ЗАВОЕВАНИЕ СВОБОДЫ ПО БОЭЦИЮ - 2

Автор иллюстраций на этой блогозаписи: R. Hachfeld

Этьен де ла Боэций:

(...)

"Но сейчас я перехожу к вопросу, который, на мой взгляд, составляет секрет и основу тирании. По-моему, глубоко ошибается тот, кто думает, что тираны охраняют себя алебардами, стражей и расстановкой часовых; правда, они этим пользуются, но скорее как пугалом и больше для соблюдения порядка, чем возлагая надежды на них. Телохранители охраняют вход во дворец от безоружных бедняков, которые не могут причинить тиранам никакого вреда, а не от прекрасно вооруженных людей, способных совершить любое покушение.

Так, история римских императоров показывает, что их телохранители не столько оберегали их от опасностей, сколько убивали их. Не отряды конной или пешей охраны и не оружие защищают тиранов, но, как ни трудно этому поверить с первого взгляда, однако бесспорно, что тирана всегда поддерживают четыре или пять человек, четыре или пять человек держат для него в порабощении всю страну. У тиранов всегда было пять или шесть приспешников, наушничавших ему; эти люди либо сами сумели сблизиться с ним, либо были им привлечены к себе, чтобы сделать их соучастниками его жестокостей, пособниками его удовольствий, устроителями его наслаждений и сообщниками его грабежей.

Эти шестеро с таким успехом управляют своим вождем, что заставляют его быть злым для общества не только его собственной, но еще и их злостью. Эти шестеро имеют под собой шестьсот человек, пользующихся их милостями. Эти шестьсот проделывают с шестерыми то же, что эти последние проделывают с тираном. От этих шестисот зависят в свою очередь шесть тысяч других, которых они возвысили раздачей должностей, поручив одним управление провинциями, другим — руководство финансами с тем, чтобы они служили их алчности и жестокости и выполняли в нужный момент эту роль и чтобы они совершали зло, которое может продолжаться только при них и только под их сенью оставаться безнаказанным и ускользать от законной кары. За этими шестью тысячами следует еще большой черед, и тот, кто захочет заняться разматыванием этого клубка, убедится, что не только шесть тысяч, но сотни тысяч, миллионы связаны этой цепью с тираном и пользуются ею так же, как у Гомера Юпитер, который хвастал, что если он потянет за цепь, то стащит к себе всех богов. Этим объясняется расширение сената при Юлии Цезаре, ради этого создаются новые должности и новые ведомства, которые все учреждаются на деле не ради реформы правосудия, а для того, чтобы служить новой опорой тирании.

И в результате получается, что люди, занимающие эти должности, приобретают эти милости из первых или из вторых рук, и этими выгодами они связаны с тиранами, так что в конечном счете оказывается, что людей, которым тирания выгодна, почти столько же, сколько и тех, которым дорога свобода. И подобно тому, как доктора говорят, что если есть в нашем организме какой-нибудь изъян, то тотчас же к этому поврежденному месту приливают все дурные соки, так же точно и к государю, как только он превращается в тирана, устремляется вся скверна, все подонки государства; я имею в виду не клику мелких воров и мошенников, не способных воздействовать на судьбы государства ни в дурную, ни в хорошую сторону, но тех отмеченных пламенем честолюбия и непомерной алчностью советников, которые собираются вокруг него и поддерживают его, чтобы обеспечить себе долю в добыче и быть самим маленькими тиранчиками при большом тиране. Так же поступают крупные бандиты и знаменитые корсары: одни из них рыскают по стране, другие выслеживают и останавливают путешественников, одни караулят, другие сидят в засадах, одни убивают, другие грабят, и хотя между ними существует определенная иерархия, поскольку одни являются главарями банды, а другие слугами, тем не менее среди них нет ни одного, кто бы не был если не соучастником раздела добычи, то по крайней мере претендентом на нее.

(...)

Тиран, таким образом, порабощает одних подданных с помощью других и охраняется теми, которых — если бы только они чего-нибудь стоили — он должен был бы опасаться. Но, как говорится, “чтобы расколоть дрова, делают клинья из того же дерева”; так и его стрелки, его копейщики, его гвардия таковы же, как и он. Бывает и так, что и они страдают от него. Но эти презренные существа, от которых отступились и бог и люди, готовы переносить зло, только бы им быть в состоянии причинять его не тому, кто делает зло им, но тем, которые так же терпят его, как и они, и не могут иначе.

И, однако, всякий раз при виде этих людей, которые подло льстят тирану, чтобы извлекать свои выгоды из его тирании и из рабства народа, их зловредность повергает меня в изумление, а их глупость внушает мне иногда жалость. Ибо действительно, что иное означает близость к тирану, как не удаление от своей свободы, как не стремление, так сказать, удержать рабство обеими руками? Пусть они отбросят на время в сторону свое честолюбие, пусть немного отрешатся от своей алчности и пусть затем взглянут на себя со стороны и увидят себя такими, как есть. Тогда они воочию убедятся, что горожане и те самые крестьяне, которых они всячески попирают ногами и с которыми они обращаются хуже, чем с каторжниками и рабами, — убедятся, говорю я, что эти люди, как бы плохо с ними ни обращались, по сравнению с ними счастливее и по-своему до известной степени свободны. Крестьянин и ремесленник, как бы они ни были порабощены, выполнив то, что с них требуют, свободны, приспешники же тирана должны все время находиться у него на глазах и клянчить у него милости. Недостаточно, чтобы они выполняли его приказы, — необходимо, чтобы они угадывали его желания и для его удовлетворения еще и предупреждали их. Недостаточно, чтобы они повиновались ему, — им необходимо еще угождать ему; они должны расшибать себе лоб для него, мучиться, убиваться для него на работе, кроме того, они должны радоваться его удовольствиям, как своим собственным, отказываться ради его склонностей от своих собственных, они должны насиловать свою природу, внимательно следить за своими словами, за своим голосом, за своими жестами, за своим взглядом. Не должно быть ни глаза, ни ноги, ни руки, которые не находились бы целиком на страже его желаний; все должно предугадывать его мысли. Но разве можно все это назвать счастливой жизнью? Разве это вообще значит жить? Есть ли на свете что-либо более невыносимое, чем такое положение, я уже не говорю для просвещенного человека, но даже просто для человека со здравым смыслом или, наконец, для человека, не утратившего хотя бы человеческий облик.

Есть ли более жалкое положение, чем жить так, чтобы у тебя не было ничего своего, так, чтобы все — и твой покой, и твоя свобода, и твое тело, и самая жизнь целиком зависели от другого.

Но они хотят служить, чтобы приобрести богатства, как если бы они могли заполучить хоть что-нибудь, действительно им принадлежащее, поскольку они даже сами себе не принадлежат, и как если бы кто-нибудь мог иметь хоть что-либо свое собственное при тиране. Они хотят, чтобы богатства принадлежали им, и забывают при этом, что сами же они дают тирану возможность отнимать все у всех, не оставлять ничего, что можно было бы назвать принадлежащим кому-нибудь другому. Они видят, что ничто так не подвергается жестоким преследованиям тирана, как богатство, что собственность есть худшее преступление перед ним, достойное даже смерти, что он любит только богатства и грабит богатых, а они, упитанные и откормленные словно на убой, предстают перед ним, чтобы отдаться ему в руки, как живодеру, ждущему их с нетерпением. Эти фавориты должны помнить не столько о тех, кто, находясь в окружении тирана, накопил большие богатства, сколько о тех, кто, собрав в течение известного времени богатства, потом лишился не только их, но и жизни. Они должны вспоминать не о тех, кто приобрел богатства, а скорее о том, как мало таких, которые их сохранили. Вся история прошлых лет, а равно и наших дней убедительно показывает, как велико было число тех, кто добившись дурными путями влияния на королей и затем использовав их зловредность или злоупотребив их глупостью, под конец погибали от их руки. Тираны возвышали их с такой же легкостью, с какой впоследствии свергали. Среди огромного числа людей, которые в то или иное время были близки к стольким дурным государям, немного или даже совсем не найдется таких, которые хоть когда-нибудь не испытали на себе жестокость того самого тирана, которого они до этого натравливали на других. Большей частью разбогатев под сенью его милостей, за счет разорения других, они своими награбленными состояниями под конец сами же обогащали тирана.

Даже благородные люди, если таковые иногда полюбятся тирану и попадут к нему в милость, ибо в них так ярко сияют добродетель и неподкупность, что они даже худшим внушают известное уважение к себе, в особенности когда их видишь близко около себя, — то эти благородные люди, говорю я, недолговечны, они вскоре начинают ощущать общую болезнь и на своем собственном опыте испытывают действие тирании. Примером этого могут служить Сенека, Бурр, Тразеа, этот триумвират благородных людей. Двух из них злая судьба сделала близкими тирану, отдав им в руки ведение его дел, обоих их тиран высоко ценил и любил, и к тому же один из них, будучи воспитателем тирана, имел залогом его дружбу с детских лет. Но все эти трое своей жестокой смертью убедительно доказали, как непрочна милость дурного государя. И действительно, какой дружбы можно ожидать от того, кто настолько жесток, что ненавидит свой собственный народ и требует от него лишь повиновения, от того, кто, не подозревая даже, что значить быть окруженным любовью, обкрадывает самого себя и разрушает свою власть?

Однако, если скажут, что названные трое людей испытали выпавшие им злоключения потому, что хотели благородно действовать, в таком случае пусть взглянут на других, кто был близок к этому же тирану, и тогда убедятся, что даже те, которые попадали в милость к нему и всякими злокозненными средствами сохраняли ее, тем не менее оказывались столь же недолговечными. Слышал ли кто-нибудь о более самозабвенной любви, о более пылкой страсти, приходилось ли кому-нибудь читать о человеке, более ревностно привязанном к своей жене, чем Нерон к Поппее?. И что же? Впоследствии она была им отравлена. Мать его Агриппина убила своего мужа Клавдия, чтобы проложить своему сыну путь к власти; ради того, чтобы сделать что-нибудь для него, она готова была на все, шла на все трудности. И что же? В конце концов этот самый взлелеянный ею сын, ее рукою сделанный императором, постоянно выказывавший ей одно лишь пренебрежение ею, лишил ее жизни. И не было человека, который не сказал бы, что она понесла вполне заслуженное наказание, если бы только это преступление было совершено не руками того, кому она даровала жизнь.

Было ли кем-нибудь легче управлять, чем императором Клавдием? Был ли кто-нибудь более простодушен, чем он, вернее, кто был большим простаком, чем он? Кто когда-нибудь был более обманут своей женой, чем он Мессалиной? Под конец он сам передал ее в руки палача. Глупость тирана — если она ему присуща — всегда делает его не способным на добрые деяния, но странным образом у тиранов всегда хватает ума, как бы мало его у них ни было, чтобы совершать жестокости, даже по отношению к тем, кто им близок.

Достаточно широко известно замечательное изречение другого тирана, который, целуя шею своей страстно любимой жены, без которой он, казалось, жить не мог, приговаривал при этом: “Какая прелестная шея, а стоит мне приказать — и она полетит с плеч долой”. Вот почему большинство тиранов древности обычно погибало от руки своих ближайших фаворитов, которые, познав природу тирании, больше боялись могущества тирана, чем доверяли его благосклонности. Так, Домициан был убит Стефаном, Коммод — одной из своих возлюбленных, Антонин — Макрином, и такой же насильственной смертью погибли почти все остальные тираны.

Дело в том, что тиран, конечно, никого не любил и не любит. Дружба, это — священное слово, это — святое чувство, которое устанавливается только между порядочными людьми и развивается лишь на основе взаимного уважения. Она поддерживается не с помощью благодеяний, а путем хорошей жизни. Уверенность в друге создается убежденностью в его безупречности: гарантией ее являются его хорошие природные качества, его верность и постоянство. Не может быть дружбы там, где есть жестокость, там, где есть вероломство, там, где есть несправедливость. Объединение дурных людей — это не товарищество, а заговор: они не любят, а скорее боятся друг друга, они не друзья, а сообщники.

(...)

Что же касается тирана, то те, кто являются его фаворитами, никогда не могут быть в нем уверены, поскольку от них же самих он знает, что ему все позволено и что нет никакого права, никакого долга, которые обязывали бы его. Таким образом, он привыкает считать свою волю законом и, не имея себе равных, является повелителем всех. Поэтому разве не жаль, что, имея перед глазами столько наглядных примеров и зная, что опасность всегда налицо, никто не хочет учиться на чужом опыте; разве не жаль, что среди стольких близких к тиранам людей не найдется ни одного, у которого хватило бы ума и смелости сказать тиранам то, что, как рассказывается в басне, сказала лиса льву, притворявшемуся больным: “Я охотно навестила бы тебя в твоём логове, но я вижу следы многих зверей, которые входили к тебе, и ни одного, кто выходил бы обратно”.

(...)

Приятно, однако, подумать о том, что эти приспешники получат за свое мученье, и какие блага ожидают их в награду за несносную жизнь. Народ наперебой обвиняет в бедствиях, которые, он терпит, не тирана, а тех, кто тираном руководит; народ, все люди, вплоть до крестьян, до земледельцев, знают их имена, разоблачают их пороки, сыплют на их головы тысячи оскорблений, тысячи мерзостей, тысячи проклятий. Все молитвы, все желания направлены против них. Народ винит только их в своих несчастьях, во всех болезнях, голодовках. Если же иногда народ для видимости оказывает им какое-то почтение, то он при этом клянет их в душе и боится их больше, чем диких зверей. Вот слава, которую они снискивают себе, вот почет, которым их окружают за их службу люди и каждый человек. если бы даже он получил кусок их живого тела, хотел бы еще большего и не считал бы себя достаточно удовлетворенным их наказанием. Ибо даже после того, как этих фаворитов больше нет в живых, люди никогда не устают чернить тысячами перьев имена этих пожирателей народа, увековечивать их дурную славу в тысячах книг и отдавать, так сказать, их останки на поругание потомству, наказывая их даже после смерти за их злокозненную жизнь.

Станем же иногда, станем поступать добродетельно: поднимем очи горе либо ради нашей чести, либо из любви к самой добродетели, либо, говоря по совести, ради любви и чести всемогущего бога, достоверного свидетеля наших поступков и праведного судьи наших прегрешений. Со своей стороны я убежден,— и думаю, что не ошибаюсь в этом, ибо нет для бога, при всей его благости и всем его милосердии, ничего омерзительнее, чем тирания,— что им в загробной жизни отдельно уготована какая-то особая кара для тиранов и их приспешников." (Конец эссе)

*  *  *

Эссе Боэция - хорошая иллюстрация того, что поведение людей и в античности, и во времена Боэция, и ныне - оперантное по своей сути, т.е. пластичное, способное радикально изменяться под действием факторов оперантного подкрепления.

Но если не принимать во внимание набожную концовочку эссе Боэция, то вся его аргументация против произвола властителей почти без изменений повторяется в писаниях всех анархистов - Бакунина, Малатесты, Гольдберг, Феррера, Кропоткина, Беркмана, Мюзама, Вудкока и ныне здравствующего Джеймса Корбетта. Должен признаться, что в молодости (уже живя в Западной Германии) я прочёл всю эту анархистскую литературу.

Далее, Маркс и Энгельс утверждали, что с победой социалистической революции государство "отомрёт" и будет "сдано в музей, как это произошло с ручной прялкой". То есть они хотели видеть (очевидно, под влиянием лизоблюда прусской монархии Гегеля) нечто полезное в государстве как таковом. Неудивительно, что их последователи - советские марксисты-ленинисты (особенно в годы восточной деспотии Джугашвили-сталина) замылили тезис "отмирания государства" и подменили его тезисом "развития и совершенствования социалистической государственности". Конечный результат этого "совершенствования" - реставрация капитализма КПССной партийной номенклатурой и КГБ при Мишке-меченом (горбачёве) и Бориске-алкаше (ельцине).

Но в отличие от марксистов анархисты никогда не сравнивали государство с полезными средствами производства (с ручной прялкой), а трезво видели его тождество с виселицей, гильотиной и прочими инструментами казней и пыток. Именно это привлекло меня к анархизму после позорной измены советскими "вождями" делу социализма. Однако со временем я обнаружил три роковых порока анархизма:

Ни один анархист не предложил ни одного практически осуществимого метода создания анархистского общества "свободных производителей". Очевидно, причина этого в том, что кумир анархистов - "свобода личности" - антиобщественна, индивидуалистична и эгоистична. Критика анархистами государства и власти, несомненно, справедлива, но чем конкретно они хотят заменить эти порочные институты организации общества - об этом ни один из них не говорит ничего путного. Общаясь с немецкими анархистами много лет назад, ещё в прошлом тысячелетии, я много раз задавал им вопрос:
- Ну а как должно быть организовано общество? - На что всегда получал притворно наивный ответ:
- Мы не имеем права решать этот  вопрос сейчас. А "свободные люди" (при анархизме) всегда смогут решить его и "свободно" договориться между собой.

Во-вторых, участвуя вместе с другими анархистами в демонстрациях на 1 мая, на годовщину убийства К. Либкнехта и Р. Люксембург и т.п. массовых мероприятиях, я очень не любил то, что анархисты всегда пытались затеять хаос и спровоцировать драки с полицией, что порой приводило к полицейским репрессиям против всех других участников, а не самих анархистов. Попозже я учуял, что в анархистской организации в Берлине есть полицейские агенты и провокаторы и прервал все контакты с анархистами.

Третья, причём очень неприятная особенность анархизма - его элитарность. Знаменитыми анархистами были представители господствующего класса (Михаил Бакунин и Петр Кропоткин были аристократами), или бунтари с уголовным прошлым (например, Нестор Махно и Буэнавентура Дурутти до участия в революции были 100%-ными уголовниками). И что очень забавно, так это то, что вся эта элитарная и блатная публика, нисколечки не бывшая трудящимися, вслед за Боэцием озабочена судьбой трудяг и поэтому гордо поднимает факел "свободы" и несет его "просвещать трудящиеся массы".

Теперь сравните два утверждения - Гоббса о "войне всех против всех" в отсутствие "государя", и Боэция с анархистами о том, что "свободные люди сами договорятся". И то, и другое, конечно, абсолютно неверно. О Гоббсе я написал ранее. А что касается анархистов, то их упования на "свободу" должны всем и всегда напоминать о либерастской "свободе" лихих 1990-х - прозападной фашистской мафиозной тирании Бориски-алкаша (ельцина). Анархистские "идеи" в области экономики - это реально не что иное, как либерастская "свобода рынка". А то, как по-либерастски "рыночек всё порешал", угробив советскую (не совсем) плановую экономику, говорит об интеллектуальном убожестве анархистов, об их идеологическом единомыслии с организаторами прихватизаторского мафиозного кошмара.

А политическая реальность такова, что привилегированные классы в борьбе за власть просто используют науськанную анархистами чернь как расходный материал, например, в "цветных революциях". Все так называемые "woke-левые" на Западе - это по сути анархисты, сеющие хаос для того, чтобы властители-закулисники имели оправдание установления тоталитарной диктатуры "ради спасения законности и порядка".

И это - отнюдь не новое явление. Французская аристократия 17 и 18 веков была недовольна усилением французской абсолютистской бюрократической монархии, лишившей аристократов их политических свобод. Деятели французского просвещения - аристократы де Лабрюйер, де Ларошфуко, де Шамфор, де Вовенарг, де Ривароль и примкнувшие к ним выходцы из низов, например Дидеро, Вольтер и Мольер, идеологически подготавливали своим "диссидентством" революцию 1789-1793  годов - ту самую, которая укоротила многих из них на голову при помощи гильотины.

Не случайно Боэций обильно цитирует аристократических (сенатских) авторов древнего Рима - Сенеку, Светония, Тацита и Цицерона, бывших политическими противниками усиления самодержавной власти цезарей, необходимого для продолжения существования и территориального расширения Древнего Рима как рабовладельческой империи.

Прочесть Боэция полезно потому, что он более явно, чем его последователи-анархисты, выказывает социальную причину бунта привилегированного класса против абсолютной монархии и государственной власти вообще: недовольство тем, что она превратила феодалов, имевших ранее "свободу" и "вольность", т.е. неограниченную власть в своих графствах и баронствах, в дворян - "слуг монархии": холуёв пусть и привилегированных, но полностью утративших независимость.

Повторяю, что в наше время анархистская демагогия "свободы личности", "прав человека" и прочих "демократических свобод" лишь более радикально перепевает буржуазную пропаганду и служит для мобилизации примитивной шпаны и изнывающих от скуки и собственной серости мещан на "цветные революции", которые глобалистский западный империализм затевает для того, чтобы "сковырнуть" неугодные ему "строптивые" правительства или задушить остатки хилой буржуйской "демократии" на Западе. В результате повсюду в мире Западом насаждаются коррупционные диктаторские режимы, а государственный строй самих стран "демократического Запада", покорных господствующей глобалистской закулисе миллиардеров, чем дальше, тем больше превращается в кошмар дигитализованного неофеодального полицейского тоталитаритаризма.

Это стало совершенно ясно после недавней успешной фашистской мошеннической аферы глобалистов с мнимой "пандемией ковид": введением "карантина" - чрезвычайного положения - и принуждением всего человечества к унизительным намордникам и уколам губительными для здоровья (и зачастую и для самой жизни) генетическими препаратами, правращающими организм в фабрику, производящую ядовитейший вирусный антиген. Эта афера - свидетельство того, что кучка глобалистов смеет и умеет успешно применять в своих классовых интересах манипулирование поведения всего человечества, злоупотребляя замалчиваемыми от наивной публики достижениями науки о поведении (радикального бихевиоризма Б.Ф. Скиннера).

При этом так называемое "когнитивистское манипулирование сознания" - это глобалистский охмурёж наивной публики псевдонаукой "когнитивистской психологии", чтобы направить в ложном направлении внимание и усилия противников манипулирования поведения, которое всегда оперантное по своей сути, как это научно доказано отцом радикального бихевиоризма Б.Ф. Скиннером.

Какой же вывод прямо-таки напрашивается из сравнения этих последних блогозаписей (две о Гоббсе и две о Боэции)? - Очень неутешительный: Теория и практика социализма преднамеренно заведены в тупик двумя элитарными идеологиями, лживо выдающими себя за "социалистические" - идеологии "государственников" (в частности, сталинистов) и идеологии "свободы личности" (в частности, "левых" либерастов). А в сущности публику по-прежнему охмуряют с одной стороны "защитой правопорядка", т.е. деспотизмом, а с другой -  "свободой личности", т.е. анархизмом.

А ведь социализм означает освобождение не личности, а общества от угнетения и эксплуатации. "Свобода личности" - это когнитивистская фикция, позорнейшая иллюзия. Общественная природа человека - существа, утратившего свою экологическую нишу*, - основана на неизбежной зависимости каждого от общества, и задача  социализма в том, чтобы это была взаимная зависимость между равными, а не односторонняя, порабощающая зависимость от денег, "господ" или "вождей".

Всё это означает, что только бихевиористский социализм открывает человечеству реальный путь к социализму - между Сциллой сталинизма и Харибдой анархизма и либерастии.

----

* О наиболее вероятном эволюционном пути утраты человеком как биологическим видом своей экологической ниши - смотри у Элейн Морган (Elaine Morgan) в её выступлениях (на youtube) и книгах, например "The Aquatic Ape".

.

ЗАВОЕВАНИЕ СВОБОДЫ ПО БОЭЦИЮ - 1

 

Этьен де ла Боэций (1530-1563)

Выкладываю существенные фрагменты из написанного предположительно в 1552 или 1553 году, то есть за  одно столетие до писанины Гоббса и за два с половиной столетия до "великой французской (буржуазной) революции", но всё это время так и не опубликованного, а распространявшегося в рукописных копиях, эссе " Discours de la Servitude Volontaire - Рассуждение о добровольном рабстве" французского аристократа Étienne de la Boétie. Его имя традиционно пишется по-русски Этьен де ла Боэций, а исторически правильная транскрипция русскими буквами тогдашнего южнофранцузского произношения была бы Буэтти; однако в последние годы его почему-то извращенно (в том числе и в "википедии") переиначивают в "Боэси". Чтобы не мешать непредвзятому прочтению эссе, буду критиковать его лишь после выкладки текста. Все дальнейшие иллюстрации к блогозаписи - Франсиско Гойи (Francisco Goya).

*  *  *

Этьен де ла Боэций:

"Рассуждение о добровольном рабстве

(...) На сей раз я хотел бы лишь понять: как возможно, что столько людей, столько деревень, столько городов, столько народов нередко терпят над собой одного тирана, который не имеет никакой другой власти, кроме той, что они ему дают; который способен им вредить лишь постольку, поскольку они согласны выносить это; который не мог бы причинить им никакого зла, если бы только они не предпочитали лучше сносить его тиранию, чем противодействовать ему.

(...)

Природа наша такова, что обязанности взаимной дружбы отнимают значительную часть нашей жизни. Разумно любить добродетель, уважать высокие подвиги, быть благодарным за добро, откуда бы оно ни исходило, и даже лишаться части нашего удобства для славы и выгоды того, кого мы любим и кто этого заслуживает. Поэтому, если жители какой-нибудь страны нашли такого выдающегося человека, который на опыте обнаружил большую прозорливость в деле охраны их, великую смелость в защите их и большую заботу в управлении ими, и если, исходя из этого, они привыкают ему повиноваться и доверяют ему в такой мере, что предоставляют ему некоторые преимущества, то я сомневаюсь, благоразумно ли такое поведение, поскольку его снимают с места, где он делал добро, и назначают туда, где он сможет делать зло. Но, разумеется, они не могут не проявлять благородства по отношению к нему и не могут бояться зла со стороны того, от кого до этого они видели только добро.

(...)

Во всех пороках по самой их природе неминуемо есть некий предел, за который они не могут выходить. Двое и даже десять человек могут бояться одного, но тысяча, но миллионы, но тысяча городов, если они не защищаются от одного, то это не трусость, она не может дойти до этого, так же как и храбрость не может простираться до того, чтобы один человек штурмовал крепость, нападал на армию или завоевывал государство.

Что же это, следовательно, за уродливый порок, не заслуживающий даже имени трусости, порок, которому нельзя найти достаточно гнусного названия, который противен природе и который отказывается выговорить язык?

(...)

Ведь народы сами позволяют надевать на себя узду; стоит им перестать служить, и с их порабощением будет покончено. Народ сам отдает себя в рабство, он сам перерезает себе горло, когда, имея выбор между рабством и свободой, народ сам расстается со своей свободой и надевает себе ярмо на шею, когда он сам не только соглашается на свое порабощение, но даже ищет его.

Если бы ему стоило чего-нибудь восстановление своей свободы, я бы его не понуждал к этому; хотя для человека нет ничего более дорогого, чем восстановить себя в своем естественном праве и, так сказать, из животного стать человеком. Но я не требую от него такой смелости, хотя, признаюсь, не знаю, как можно предпочитать сомнительную безопасность жалчайшего существования даже слабой надежде на спокойную и счастливую жизнь. Но если для получения свободы ему нужно только захотеть ее, если нужно только простое желание, то неужели найдется такой народ в мире, который считал бы ее купленной чересчур дорогой ценой, раз он может добиться ее одним только желанием? Найдется ли народ, который пожалел бы затратить свою волю ради восстановления блага, которое он должен быть готов выкупить ценой своей собственной крови? Ибо, лишившись свободы, все честные люди должны считать свою жизнь невыносимой и смерть спасительной.

(...)

Бедные, несчастные и неразумные народы, народы, закосневшие в своем зле и слепые к своему собственному благу! Вы позволяете отнимать у вас лучшую часть ваших плодов, разорять ваши поля, обкрадывать ваши дома и расхищать ваше дедовское и отцовское достояние. Вы живете так, как будто все это принадлежит не вам и как будто вы почитаете за большое счастье для себя как бы держать в наем свое имущество, даже свои семьи и самые свои жизни.

И все эти бедствия, это разорение и опустошение исходят не от врагов, но от того единственного врага, которого вы сами делаете таким могущественным каким он является, за которого вы бесстрашно идете на войну, ради величия которого вы не отказываетесь жертвовать жизнью.

Между тем тот, кто так властвует над вами, имеет только два глаза, всего две руки, одно тело и ничего такого, чего не имел бы самый простой человек из бесчисленных ваших городов, за исключением лишь того преимущества, которое вы сами ему предоставляете, — истреблять вас.

(...)

Вы сеете для того, чтобы он уничтожал ваши посевы, вы обставляете и наполняете свои дома для его грабежей, вы растите своих дочерей для удовлетворения его похоти, вы воспитываете ваших сыновей с тем, чтобы он — и это лучшее из того, что он может им сделать — мог вербовать их для своих войн, чтобы он мог вести их на бойню, чтобы он делал их слугами своей алчности и исполнителями своих мщений.

Вы надрываетесь в труде, чтобы он мог нежиться в своих удовольствиях и утопать в своих грязных и мерзких наслаждениях. Вы подрываете свои силы, чтобы сделать его сильнее и чтобы он мог еще крепче держать вас в узде. И от всех этих бедствий, которых не стали бы терпеть и переносить даже животные, вы можете освободиться, если вы не то что попытаетесь избавиться, но лишь пожелаете это сделать. Решитесь не служить ему более — и вот вы уже свободны. Я не требую от вас, чтобы вы бились с ним, нападали на него, перестаньте только поддерживать его, и вы увидите, как он, подобно колоссу, из-под которого вынули основание, рухнет под собственной тяжестью и разобьется вдребезги.

(...)

Прежде всего не подлежит, я полагаю, никакому сомнению, что если бы мы жили по правилам и наставлениям, которые дала нам природа, то мы, естественно, повиновались бы своим родителям, подчинялись бы разуму и не были бы ничьими рабами. О повиновении, которым каждый из нас, без всяких других побуждений, кроме своего естественного, проникнут по отношению к своим родителям, свидетельствуют все люди и всяк за себя.

Что касается разума, то по вопросу о том, является ли он прирожденным или нет, ведутся ожесточенные споры между учеными и всеми философскими школами. В данном случае, я, мне думается, не ошибусь, если скажу, что в нашей душе есть некое естественное семя разума, которое, если оно поддерживается добрым советом и обычаем, расцветает в добродетель и, наоборот, нередко, не будучи в состоянии противостоять окружающим порокам, чахнет и гибнет.

(...)

Но, право, излишне обсуждать, естественна ли свобода, так как никого нельзя держать в рабстве, не причиняя ему вреда, и нет на свете ничего более противоречащего всегда разумной природе, чем несправедливость. Остается, следовательно, признать, что свобода естественна, и тем самым установить, что нам от рождения свойственна не только свобода, но, по-моему, и стремление защищать ее. Однако если бы случилось, что мы усомнились бы в этом или до такой степени закоснели, что перестали бы понимать свое благо и свои естественные стремления, то в таком случае мне пришлось бы оказать вам заслуженную вами честь и предложить поучиться этому у диких зверей, которые покажут вам, каковы ваша природа и поведение.

(...)

Что же это за зло, которое могло так извратить природу человека, поистине единственного существа, рожденного, чтобы жить свободно, и заставить его забыть о своей первоначальной свободе и о желании вернуть ее?

Существуют три рода тиранов: одни приобретают власть над государством по выбору народа другие — с помощью вооруженной силы, третьи — по наследству. Те, кто приобрел государство по праву завоевания, ведут себя в нем, по принятому выражению, как в завоеванной стране. Те, кто родились государями, обычно не лучше первых, так как, будучи рождены и воспитаны в лоне тирании, они с молоком матери всасывают в себя естество тиранов и смотрят на находящийся под их началом народ, как на унаследованных рабов; и в зависимости от того, к чему они более склонны — корыстолюбивы ли они или расточительны, распоряжаются государством, как своим наследством. Что же касается того тирана, которому сам народ отдал государство, то он, казалось, должен быть более сносен, и был бы, я полагаю, таким, если бы с того момента, как он видит себя превознесенным над всеми остальными и польщенный тем, что (по непонятным мне причинам) называют величием, он не принимал решения ни за что не расставаться с этим положением. Такой тиран обычно решает передать своим детям власть, которую предоставил ему народ, и — странное дело — как только эти властвующие по воле народа тираны примут такое решение, они во много раз превосходят всех других тиранов всякими пороками и даже жестокостями. Они не видят иных средств упрочить свою тиранию, как еще усилить порабощение и настолько отучить своих подданных от всякого проявления свободы, чтобы суметь заставить их полностью расстаться с ней, хотя память о ней еще совсем свежа.

Так что, говоря откровенно, хотя я и вижу некое различие между этими тремя родами тиранов, но в сущности никому из них нельзя отдать предпочтения, и хотя они достигают власти различными путями, однако способ управления у них всегда один и тот же. Властвующие по выбору тираны обращаются со своими подданными, как если бы это были быки, которых они взялись укротить. Завоеватели смотрят на них, как на свою добычу. Наследственные тираны обращаются со своими подданными, как со своими естественными рабами.

(...)

Но, разумеется, для того чтобы люди, поскольку они остаются людьми. позволили себя поработить, необходимо одно из двух: либо их надо принудить к этому, либо они должны быть обмануты. Они могут быть вынуждены к этому иноземным оружием, как это случилось, например, со Спартой и с Афинами, завоеванными Александром Македонским, или в результате борьбы политических группировок, как это имело место еще ранее с теми же Афинами, попавшими в руки тирана Писистрата. Когда же люди теряют свободу, будучи обмануты, то часто виной обмана оказываются не другие, а они сами. Так было с населением Сиракуз, главного города Сицилии (который теперь, как говорят, называется Сарагоссой), которое, изнывая под бременем войн и опрометчиво помышляя лишь об избавлении от грозившей ему в этот момент опасности, поручило Дионисию командование войском, не заботясь о том, что оно дало этим ему такую власть, что этот человек, вернувшись победителем, повел себя так, как если бы он победил не врагов, а своих собственных сограждан, и произвел себя из военачальников в короли, а из королей в тираны.

Невероятная вещь, но с того времени, как народ порабощен, он так внезапно и полностью забывает свою свободу, что его трудно разбудить для обратного отвоевания ее. Он служит так охотно и с такой готовностью, как если бы он потерял не свою свободу, а выиграл свое рабство. Правда, вначале люди служат по принуждению и будучи побеждены силой, но следующее поколение, приходящее им на смену, никогда не видавшее свободы и не знающее, что это такое, служит уже без сожаления и добровольно выполняет то, что их предшественники делали только по принуждению. Вот почему люди, рожденные под игом и воспитанные в рабстве, принимают за естественное состояние то, в котором они родились; они не заглядывают вперед, а довольствуются тем, что живут при тех же условиях, при которых они родились, и не помышляют о том, чтобы добиваться иных прав, или других благ, кроме тех, которые они нашли. И тем не менее нет столь расточительного и ленивого наследника, который хоть когда-нибудь не захотел бы заглянуть в свои акты наследства, чтобы убедиться, всеми ли оставленными ему правами он пользуется и не отняли ли чего-нибудь у него самого или у его предшественников. Однако привычка, которая вообще имеет во всем над нами большую власть, пожалуй, лучше всего обнаруживает свою силу в том, что приучает нас служить и с легкостью проглатывать, не замечая горечи, яд нашего рабства, подобно тому, как Митридат, говорят, постепенно приучал себя к яду.

(..)

Рассказывают, что законодатель Спарты Ликург, пожелав показать лакедемонянам, что люди таковы, какими их делает воспитание, вырастил двух братьев — щенков одной и той же собаки, причем оба были вскормлены одним и тем же молоком, но только один из них вырос и разжирел на кухне, другой же привык носиться по полям под звуки охотничьего рога и трубы. Вслед за тем он вывел обоих щенков на открытое место и поставил между ними горшок с похлебкой и зайца. Одна из собак тотчас же бросилась к горшку, другая — погналась за зайцем. “А ведь они братья, — сказал Ликург, — дети одних родителей”.* И, исходя из этого, Ликург, с помощью своих законов и своих обычаев, так воспитал лакедемонян, что каждый из них предпочел бы умереть тысячью смертей, чем признать другого повелителя, кроме разума и закона.**

(...)

Катон Утический, будучи ребенком и находясь еще в обучении, часто приходил к диктатору Сулле: дверь дома Суллы была для него всегда открыта как ввиду его происхождения, так и потому, что они были близкими родственниками. Катон всегда находился в сопровождении своего учителя, как это принято было с детьми из хороших домов. Катон заметил, что во дворце Суллы, в присутствии Суллы или по его повелению, одних заключали в тюрьму, другим выносили обвинения, одних подвергали изгнанию, других вешали, одних приговаривали к конфискации имущества, других — к отсечению головы, словом, все здесь совершалось не как у правителя города, а как у тирана своего народа, и это был не дворец правосудия, а застенок тирании. “Почему вы не даете мне кинжала? — спросил тогда юноша своего учителя. — Я спрячу его под платье. Я часто вхожу в комнату Суллы, когда он еще не встал с постели, рука моя достаточно тверда, чтобы освободить от него город”. Вот поистине характерная для Катона речь: таков был с юных лет этот человек, кончивший достойной смертью. И пусть нам не назовут ни его имени, ни его страны, пусть расскажут только как есть этот факт — и факт сам будет говорить за себя, и никто не усомнится, что он был римлянин и родился в Риме, и именно во времена римской свободы.

Но к чему я веду эту речь? Разумеется, не к тому, чтобы сказать, что дело в стране или в определенной области, ибо во всех странах и во всяком воздухе порабощение гнетет, а свобода радостна; я говорю это, потому что, по-моему, следует пожалеть тех, которые родились с ярмом на шее; но надо также простить и извинить подобных людей, ибо они никогда не видали даже тени свободы и поэтому, совершенно не изведав ее, не сознают своего зла — быть рабами.

(...)

Скажем поэтому, что человек привыкает ко всем тем вещам, к которым он приучен, но для него естественно только то, к чему влечет его непосредственная и неиспорченная природа.

Итак, первой причиной добровольного рабства является привычка, та привычка, в силу которой самые лучшие кони сначала грызут свои удила, а потом тешатся ими, в силу которой кони сначала рвутся из-под седла, а под конец, одетые в доспехи, важно гарцуют в своей сбруе. Люди утверждают, что они всегда были в порабощении, что так жили их отцы. Они полагают, что должны переносить зло, и всякими примерами заставляют себя верить в это. Давностью они оправдывают власть тех, кто их тиранит, между тем как в действительности никакая давность не дает права причинять зло и лишь усиливает злодеяние.

Однако всегда находится известное число людей, более одаренных от природы, которые, чувствуя бремя ига, желают свергнуть его и никогда не могут свыкнуться с порабощением. Эти люди, как Улисс, который как на море, так и на суше тосковал по дыму своего родного очага, никогда не могут забыть о своих естественных правах и не вспоминать о первоначальной свободе своих предков. Обладая ясным пониманием и прозорливым умом, они не довольствуются, подобно невежественной толпе, только тем, чтобы видеть, что у них под ногами, но хотят знать, что находится позади и что впереди них. Они вспоминают о прошлом лишь для того, чтобы по нему судить о будущем и мерить им настоящее. Имея от природы хорошо устроенные головы, они еще отшлифовали свой ум образованием и наукой. И эти люди, даже если бы свобода была полностью утрачена и изгнана из мира, все же представляли бы себе ее, ощущали бы ее мысленно и все еще наслаждались бы ею. Ибо рабство им всегда не по нутру, чем бы его ни скрашивали.

Турецкий султан догадался об этом: он понял, что книги и науки лучше всего дают людям возможность узнать друг друга и возбуждают ненависть к тирании; говорят, что в его владениях есть только такие ученые, которые ему нужны. Но обычно люди, сохранившие, несмотря на протекшее время. верность свободе, как бы они ни были многочисленны, при всей их любви и рьяной приверженности к свободе не имеют никакого влияния, ибо они не знают друг о друге. И это потому, что, находясь под властью тирана, они, при полном отсутствии свободы что-либо делать, говорить и даже думать, остаются совершенно изолированными в своих помыслах. Таким образом, бог насмешки Мом не зря издевался, когда порицал Вулкана за то, что тот не сделал в созданном им человеке небольшого окошечка в сердце, через которое можно было бы читать его мысли.

(...)

Но, возвращаясь к прерванной нити рассуждения, следует сказать, что главная причина, по которой люди добровольно отдаются в рабство, состоит в том, что они рождаются рабами и в рабстве воспитываются. Из этой причины вытекает и другое следствие, а именно: находясь под властью тиранов, люди легко становятся трусливыми и расслабленными.

(...)

Не подлежит, таким образом, сомнению, что вместе со свободой заодно утрачивается и доблесть. Порабощенный народ не находит никакой радости в борьбе и не стремится к ней: он идет на опасность как бы связанный и совершенно оцепенелый, как бы находясь на поводу, он отнюдь не чувствует, чтобы в нем кипела жажда свободы, которая заставляет презирать опасность и внушает желание снискать себе честь и славу храброй смертью среди своих товарищей. Люди свободные стремятся сделать как можно больше для общего блага, каждый в меру своих сил старается сделать все возможное; они все хотят иметь свою долю либо в беде поражения, либо в благе победы. Напротив, люди порабощенные утрачивают не только этот воинственный пыл, но вдобавок и всякую энергию во всех прочих вещах. они слабы, малодушны и не способны ни на какие подвиги. Тираны хорошо знают это, и, видя эту перемену в людях, они всячески содействуют тому, чтобы люди еще больше теряли человеческий облик.

(...)

Тиран никогда не считает свою власть достаточно прочной, и поэтому старается, чтобы под его властью не оставалось ни одного достойного человека, так что к тирану с полным правом могут быть применены слова Теренция, вложенные им в уста Фрасона, хваставшего тем, что он однажды сказал командующему слонами:

Не тем ли ты гордишься, что командуешь скотами?

Хитрость тиранов, состоящая в том, чтобы всячески оглуплять своих подданных, особенно наглядно выступает на примере того, что сделал Кир с лидийцами, захватив столицу Лидии Сарды и взяв в плен богатейшего государя Креза, которого он увел с собой. Получив сведения о восстании жителей Сард, Кир быстро справился с ними, но, не желая ни предавать разграблению такой прекрасный город, ни быть вынужденным постоянно держать в нем большой гарнизон, чтобы сохранять его за собой, он решил прибегнуть к великолепному средству обеспечить за собой город. Он устроил в нем дома терпимости (бордели), игорные дома, публичные игры и издал приказ, чтобы все жители пользовались всем этим. И этот способ оказался лучше всякого гарнизона, с этого времени ему уже не приходилось больше прибегать ни к одному выстрелу против лидийцев. Эти несчастные и жалкие люди забавлялись тем, что изощрялись в придумывании различных новых игр, так что римляне самое слово “игра” произвели от их имени, и то, что мы называем “препровождение времени”, “игра”, они обозначали словом “ludi”, как бы желая сказать “lydi”.

Однако далеко не все тираны так откровенно заявляют о своем желании развращать своих подданных, но в действительности они втихомолку большей частью делают то же, что он провозгласил открыто и провел в жизнь. В самом деле, природа простого народа, особенно многочисленного в городах, такова, что он подозрителен по отношению к тем, кто его любит, и доверчив и прост по отношению к тем, кто его обманывает. Не думаю, чтобы нашлась какая-либо птица, которая лучше бы ловилась на приманку, или рыба, которая скорее бы шла на крючок, чем все народы попадают в рабство из-за малейшего перышка, которым им, как говорится, помажут по губам; так что приходится удивляться, как легко они поддаются, лишь только их пощекочут.

Театры, публичные игры, представления, фарсы, зрелища, гладиаторы. невиданные животные, медали, картины и тому подобные глупости — таковы были у античных народов приманки рабства, цена их свободы и оружие тирании. Таковы были приемы, такова была практика, таковы были приманки, применявшиеся античными тиранами для удержания подданных под своим ярмом. Таким образом, народы, сбитые с толку этими развлечениями, увеселяемые пустыми забавами, устраиваемыми перед их глазами, привыкали к рабству так же простодушно,— но только с несравненно худшими последствиями!—как малые дети, которые выучиваются читать лишь для того, чтобы знать содержание ярко раскрашенных картинок в книжках.

Римские тираны придумали еще другой способ — часто угощать простой народ, умело совращая чернь, которая легче всего поддается соблазнам желудка: самый умный и развитой из ее числа не согласился бы пожертвовать своей миской супа ради восстановления свободы платоновской республики. Тираны под видом щедрости раздавали какой-нибудь модий (8,7 литра) пшеницы, какой-нибудь секстарий (0,5 литра) вина или какую-нибудь сестерцию (монету), и тогда можно было слышать удручающие вопли: “Да здравствует король!” Эти тупицы не догадывались, что они получили таким образом часть своего же собственного добра и что тиран мог давать им даже и эту малость, лишь предварительно отняв ее у них же. Тот или иной из них мог подобрать сегодня сестерцию и наесться до отвала на публичном празднестве, благословляя Тиберия и Нерона за их несравненную щедрость, чтобы завтра, вынужденный отдать свое имущество алчности этих щедрых императоров, своих дочерей — их похоти и самую свою кровь — их жестокости, оставаться безмолвным, как камень, и недвижимым, как чурбан.

(...)

В настоящее время нет человека, который, заслышав о Нероне, не был бы охвачен отвращением при самом произнесении имени этого отвратительного злодея, этого мерзкого и грязного чудовища. И вот, когда он умер, этот палач, этот бандит, этот дикий зверь, жизнь которого была так же гнусна, как и его смерть, то благородный римский народ, вспоминая о его празднествах и играх, был столь опечален, что готов был носить по нем траур. Так рассказывает об этом Корнелий Тацит, компетентный и надежный автор, один из наиболее достоверных. Это не покажется странным, если вспомнить, что проделал раньше этот же народ в отношении Юлия Цезаря, поправшего его законы и его свободу. В этом человеке, как мне кажется, не было ничего стоящего, ибо даже его столь хваленая гуманность была хуже жестокости самого свирепого из когда-либо живших тиранов, так как своей отравляющей мягкостью по отношению к римскому народу он в действительности лишь подслащал его рабство. Между тем после его смерти этот народ, у которого еще был на устах вкус его пиров, а в памяти свежи воспоминания его щедрости, сначала бросил в костер, на котором сжигались его останки, скамьи форума, а затем воздвиг ему колонну как “Отцу народа” (так гласила надпись на капители) и оказал ему, мертвому, такие почести, которых не заслуживал ни один человек на свете, разве только его убийцы.

Римские императоры не забывали также обычно принять титул народного трибуна как потому, что это звание считалось священным, так и потому, что оно было установлено с одобрения государства для защиты и охраны народа. Благодаря этому они добивались большего доверия у народа, как если бы народ должен был полагаться на звание, которое они носили, а не ощущать на себе благодетельные последствия его. В наши дни по их стопам идут те, которые не совершают ни одного злодеяния, даже самого крупного, не предпослав этому каких-нибудь прекрасных слов об общественном благе и общем благоденствии.

(...)

Таким образом, одураченный народ сам сочиняет выдумки, чтобы впоследствии уверовать в них. Об этих чудесах писало множество людей, но из этих писаний ясно видно, что рассказы о чудесах были основаны на городских слухах и на пустой болтовне простого народа. Веспасиан, возвращаясь из Ассирии и находясь в Александрии, откуда он собирался направиться в Рим на завоевание империи, совершил чудеса: он исцелил хромых, вернул зрение слепым и сделал еще много подобных вещей, так что те, кто не в состоянии были разглядеть скрывавшийся за этим обман, были, на мой взгляд, более слепы, чем те, которых исцелил Веспасиан.

Тираны сами поражались, как могут люди выносить человека, причиняющего им зло; поэтому они всячески старались прикрыться, как щитом, религией и приписать себе, если это было возможно, признаки божественности для поддержания своих злодеяний." (Окончание следует)

---

* Хороший пример, иллюстрирующий правильность научного (бихевиористского) объяснения поведения его оперантной обусловленностью, а не мнимой "рефлекторной", "инстинктивной" или какой бы то ни было иной "врожденностью" поведения.

** Прекрасное объяснение того, что для создания социалистического общества безусловно необходимо коренное системное преобразование межличностного и социального поведения всех и каждого бихевиористской социальной инженерией.

.