Дж. Д. Сэлинджер
Обратите внимание на мастерство композиции изображения
Перепостирую отрывок из романа Дж. Д. Сэлинджера "Над пропастью во ржи", глава 22. Героя романа - 16-летнего паренька Холдена Колфилда - только что выгнали за неуспеваемость из очередной школы-интерната, и он, вернувшись из Пенсильвании в Нью-Йорк, тайком, чтобы не узнали родители, пришёл домой и рассказал своей младшей сестрёнке Фиби, что его выгнали из школы:
* * *
Джером Дэвид Сэлинджер:
"22
Когда я вернулся, она уже сняла подушку с головы — я знал, что так и будет, — и легла на спину, но на меня и смотреть не хотела. Я подошел к кровати, сел, а она сразу отвернулась и не смотрит. Бойкотирует меня к черту, не хуже этих ребят из фехтовальной команды Пэнси, когда я забыл все их идиотское снаряжение в метро.
— А как поживает твоя Кисела Уэзерфилд? — спрашиваю. — Написала про нее еще рассказ? Тот, что ты мне прислала, лежит в чемодане. Хороший рассказ, честное слово!
— Папа тебя убьет.
Вдолбит себе что-нибудь в голову, так уж вдолбит!
— Нет, не убьет. В крайнем случае накричит опять, а потом отдаст в военную школу. Больше он мне ничего не сделает. А во-вторых, меня тут не будет. Я буду далеко. Я уже буду где-нибудь далеко — наверно, в Колорадо, на этом самом ранчо.
— Не болтай глупостей. Ты даже верхом ездить не умеешь.
— Как это не умею? Умею! Чего тут уметь? Там тебя за две минуты научат, — говорю. — Не смей трогать пластырь! — Она все время дергала пластырь на руке. — А кто тебя так остриг? — спрашиваю. Я только сейчас заметил, как ее по-дурацки остригли. Просто обкорнали.
— Не твое дело! — говорит. Она иногда так обрежет. Свысока, понимаете. — Наверно, ты опять провалился по всем предметам, — говорит она тоже свысока. Мне стало смешно. Разговаривает как какая-нибудь учительница, а сама еще только вчера из пеленок.
— Нет, не по всем, — говорю. — По английскому выдержал. — И тут я взял и ущипнул ее за попку. Лежит на боку калачиком, а зад у нее торчит из-под одеяла. Впрочем, у нее сзади почти что ничего нет. Я ее не больно ущипнул, но она хотела ударить меня по руке и промахнулась.
И вдруг она говорит:
— Ах, зачем, зачем ты опять? — Она хотела сказать — зачем я опять вылетел из школы. Но она так это сказала, что мне стало ужасно тоскливо.
— О господи, Фиби, хоть ты меня не спрашивай! — говорю. — Все спрашивают, выдержать невозможно. Зачем, зачем... По тысяче причин! В такой гнусной школе я еще никогда не учился. Все напоказ. Все притворство. Или подлость. Такого скопления подлецов я в жизни не встречал. Например, если сидишь треплешься в компании с ребятами и вдруг кто-то стучит, хочет войти — его ни за что не впустят, если он какой-нибудь придурковатый, прыщавый. Перед носом у него захлопнут двери. Там еще было это треклятое тайное общество — я тоже из трусости в него вступил. И был там один такой зануда, с прыщами, Роберт Экли, ему тоже хотелось в это общество. А его не приняли. Только из-за того, что он зануда и прыщавый. Даже вспоминать противно. Поверь моему слову, такой вонючей школы я еще не встречал.
Моя Фиби молчит и слушает. Я по затылку видел, что она слушает. Она здорово умеет слушать, когда с ней разговариваешь. И самое смешное, что она все понимает, что ей говорят. По-настоящему понимает. Я опять стал рассказывать про Пэнси, хотел все выложить.
— Было там несколько хороших учителей, и все равно они тоже притворщики, — говорю. — Взять этого старика, мистера Спенсера. Жена его всегда угощала нас горячим шоколадом, вообще они оба милые. Но ты бы посмотрела, что с ними делалось, когда старый Термер, наш директор, приходил на урок истории и садился на заднюю скамью. Вечно он приходил и сидел сзади примерно с полчаса. Вроде как бы инкогнито, что ли. Посидит, посидит, а потом начинает перебивать старика Спенсера своими кретинскими шуточками. А старик Спенсер из кожи лезет вон — подхихикивает ему, весь расплывается, будто этот Термер какой-нибудь гений, черт бы его удавил!
— Не ругайся, пожалуйста!
— Тебя бы там стошнило, ей-богу! — говорю. — А возьми День выпускников, когда все подонки, окончившие Пэнси чуть ли не с 1776 года, собираются в школе и шляются по всей территории со своими женами и детками. Ты бы посмотрела на одного старикашку лет пятидесяти. Зашел прямо к нам в комнату — постучал, конечно, и спрашивает, нельзя ли ему пройти в уборную. А уборная в конце коридора, мы так и не поняли, почему он именно у нас спросил. И знаешь, что он нам сказал? Говорит — хочу посмотреть, сохранились ли мои инициалы на дверях уборной. Понимаешь, он лет сто назад вырезал свои унылые, дурацкие, бездарные инициалы на дверях уборной и хотел проверить, целы ли они или нет. И нам с товарищами пришлось проводить его до уборной и стоять там, пока он искал свои кретинские инициалы на всех дверях. Ищет, а сам все время распространяется, что годы, которые он провел в Пэнси, — лучшие годы его жизни, и дает нам какие-то идиотские советы на будущее. Господи, меня от него такая взяла тоска! И не то чтоб он был особенно противный — ничего подобного. Но вовсе и не нужно быть особенно противным, чтоб нагнать на человека тоску, — хороший человек тоже может вконец испортить настроение. Достаточно надавать кучу бездарных советов, пока ищешь свои инициалы на дверях уборной, — и все! Не знаю, может быть, у меня не так испортилось бы настроение, если б этот тип еще не задыхался. Он никак не мог отдышаться после лестницы. Ищет эти свои инициалы, а сам все время отдувается, сопит носом. И жалко, и смешно, да к тому же еще долбит нам со Стрэдлейтером, чтобы мы извлекли из Пэнси все, что можно. Господи, Фиби! Не могу тебе объяснить. Мне все не нравилось в Пэнси. Не могу объяснить!
Тут Фиби что-то сказала, но я не расслышал. Она так уткнулась лицом в подушку, что ничего нельзя было расслышать.
— Что? — говорю. — Повернись сюда. Не слышу я ничего, когда ты говоришь в подушку.
— Тебе вообще ничего не нравится!
Я еще больше расстроился, когда она так сказала.
— Нет, нравится. Многое нравится. Не говори так. Зачем ты так говоришь?
— Потому что это правда. Ничего тебе не нравится. Все школы не нравятся, все на свете тебе не нравится. Не нравится — и все!
— Неправда! Тут ты ошибаешься — вот именно, ошибаешься! Какого черта ты про меня выдумываешь? — Я ужасно расстроился от ее слов.
— Нет, не выдумываю! Назови хоть что-нибудь одно, что ты любишь!
— Что назвать? То, что я люблю? Пожалуйста!
К несчастью, я никак не мог сообразить. Иногда ужасно трудно сосредоточиться.
— Ты хочешь сказать, что я очень люблю? — переспросил я.
Она не сразу ответила. Отодвинулась от меня бог знает куда, на другой конец кровати, чуть ли не на сто миль.
— Ну, отвечай же! Что назвать-то, что я люблю или что мне вообще нравится?
— Что ты любишь.
— Хорошо, — говорю. Но я никак не мог сообразить.
Вспомнил только двух монахинь, которые собирают деньги в потрепанные соломенные корзинки. Особенно вспомнилась та, в стальных очках. Вспомнил я еще мальчика, с которым учился в Элктон-хилле. Там со мной в школе был один такой, Джеймс Касл, он ни за что не хотел взять обратно свои слова — он сказал одну вещь про ужасного воображалу, про Фила Стейбла. Джеймс Касл назвал его самовлюбленным остолопом, и один из этих мерзавцев, дружков Стейбла, пошел и донес ему. Тогда Стейбл с шестью другими гадами пришел в комнату к Джеймсу Каслу, запер двери и пытался заставить его взять свои слова обратно, но Джеймс отказался. Тогда они за него принялись. Я не могу сказать, что они с ним сделали, — ужасную гадость! — но он все-таки не соглашался взять свои слова обратно, вот он был какой, этот Джеймс Касл. Вы бы на него посмотрели: худой, маленький, руки — как карандаши. И в конце концов знаете, что он сделал, вместо того чтобы отказаться от своих слов? Он выскочил из окна. Я был в душевой и даже оттуда услыхал, как он грохнулся. Я подумал, что из окна что-то упало — радиоприемник или тумбочка, но никак не думал, что это мальчик. Тут я услыхал, что все бегут по коридору и вниз по лестнице. Я накинул халат и тоже помчался по лестнице, а там на ступеньках лежит наш Джеймс Касл. Он уже был мертвый, кругом кровь, зубы у него вылетели, все боялись к нему подойти. А на нем был свитер, который я ему дал поносить. Тем гадам, которые заперлись с ним в комнате, ничего не сделали, их только исключили из школы. Даже в тюрьму не посадили.
Больше я ничего вспомнить не мог. Двух монахинь, с которыми я завтракал, и этого Джеймса Касла, с которым я учился в Элктон-хилле. Самое смешное, говоря по правде , — это то, что я почти не знал этого Джеймса Касла. Он был очень тихий парнишка. Мы учились в одном классе, но он сидел в другом конце и даже редко выходил к доске отвечать. В школе всегда есть ребята, которые редко выходят отвечать к доске. Да и разговаривали мы с ним, по- моему, всего один раз, когда он попросил у меня этот свитер. Я чуть не умер от удивления, когда он меня попросил, до того это было неожиданно. Помню, я чистил зубы в умывалке, а он подошел, сказал, что его кузен повезет его кататься. Я даже не думал, что он знает, что у меня есть теплый свитер. Я про него вообще знал только одно — что в классном журнале он стоял как раз передо мной: Кайбл Р., Кайбл У., Касл, Колфилд — до сих пор помню. А если уж говорить правду, так я чуть не отказался дать ему свитер. Просто потому, что почти не знал его.
— Что? — спросила Фиби, и до этого она что-то говорила, но я не слышал. — Не можешь ничего назвать — ничего!
— Нет, могу. Могу.
— Ну назови!
— Я люблю Алли, — говорю. — И мне нравится вот так сидеть тут, с тобой разговаривать и вспоминать всякие штуки.
— Алли умер — ты всегда повторяешь одно и то же! Раз человек уже умер и попал на небо, значит, нельзя его любить по-настоящему.
— Знаю, что он умер! Что ж, по-твоему, я не знаю, что ли? И все равно я могу его любить! Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, черт побери, особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?
Тут Фиби ничего не сказала. Когда ей сказать нечего, она всегда молчит.
— Да и сейчас мне нравится тут, — сказал я . — Понимаешь, сейчас, тут. Сидеть с тобой, болтать про всякое...
— Ну нет, это совсем не то!
— Как не то? Конечно, то! Почему не то, черт побери? Вечно люди про все думают, что это не то. Надоело мне это до черта!
— Перестань чертыхаться! Ладно, назови еще что- нибудь. Назови, кем бы тебе хотелось стать. Ну, ученым, или адвокатом, или еще кем-нибудь.
— Какой из меня ученый? Я к наукам не способен.
— Ну, адвокатом — как папа.
— Адвокатом, наверное, неплохо, но мне все равно не нравится, — говорю. — Понимаешь, неплохо, если они спасают жизнь невинным людям и вообще занимаются такими делами, но в том-то и штука, что адвокаты ничем таким не занимаются. Если стать адвокатом, так будешь просто гнать деньги, играть в гольф, в бридж, покупать машины, пить сухие коктейли и ходить этаким франтом. И вообще, даже если ты все время спасал бы людям жизнь, откуда бы ты знал, ради чего ты это делаешь — ради того, чтобы на самом деле спасти жизнь человеку, или ради того, чтобы стать знаменитым адвокатом, чтобы тебя все хлопали по плечу и поздравляли, когда ты выиграешь этот треклятый процесс, — словом, как в кино, в дрянных фильмах. Как узнать, делаешь ты все это напоказ или по- настоящему, липа все это или не липа? Нипочем не узнать!
Я не очень был уверен, понимает ли моя Фиби, что я плету. Все-таки она еще совсем маленькая. Но она хоть слушала меня внимательно. А когда тебя слушают, это уже хорошо.
— Папа тебя убьет, он тебя просто убьет, — говорит она опять.
Но я ее не слушал. Мне пришла в голову одна мысль — совершенно дикая мысль.
— Знаешь, кем бы я хотел быть? — говорю. — Знаешь, кем? Если б я мог выбрать то, что хочу, черт подери!
— Перестань чертыхаться! Ну, кем?
— Знаешь такую песенку — «Если ты ловил кого-то вечером во ржи...».
— Не так! Надо «Если кто-то звал кого-то вечером во ржи». Это стихи Роберта Бернса!
— Знаю, что это стихи Бернса.
Она была права. Там действительно «Если кто-то звал кого-то вечером во ржи». Честно говоря, я забыл. — Мне казалось, что там «ловил кого-то вечером во ржи» , — говорю. — Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом — ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется по-настоящему. Наверно, я дурак.
Фиби долго молчала. А потом только повторила:
— Папа тебя убьет.
— Ну и пускай, плевать мне на все! — Я встал с постели, потому что решил позвонить одному человеку, моему учителю английского языка из Элктон-хилла. Его звали мистер Антолини, теперь он жил в Нью-Йорке. Он ушел из Элктон-хилла и получил место преподавателя английского в Нью-Йоркском университете. — Мне надо позвонить по телефону, — говорю я. — Сейчас вернусь. Ты не спи, слышишь? — Мне очень не хотелось, чтобы она заснула, пока я буду звонить по телефону. Я знал, что она не уснет, но все-таки попросил ее не спать.
Я подошел к двери, но тут она меня окликнула:
— Холден! — И я обернулся.
Она сидела на кровати, хорошенькая, просто прелесть.
— Одна девочка, Филлис Маргулис, научила меня икать! — говорит она. — Вот послушай!
Я послушал, но ничего особенного не услыхал.
— Неплохо! — говорю." (Конец цитирования)
* * *
Я очень советую молодёжи, особенно школьникам, прочесть этот роман целиком. И роман хороший, и перевод на русский тоже хороший (ещё советский). Он есть в Интернете в открытом доступе. Я хорошо помню, как в юности открывал для себя мир (это было в СССР), и тот мир, окружавший меня, был куда менее гадкий и опасный, чем мир капитализма, который открывал для себя Холден Колфилд и вынуждена открывать для себя нынешняя молодёжь в буржуйской России и вообще во всём мире.
Мир капитализма, особенно в США, это - антиобщество патологического буржуйского индивидуализма, бессердечности, притворства и малодушного отчуждения людей друг от друга. Это абсолютно закономерно - капитализм не может быть ни чем иным, кроме как всеобщей Гоббсовой "войной всех против всех", в которой преуспевают только людоеды-буржуи. Сам я прочёл "Над пропастью во ржи" в восьмом или девятом классе, ещё до университета. Роман мне понравился, но тогда - как мне теперь ясно - я на многое не обратил внимания, многое не понял. Это вовсе не удивительно, ведь жизнь в СССР была совсем другой, чем под властью капитала.
Но действительность капитализма этот роман описывает безошибочно. Поэтому я надеюсь, что для сегодняшней молодёжи эта книга станет как лоция, помогающая морякам провести корабль до порта назначения, избежав все опасные подводные скалы и отмели. В нынешнем мире "взрослых" господствует буржуйская мразь, поэтому в нём много не только грязи, но и ловушек и ложных, коварных советников. В нём трудно жить достойно - не измазавшись грязью, не попав в западню и не став жертвой мошенников и прочих мерзавцев. Но только стремление и умение жить достойно (как в старину говорили - добродетельно) может дать мудрость, счастье и желание сделать этот мир лучше. Цель Сэлинджера - научить этому или, выражаясь фигурально (цитирую): "ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть". А говоря попросту - помочь им избежать серьёзных ошибок.
Кому это интересно, советую перед тем, как читать дальше, на основании содержания лишь этого отрывка из романа немного самостоятельно подумать о том, как он это делает.
В самом деле, как Сэлинджер - писатель-реалист - это делает? Он делает это изображенным им жизненно достоверным речевым поведением Холдена и Фиби. И он, и она твердят своё, без малейшего намека на взаимное понимание, вопреки фантазии Холдена о том, что (цитирую): "она все понимает, что ей говорят. По-настоящему понимает." Это - не диалог, а повторение одних и тех же уже привычных оперантных стимулов, соответственно их "социальным ролям" в семье. Холден по сути пытается оправдаться... перед младшей сестрой и даже заискивает перед ней. Почему? - Да потому, что он в семье - затюканный "мальчик для порки", которого настырно дрессирует папа-адвокат, возлагающий на него "большие надежды" и старающийся "сделать из него человека". Очевидно, он уже грозился отдать Холдена в военную школу, чтобы там из него "айн-цвай" - "сделали человека" муштрой и дедовщиной. В результате этого Холден - герой романа лишь по поговорке "на безрыбье и рак - рыба", герой лишь на фоне окружающих его двуногих скотов - слабохарактерный "лузер". Ну а на дочку папа с мамой "больших надежд" не возлагают, очевидно считая, что придёт время - и они её выгодно выдадут замуж. Поэтому они не пилят её с утра до ночи нравоучениями, в результате чего она обрела самостоятельный и даже своевольный характер. В данном отрывке она проявляет своё превосходство над старшим братом, пугая его постоянным повторением стандартной фразы: "Папа тебя убьёт".
Я надеюсь, что этим коротеньким бихевиористским анализом поведения продемонстрировал его полезность в повседневной жизни и его необходимость для построения принципиально новых, социалистических межличностных и общественных отношений - создания системы оперантных шаблонов поведения, без которой социализм невозможен, как это доказал печальный опыт уничтожения советской системы господствующим классом сталинско-брежневской партийно-КГБшной номенклатуры.
.
