень часто. Мало-помалу однакоже имущие классы прониклись доверием к новой династии, в особенности с тех пор, когда вернулся из-за границы отец Михаила Федоровича, патриарх Филарет, один из самых ловких дельцов и дипломатов своего времеии. Когда умер Михаил, его сына Алексея выбрали на престол уже без всяких колебаний и споров.

Все привыкли к тому, что семья Романовых добросовестно служит воскресшему феодальному землевладению и торговому капиталу. Она не только служила торговому капиталу, но как бы срослась с ним. Царский двор уже при Грозном принимал участие в торговых делах. Грозный давал субсидию — «бологодеть» — русским купцам, ездившим за границу. Его сын Федор Иванович был пайщиком английской компании, торговавшей в Москве. При Романовых царь, употребляя удачное выражение одного иностранца, стал первым купцом своего государства. Крупные купцы, московские гости стали прямыми царскими агентами, а торговля всеми ценными товарами — шелком, который получался из Персии, дорогими сибирскими мехами, кожами, выделанными по особому русскому способу и особенно ценившимся в Западной Европе, и т. д. — стала царской монополией. К началу следующего XVIII столетия, лет через 100 после того, как Романовы сели на московский престол, царский двор, по отзыву другого иностранца, походил на купеческую контору. Там все время толковали о разных торговых сделках, о поташе, пеньке, конопле и т. д., так что привыкшие к совершенно другим придворным разговорам иностранцы не могли в себя притти от удивления. Гости стали своего рода привилегированным сословием. Это было торговое дворянство, — вся масса мелких торговцев была у него в кабале, немного лучше той, в которой помещики держали крестьян." (Продолжение следует)

.

ПОКРОВСКИЙ: ИСТОРИЯ РОССИИ - 2

"Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир."
Федор Тютчев

Блажен? - Нет, скорее несчастен. Не советую принимать всерьёз поэтическое красноречие. Глядите в оба, дорогие россияне, держите ухо востро и учитесь на опыте правдиво изложенной истории.

Далее я выложу несколько фрагментов из "Русской истории в самом сжатом очерке" М.Н. Покровского, в которых он пишет о тех "роковых минутах" истории, которые заложили в истории России реакционные тенденции произвола "господ" - крепостничества, самодержавия и капитализма, проявившиеся в наше время уничтожением социализма и реставрацией мрачного и варварского наследия прошлого.

Первый фрагмент - о классовой сути террористической диктатуры Ивана Грозного - опричнины. Эта террористическая абсолютистская диктатура царя, опиравшаяся на "опричников" - совершенно новую социальную группу - "государеву дворню", т.е. дворян, жертвами которой стал не только порабощенный народ, подвергшийся ужесточению эксплуатации, но и традиционный привилегированный класс - бояре. Эта диктатура привела к результатам, противоположным ожидавшимся, будучи главной причиной последовавшей затем дестабилизации российской государственности - "смутного времени", и положила начало одной из отрицательных тенденций в истории России, воплощаясь то в царское самодержавие, то в сталинщину, то в путинщину...

Короче говоря, это замечательная книга. Читая её, узнаёшь многое, что прежде не знал и о чём раньше не думал - то, что настырно забалтывает и затуманивает буржуйская демагогия!

*  *  *

Михаил Николаевич Покровский:

"РУССКАЯ ИСТОРИЯ В САМОМ СЖАТОМ ОЧЕРКЕ

"Разложение московского феодализма. Товарное хозяйство и крепостное право

Московское царство было уже гораздо более сложным целым, нежели те мелкие феодальные владения, из которых оно сложилось. Мелкие феодальные владения — удельные княжества — сплошь и рядом создавались из усадеб или монастырей, около которых были торги и довольно большие села. Вот и вся столица. Столица Московского царства, как мы уже упоминали выше, была огромным городом, огромным по–тогдашнему, одним из самых больших городов Европы в свое время. Столицы удельных княжеств могли кормиться, получая сырье из окрестных деревень и волостей, которые немногочисленные ремесленники, жившие при дворе удельного князя или ютившиеся в слободах около монастырей, снабжали нехитрыми произведениями своего ремесла. Москва не могла существовать таким способом, она втягивала в себя огромное количество сырья, нередко из очень отдаленных мест. Это сырье часто не оставалось в Москве, а шло гораздо дальше, как было с мехами. Но даже сырье, потреблявшееся на месте, требовалось в огромном количестве, и по одной ярославской дороге в Москву ввозилось ежедневно до 700 возов со съестными припасами.

Спрашивается, как же кормился этот огромный город? Казалось бы, что тех небольших избытков, которые имелись у крестьян и которые они сбывали на рынке, должно было скоро нехватить. Нужно помнить, что тогдашнее сельское хозяйство было очень экстенсивно, как говорится теперь, т. е. очень мало доходно, потому что земля обрабатывалась плохо, не удобрялась и т. д. Тогда урожай сам третий считался уже приличным. Очевидно, что нужно было, чтобы население работало дольше, чем прежде, работало кроме пропитания себя самого еще и для снабжения городских рынков. Это — с одной стороны. С другой стороны, по мере того как Москва становилась средоточием всей русской торговли, понемногу втягивая в себя все товары, которые приходили на Русь из разных других земель (сначала, как мы видели, из Италии, потом через Новгород из Германии и т. д.), на ее рынке появлялось все больше и больше таких предметов, которые могут украсить и усладить жизнь: дорогие цветные сукна, заморские вина, разные украшения, пряности, необходимые для тогдашнего стола. Верхний слой населения, бояре и дворяне, привыкал всем этим пользоваться, но все это можно было купить только на деньги. Деньги были в княжеской казне, откуда в виде жалованья они в очень небольшом количестве попадали в карманы подручных, князя, его вассалов, но в феодальном имении деньги не росли. Теперь их можно было достать, продавая на городском рынке то сырье, которое получалось из этого самого имения.

И вот землевладелец, который раньше довольствовался тем, что получал с крестьян сравнительно небольшой натуральный оброк в виде баранов, кур, яиц и т. д., чем питался он сам и его дворня, начинает требовать сырья не только для своего продовольствия и для личных надобностей, но и для продажи. Он начинает требовать уже не определенного количества хлеба, а определенной доли урожая — ⅛, ¼, ½; он заинтересован в том, чтобы получить побольше хлеба в свои руки, потому что чем больше в его руки попадает хлеба, тем больше он будет получать и денег. Затем, помимо натурального оброка, он начинает облагать крестьян оброком денежным. Раньше всего заменяются деньгами всякие мелкие поборы, потому что мелочи барин предпочитает приобретать на городском рынке, не дожидаясь, пока их привезут из деревень. Наконец, не дожидаясь сырья, которое вырабатывают крестьяне, барин начинает сам «производить» и заводит свою запашку, чего он раньше не делал, работая разумеется не своими руками, а руками своих холопов; он сам только распоряжается хозяйством. Скоро однако и холопов ему начинает нехватать, и тогда он начинает всеми правдами и неправдами заставлять работать на этой земле крестьян.

Крестьяне, как мы помним, были подчинены барину и снабжали его всем необходимым сырьем, а также помогали ему своим физическим трудом. Но помощь эта была незначительна, и у крестьян много времени не брала. Теперь барин начинает все более и более растягивать эту натуральную повинность крестьян. Раньше например они работали на барина восемь дней в году, теперь барин требует от них два дня в неделю, потом три дня, потом еще больше. Так усиливается рядом с крестьянским оброком барщина, становясь наиболее тяжелой повинностью крестьян. Но этого мало барину. Ему хочется заполучить рабочие руки крестьян и их время целиком в свое распоряжение. И вот он пользуется тем, что крестьянская молодежь, только что поженившаяся, устраивая свое хозяйство, не может обойтись без чьей–нибудь помощи. Ей нужно обзавестись и избою, и инвентарем (скотом, земледельческими орудиями), и семенами на посев, и хлебом, чем прокормиться первое время, и т. д. Барин всем этим охотно снабжал новую крестьянскую семью и за это обязывал ее работать на себя на условиях, которые чем дальше, тем становились тяжелее. При помощи этой «ссуды» он закабалял крестьян («кабала» — долговая расписка на старом русском языке). Само собою разумеется, что крестьянам все эти новые порядки не нравились, и те старые крестьяне, старожилы, которых барин начал гонять на барщину, и те задолжавшие барину молодые крестьяне— новопорядчики, с которых он требовал оброка и барщины в больших размерах, старались уклониться от новых тягот и по мере возможности уйти от барина. Тогда барин стал обращаться к более старшим, чем он, феодалам и в конце концов к московскому великому князю и стал получать от него грамоты, разрешающие ему своих крестьян «от себя не выпускать», а тех, которые ушли, разыскивать и насильно водворять обратно. Раньше всего такими грамотами обеспечили себя монастыри. Самая ранняя, какую мы знаем, относится к Троице–сергиевскому монастырю. Монастыри вообще были лучшими сельскими хозяевами того времени. Они шли впереди и в деле образования торгового капитала. Благодаря приношениям благочестивых людей, с одной стороны, благодаря тому, что монастыри являлись местом, куда отдавали на хранение всякие ценности — с другой, монастыри сосредоточили в своих руках огромные суммы денег. На эти деньги они вели торговлю. Соловецкий монастырь например торговал солью на всю Россию, Кирилло–белозерский и Троице–сергиевский — хлебом на широком пространстве. А во–вторых, они приобретали землю, преимущественно у разорившихся землевладельцев, и на этой земле заводили первое настоящее крепостное хозяйство, с тяжелой барщиной для крестьян и с порядками очень строгими. Это были первые хорошо устроенные крепостные имения в России. Что касается остальных феодалов, то они далеко отставали от монастырей в этом отношении. Феодал был прежде всего человек военный. У него много времени брали походы. Кроме того, чем феодал был крупнее, тем больше у него было расходов на так называемое «представительство». Он должен был тянуться за другими, более крупными феодалами, содержать большой двор, как вооруженный, так и невооруженный, одеваться в роскошные платья, чтобы не ударить лицом в грязь перед другими. Наконец и он сам хотел пожить, попить и поесть не менее сладко, чем другие. Отсюда то, что он приобретал, продавая на рынке то, что производили его крестьяне, очень быстро утекало из его карманов, он еще более занимал, преимущественно у тех же монастырей, и в конце концов сам попадал в то же почти положение неоплатного должника, в каком он держал своих крестьян. Значит крупные феодалы, высшие классы в особенности, благодаря новому хозяйству скорее разорялись, чем наживались.

Гораздо лучше удавалось хозяйство мелкому помещику, вышедшему часто из крестьян или из холопов, который жил подчас скупо и бедно, но зато сумел прибрать к рукам тех немногих крестьян, которых он держал в своей зависимости. Этот мелкий помещик обыкновенно не находил себе земли в старой распаханной волости и являлся благодаря этому своего рода колонизатором. Он основывал новые деревни и переселял туда крестьян. Но так как мелкие владельцы эксплоатировали крестьян гораздо больше, чем крупные, именно потому, что крестьян у них было гораздо меньше, то крестьяне шли к ним неохотно. Мелкие помещики с завистью смотрели на большие имения, где было много крестьян, где было много распаханной (культурной) земли и владельцы которых, «ленивые богатины», лежа на боку, опивались заморскими винами и медами, как казалось им, ничего путного не делая и только зря проживая деньги. Недружелюбно поглядывали мелкие помещики и на богатые монастыри; последние, располагая огромными капиталами, гораздо лучше привязывали к себе крестьян, чем помещики, все денежные средства которых заключались в небольшом жалованьи, в небольшой денежной сумме, получавшейся ими за военную службу, за свои походы.

Так мало–помалу феодальный класс распался на две или даже, если хотите, на три части: на крупное феодальное барство, потомков бывших князей и других крупных землевладельцев, владевших огромными вотчинами, но все более разорявшихся, и на мелкое дворянство, которое, наоборот, создавало новое хозяйство и с великим трудом, что называется, выбивалось в люди, сколачивая себе кое–какое достояние. А рядом с этими двумя классами стояло одинаково ненавистное им обоим крупное церковное землевладение. Эти три класса — боярство, церковь и дворянство — господствовали над русской деревней, а в городе все сильнее и сильнее укреплялась еще четвертая сила — это сила торгового капитала, сосредоточенная в руках немногочисленных оптовых торговцев, ведущих дело главным образом с заграницей, — гостей, которые в свою очередь держали в денежной зависимости от себя мелкое купечество и массу черного люда, лавочников, мелких ремесленников и т. д., не завоевавших себе свободу, какою они пользовались в Новгороде, и все же представлявших силу, с которой должны были считаться даже московские князья.

Вот из каких элементов создалось московское общество в XVI в. Нетрудно видеть, что отношения между этими различными классами не могли быть дружелюбные и что между ними, как раньше между феодальными владельцами, должна была возникнуть борьба, в которой должен был победить сильнейший. Сильнейшим оказался союз двух новых классов — поместного дворянство и горожан — против старой феодальной знати и церковного землевладения.

Из этих гораздо более сложных, чем прежде, отношений выходит целый ряд переворотов и потрясений, которыми отмечены в русской истории XVI и начало ХVII в. Так как при этом господствующие классы в это время были уже гораздо более образованные, чем раньше, среди них было очень много грамотных и привыкших излагать свои мысли на бумаге, то борьба была гораздо сознательнее, чем раньше. Раньше какой–нибудь феодал, при помощи самых грубых, достойных африканского дикаря хитростей отняв землю у своего соседа, разве только что старался замолить свой грех, построив монастырь или дав по крайней мере уже существующему жирный кусок от захваченного. Дальше этого его сознание совершенного им преступления не шло. Теперь отдельные классы, оспаривая друг у друга землю и власть над трудящимися, стараются доказать свою правоту. Примерами из иностранной истории или священного писания и т. д. стараются показать, что то, что нужно им, будто бы очень хорошо для всех. Иногда даже они начинают заступаться за угнетенных и обиженных и выступают как будто представителями народных масс и их интересов.

В XVI в. у нас появляется вдруг — что и не снилось Москве XIV в. — политическая литература, публицистика, и эта сознательность борьбы делают ее конечно еще более яркой и интересной. Как всегда бывает в подобных случаях, наиболее талантливыми в этой нарождающейся на Руси публицистике являются представители нового класса, тех, которые пробивают себе дорогу, — нового поместного землевладения и городского класса, буржуазии. От них дошли до нас самые лучшие произведения тогдашней публицистики. По этим произведениям мы можем судить о тогдашней борьбе классов, — о том, чего они желали. В половине XVI в. какой–то представитель мелкого дворянского землевладения, скрывшийся под именем Пересветова, жестоко нападает на боярство, доказывая, что бояре, «ленивые богатины», непременно доведут до гибели Московское царство и его государя. Он требует, чтобы власть была отнята у бояр, и рисует картину полицейского государства, управляющегося чиновниками на жалованьи, а не землевладельцами, с постоянной армией, также наемной и вооруженной по последнему слову тогдашнего военного искусства — «с огненным боем», т. е. огнестрельным оружием, с правильно устроенным судом, с правильным сбором налогов и т. д. Программа настолько обширная, что она осуществилась на Руси только через сто лет с лишком после Пересветова. В особенности дворянский публицист настаивал на энергичной внешней политике. Он требовал завоеваний. Прежде всего завоевания Казани, а затем вообще наступательной завоевательной войны. Мы уже упоминали, что для небогатых землевладельцев той поры не было другого источника достать денег для первоначального обзаведения хозяйством, как получая из казны жалованье.

Жалованье выдавалось за походы. Отсюда для массы «убогих воинников» походы представлялись желательными, не говоря уже о том, что во время походов можно было грабить и что последствием завоеваний был захват обширных земель, где помещики надеялись найти выход из земельной тесноты. То, что Казань действительно была завоевана вместе со всем Поволжьем до Астрахани именно в это время, показывает, что пожелания мелкодворянской массы не были пустым звуком, что с ее требованиями достаточно считались.

В то же время мы видим, что ее интересы сходились с интересами торгового капитала. Если помещику нужна была земля под Казанью, то торговому капиталу нужна была Волга как торговый путь из России на Восток, откуда тогда шли в Европу шелк и разные другие, очень ценившиеся в Европе товары. Помещики имели таким образом могучего союзника в лице торгового капитала, а этот в свою очередь держал в зависимости от себя всю массу городского населения.

Перед феодальными боярами вырастал страшный враг. Они еще продолжали держать в руках по старой памяти политическую власть, пытались опровергать дворянскую публицистику, доказывая, что наступательная внешняя политика богу не угодна, что царь ответит за пролитую кровь и что будто бы сам бог велел царю управлять государством не в одиночку, а непременно с боярами, но все это выходило очень бледно и слабо перед натиском новых общественных классов. Между тем эти последние, не удовлетворившись Казанью, начинают требовать наступательной политики и в других направлениях, в направлении западном. Захватив нижний конец большого водного пути, связывающего Западную Европу и Среднюю Азию через Волгу и Каспийское море, торговый капитал, опираясь на помещиков, начинает отвоевывать верхний конец этого пути — выход к Балтийскому морю. С этим связана большая война, которую вел Иван Васильевич Грозный, внук того Ивана Васильевича, который поработил Новгород, — так называемая Ливонская война из–за Балтийского побережья.

Но захватить Казань и Астрахань, которые находились в руках остатков татарской орды, в это время совершенно разложившейся и ослабевшей, было сравнительно легко, тогда как на берегах Балтийского моря Московское царство встретилось с сильными воинственными державами, которые были гораздо образованнее тогдашней России, — с Польшей и Швецией. Ливонская война прошла неудачно, и в этой неудаче помещики и богатое купечество обвинили прежде всего конечно бояр. Военное поражение они приписывали боярской измене. В отдельных случаях отчасти этот взгляд оправдывался. Один видный боярин, главнокомандующий московскими войсками в Ливонии, князь Курбский действительно перешел на сторону неприятеля. Неудачная война окончательно лишила помещиков надежды расширить свою землю путем внешних завоеваний. Им некуда было податься, нечего было больше захватить, кроме старых боярских вотчин внутри самого Московского царства, в то же время и торговый капитал был крайне раздражен неудачной войной, которую он тоже приписывал боярской измене или по крайней мере боярской трусости и неумелости.

В 1564 г. помещики вместе с богатым купечеством и произвели государственный переворот. Они захватили власть, а на боярство за его якобы измену обрушились жестоким террором. Целые боярские семьи были беспощадно истреблены, а земли были конфискованы и отданы в «опричину». «Опричиной», «двором» называлась та новая форма государственного управления, которую создавали помещики; суть ее была в том, что теперь управлял, на словах, лично царь, а не царь с боярами, как раньше. Боярская дума сохранилась, но она потеряла всякое значение. Господство дворянства и купечества выразилось таким образом в диктатуре, в огромном усилении царской власти. Террор не ограничивался боярством, — он распространился на целый ряд других общественных групп, связанных со старым порядком (церковь, монастыри, остатки новгородского торгового капитала и т. д.), крепко засел в народной памяти и дал повод прозвать царствовавшего тогда Ивана Васильевича — Грозным. Это конечно не значит, что Иван лично был особенно жестоким человеком и что он лично много значил в перевороте. Борьба шла не между отдельными людьми, а между классами. Но любопытно, что Иван Грозный принимал в борьбе значительное участие и принадлежал даже к числу публицистов, которые тогда выступали. В своих писаниях, письмах к бежавшему за границу Курбскому он по–своему пытается оправдать террор и доказать необходимость переворота.

... говори да приговаривай...
(Пляска опричников, фрагмент 2-й части фильма Сергея Эйзенштейна "Иван Грозный")

Завладев властью, представители торгового капитала и среднего поместного землевладения, само собою разумеется, воспользовались этим не для того, чтобы улучшить положение крестьянской массы, хотя Пересветов в своих писаниях очень осуждает рабство и доказывает невыгоду порабощения народных масс даже с военной точки зрения, отмечая, что холоп труслив и плохо дерется. Все эти хорошие слова были теперь позабыты. Завладев богатыми боярскими вотчинами, помещики начали их грабить, доводя эксплоатацию крестьян до таких размеров, какие не снились старому боярству. У крестьян отнимали землю, превращая ее в барскую запашку, часто обирали самих крестьян в буквальном смысле слова, отнимая у них их жалкое имущество. Денежный оброк все увеличивался и увеличивался. И немудрено: прежде крестьяне какой–нибудь боярской вотчины кормили одну боярскую семью с ее челядью, а теперь эта вотчина была поделена между двумя десятками помещиков, и нужно было кормить двадцать семей с их челядью. При этом приемы обработки земли оставались старые. Сводили лес, обращали его под пашню, не удобряя земли, и, выпахав, бросали ее. Под конец XVI в. около Москвы иностранцы на месте густых лесов, о которых они слыхали, находили только одни пни, а земля была так выпахана, что большая ее часть лежала «впусте», зарастая кустарником и мелколесьем.

Разоренное крестьянство бежало куда глаза глядят. Но помещики не желали расстаться с рабочими руками и выпрашивали у правительства указ о беглых один за другим. Эти указы о поимке и возвращении беглых подали повод потом рассказывать, будто крестьяне при сыне Ивана Грозного — царе Федоре Ивановиче — были прикреплены к земле.

Торжество помещиков и купцов привело таким образом к огромному усилению эксплоатации крестьян. Появилось новое крепостное право, которое было гораздо хуже, круче прежнего феодального права. И теперь это новое, жестокое крепостное право охватило уже всю Россию. Не было таких счастливых уголков, где бы крестьяне могли от него укрыться. Недовольство крестьянской массы естественно становилось все больше и больше, тем более, что эта масса все больше и больше голодала, так как благодаря хищническому хозяйству урожай становился все меньше и меньше.

К началу следующего XVII в., при преемнике Федора Ивановича — царе Борисе Годунове, — который уже прямо был выбран на царство помещиками, так как у Федора Ивановича потомства не оказалось, — начался настоящий голод, который современники описывают в самых ужасных красках. Утверждают, что будто доходило в это время до того, что ели человеческое мясо. Так это было или нет, но во всяком случае эксплоатация помещиков становится в это время бесстыдной, как никогда, и порабощение крестьян тяжким, как тоже никогда раньше. Пользуясь крестьянским голодом, помещики теперь порабощали людей просто за кусок хлеба, да и этого куска хлеба не давали крестьянам все время, а только в рабочую пору, а затем выгоняли несчастного на все четыре стороны, предоставив ему пропитываться, как он знает. Само собой разумеется, что, несмотря на свирепые указы о возвращении беглых, бегство крестьян во все стороны еще более увеличилось в это время. Из беглых крестьян в лесах образовались целые вооруженные отряды, с которыми безуспешно старались справиться царские войска. Но наиболее предприимчивые и энергичные не ограничивались уходом в ближайшие леса, а старались пробраться до тех окраин Московского царства, где рабочих рук было еще мало, где помещики поэтому должны были дорожить крестьянином и где последнему было не очень трудно постепенно и самому сделаться чем–то вроде помещика, самостоятельным землевладельцем. В таком положении были южные окраины русского государства, юг нынешней Центральной черноземной области. Эти окраины Московского царства тогда только что еще колонизировались, только что создавались. Они были покрыты непроходимыми лесами, которые нарочно поддерживались, чтобы задерживать при помощи этих лесов набеги крымских татар, почти каждый год появлявшихся на эту окраину за живым товаром (невольниками и невольницами).

Кто посмелее, не ограничивался тем, что поселялся на этой окраине, где все-таки жилось гораздо лучше, чем в средней России, потому что здесь на одного помещика приходилось два крестьянина, и, чтобы удержать крестьян на своей земле, помещик должен был о них заботиться и не мог их очень свирепо эксплуатировать, — кто посмелее, тот не останавливался и здесь и пробирался по ту сторону пограничных лесов на совсем уже вольную землю, где власть московского царя существовала только по имени и где крестьяне были в полной безопасности от царских приставов, помещиков и от тогдашней полиции. Правда, там перед ними открывалась степь, по которой рыскали татарские орды, где было жить еще опаснее, чем на южном рубеже Московского царства. Пока одна половина населения пахала, другая стояла под ружьем и зорко вглядывалась в степь, охраняя работников от внезапного набега. Обстановка была суровая, военная, но зато жилось в этих новых местах еще более привольно, чем на южной окраине Московского царства. Здесь вдоволь было и всякого зверя и птицы в лесах, вдоволь рыбы в реках, текущих в Дон, и в самом Доне. Здесь можно было, не утруждая себя тяжелой пахотой, заниматься более легким промысловым хозяйством.

Так на юге от московского рубежа образовались вольные казацкие поселения. Все эти люди, хотя и ушли из-под Москвы от тяжелой неволи, ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы вернуться на старое пепелище, но вернуться конечно не в виде беглых крепостных, а в виде свободных людей, которые не только не ходили бы на барщину и не платили налогов, но может быть засели бы в боярскую усадьбу и сами сделались помещиками. Такие мечты в особенности носились в умах тех наиболее счастливых из переселенцев, которые успели на новых местах обзавестись каким–нибудь хозяйством и уже конечно не желали променять своей относительно сытой и счастливой доли на жизнь простого крестьянина подмосковной деревни." (Продолжение следует)

.