КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 16

"К началу июня Гроссман планировал организовать серию лекций профессоров, приглашенных из западной зоны Германии, поскольку Советский Союз снял блокаду (Западного) Берлина 12 мая 1949 года. Он надеялся этим способствовать культурному обмену между Западной и Восточной Германией, что полностью соответствовало этому повороту в политике, который, как он ожидал, также может ускорить доставку регулярных продуктовых посылок из США, организованную им перед отъездом.

(...)

В этот период политической напряженности в Германии и во всем мире восточногерманские власти стремились сплотить население вокруг своей политики. Гроссман мог жаловаться, что «постоянно происходят новые митинги, встречи, приемы, визиты журналистов и т. д., которые отнимают у меня массу времени», но он считал их важными и был сторонником политики, выступающей за это. Вступив вскоре после приезда в Германию в организацию Жертвы фашизма, он был официально признан жертвой фашизма и борцом с фашизмом. В день Первомая он вступил в Общество германо-советской дружбы, а 9 июня стал членом Социалистической единой (т. е. коммунистической) партии Германии (Sozialistische Einheitspartei Deutschlands, SED). Он также вступил в Общество изучения культуры Советского Союза и в Культурную лигу за демократическое возрождение Германии. Раньше Гроссман всегда официально называл себя евреем. Но теперь, не представляя себе того, что в социалистической Восточной Германии будет возможна терпимость к антисемитизму, он подчеркивал свои убеждения, а не национальную солидарность*, называя себя атеистом.

Его личный опыт в Восточной Германии подтвердил политические убеждения Гроссмана и укрепил его лояльность коммунистическому режиму. Когда официальная советская линия в экономике изменилась и Йено Варга на время вышел из милости, это показалось ему обнадеживающим признаком. В июне 1949 года Гроссман получил возможность прочесть лекцию на тему «дискуссии о Варге». Он очень серьезно подготовился к ней. Это была возможность свести некоторые теоретические счеты с Варгой, который подверг нападкам «Закон аккумуляции...» в 1930 году, и, возможно, подготовить почву для более широкого признания в коммунистических кругах его собственного анализа кризисов капитализма. Сталинская экономическая ортодоксия действительно отошла от реформистской теории "недопотребления" (как причины кризисов), которую Варга сформулировал в 1946 году, однако "генеральная линия" вернулась к более радикальной позиции "недопотребления", вроде той, которую Варга озвучил в начале 1930-х годов. А анализ, близкий к позиции Генрика Гроссмана, исследующий производственные отношения и процесс аккумуляции, мог бы вызвать замешательство, поскольку его потенциально можно было бы применить к экономике Восточной Европы.

Несмотря на его энтузиазм в отношении строительства социализма в Восточной Германии и затем Германской Демократической Республике (ГДР, провозглашенной 7 октября 1949 г.), Гроссман соблюдал явную осторожность в отношении своего собственного прошлого в "Бунде"**. Предыдущая связь с Бундом оказалась роковой для многих советских коммунистов в 1930-е годы. Хотя он привёл данные о своем членстве в Польской коммунистической партии и деятельности в Народном университете (UL) в биографии, подготовленной для университета и властей в Лейпциге, Гроссман не упомянул о своей политической деятельности до первой мировой войны.

В течение летнего семестра он преподавал четыре часа в неделю: курс «История экономической мысли» для студентов четвертого семестра и курс «Экономическая история». Благодаря его репутации на первых лекциях Гроссмана по политической экономии было очень много слушателей. Но бывшие студенты вспоминали, что «поскольку, однако, Гросманн [Großmann в оригинале] был уже очень серьёзно болен, он говорил очень тихо и его было трудно понять, так что число слушателей на лекциях быстро уменьшилось». Так как его голос могли слышать только первые ряды студентов, специально для него был установлен микрофон. Но «из-за того, что его руки дрожали, конспект лекции постоянно стучал о микрофон, так что мало что можно было понять.» Ухудшение здоровья Гроссмана не только создавало проблемы для его преподавания, но и означало, что он не играл важной роли в комитете факультета или в другой деятельности на факультете. Главе управления образования Восточной Германии Шрайнер писал в сентябре 1949 года, что Гроссман находится в «физическом состоянии, в котором, если бы не забота друзей, он бы уже умер».

Была и еще одна причина, по которой количество студентов, посещающих его лекции, быстро сократилось. Желание Гроссмана дать им основательное образование в области основ политической экономии натолкнулось на дефекты образования, которое многие студенты получили в школе. «Он шокировал присутствовавших на первой лекции тем, что зачитал казалось бы бесконечный список материалов, в основном на английском и французском языках, которые обязательно нужно прочитать, причем в оригинале (сам он говорил на 7 языках). Однако перед ним сидели в основном студенты из рабочих, поступившие в университеты после краткосрочных подготовительных курсов, на которых их также немного выучили лишь русскому языку.»

Но Гроссману хотелось личного общения с молодежью. В октябре 1949 года убежденные коммунисты среди первого набора студентов рабочего или крестьянского происхождения отпраздновали свой выпуск. В отличие от многих других сотрудников университета и несмотря на проблемы с проездом в пивную на окраине Лейпцига, Гроссман присутствовал на этом праздновании. Он прекрасно провел время и хотел дальнейшего общения с выпускниками. Когда Карл Хайнц Ланге прислал Гроссману стихотворение, которое он зачитал на вечеринке, старый профессор ответил:

«Для меня было приятной неожиданностью, что вы прислали мне не только свое стихотворение «Записка», но и свою балладу о студенте Фридолине с комментарием. Меня особенно тронуло ваше дружеское и благожелательное отношение. Это будет прекрасным напоминанием о праздновании окончания университетской учебы группой Социалистических студентов-активистов - первых рабоче-крестьянских студентов в Лейпцигском университете. За это я особенно признателен Вам и Вашим товарищам.

Я перенес ужасные личные потери во Второй мировой войне, гибель жены и сына. А среди вас я тем сильнее чувствовал себя как в новой семье.

При этом я хотел бы предложить Вам, чтобы мы могли почаще встречаться для обсуждения важных текущих или теоретических проблем. Не нужно организовывать ужин (как на вечеринке). Будет достаточно, если мы посидим за стаканом газированной воды или пива в баре здесь, ближе к центру города, не теряя 3/4 часа на дорогу».

В течение зимнего семестра 1949/50 г. Гроссман вел семинар для студентов старших курсов (пятого семестра) на тему «Специальные проблемы марксизма». Курс был посвящен теме, которую он считал очень важной, — теории Маркса о простом воспроизводстве. В 1947 году он даже писал Стед и Блейку, что теория кризиса в условиях простого воспроизводства является «моим главным вкладом в марксистскую теорию».

В конце 1949 года Гроссман пригласил Билла Блейка навестить его и пожить в его квартире, в то же время организуя ему должность преподавателя американской литературы в университете. Билл приехал в марте 1950 года. Он нашел Генрика в больнице в тяжелом состоянии после операции по удалению простаты и ещё одного небольшого инсульта. Врачи считали, что ему осталось жить меньше года. Оскар Курц вскоре приехал из Вены, чтобы навестить своего больного двоюродного брата. И без того плохое состояние здоровья Генрика, болезнь Паркинсона, артрит, ослабленные почки и сердце означали, что последствия операции сделали его еще более серьёзным.

Кристина (Стед) оказалась права в своей оценке, сделанной ещё в Нью-Йорке, что он может работой довести себя до смерти. В Лейпциге его страсть к преподаванию, университетской жизни и политике, очевидно, не позволяла ему сильно ограничивать свою деятельность. Тем не менее, вскоре после операции Блейк обнаружил, что «вопреки болезни, ясность его ума просто поразительна: было прекрасно слышать его низкий голос, излагающий разумное и человечное».

По меньшей мере в Саксонии, по словам Блейка, «партия считает его своим великим человеком в области теории (они прямо говорят о нем как о первом марксисте Германии), и в коридорах (больницы) входят и выходят члены правительства, министры и т. п., ждущие новостей о его выздоровлении». Они позаботились о том, чтобы он получил лучшее доступное лечение. В конце декабря 1949 года, например, благотворительное учреждение послало «2 бутылки красного вина г-ну Гросману, признанному борцу против фашизма, так как в настоящее время он находится в больнице и срочно нуждается в этом напитке для восстановления своего здоровья».

Такое глубокое уважение было подтверждено тем, что город Лейпциг выдвинул его в марте 1950 г. на Национальную премию «за совокупность его научных достижений в области научного социализма. Один из его главных трудов, "Закон аккумуляции (капитала) и краха капиталистической системы" привлек наибольшее внимание во всем мире». Но Гроссман не получил эту премию, присвоение которой должно была быть одобрено берлинскими властями, приученными в эмиграции в СССР к важности соблюдения "чистоты учения". Такое бюрократическое мышление в сочетании с антиамериканской паранойей также означало, что Блейк не смог получить должность в Восточной Германии. Однако Гроссману удалось устроить своего друга из Парижа, историка Огюста Корню, преподавателем в Лейпциге.

После первоначального шока от операции состояние Гроссмана улучшилось. К нему вернулись интерес к политике и чувство юмора. «Кристина (Стед), Кристина, она должна применить свой талант, чтобы изобразить сопротивление, в человеческом смысле, фашизму», — говорил он Блейку. Тот спросил его: «Ну а воображение?» Его глаза открылись, и он насмешливо сказал: «Его - только для экономики». Его также воодушевляли живые воспоминания об институте (IfS) под руководством Хоркхаймера. «Тут он был в ударе, весело доказывая, что двадцать сотрудников (IfS) были Auswürfe [отребье], Taugenichte [бездельники], Gesindel [сброд], Charlatanen [шарлатаны] и т. д., и в результате его здоровье улучшалось с каждой минутой. Он рассказывал об институте, и от этого становился всё более оживлённым. Я узнал весь немецкий жаргон о негодяйстве, наглом обмане, мошенничестве, гонениях и т. д. Это напоминало переписку Маркса с Энгельсом, усеянную отточиями».

Через несколько дней Хенрик вернулся домой в сопровождении медсестры и доктора Курца, которые присматривали за ним. О его здоровье беспокоились не одни лишь государственные деятели. Феликс Бенхейм, которого он знал в Нью-Йорке, был главой лейпцигской поликлиники на Хертельштрассе, одной из крупнейших больниц в Восточной Германии, ответственным за коммунальное здравоохранение города и, в конечном счете, лично ответственным за лечение Гроссмана. Билл хотел отдать свою комнату в квартире Оскару Курцу, но тот с «венским высокомерием» было отказался. Но столь же обостренное чувство чести, как и у Гроссмана дополнялось у него практичностью. «Я иду к Генрику и говорю (я его знаю): "Ситуация изменилась. Я должен поступить соответственно." На что поступил иероглифический ответ. «Вот это факт. Когда я приглашал тебя жить со мной, я был здоров и один. Но теперь у меня есть две кровати - только для доктора и медсестры. Спасибо, Билл."» Вернувшись домой, он прочитал Биллу лекцию:

«Генрик закатил скандал, когда я впервые увидел его после ужасного приветствия, когда я приехал (ужасного для меня, а он был ангелом). Я должен был написать статью о финансовых трудностях, с которыми столкнулся британский кабинет, для берлинских газет, особенно для той, с которой он находится в Verbindung [контакт]. Хорошо. Я против своей воли написал большое резюме статьи и в Берлине поговорил с редакторами. Они сказали, (конечно), что вообще никогда не принимают незаказанные статьи, что всё должно исходить от какого-то компетентного органа. Я рассказал это Генрику. Он заявил, что я все испортил. Я должен был послать готовую статью, и при виде моей гениальности у здоровых редакторов случился бы припадок падучей, с пеной у рта, они бы приехали в Лейпциг скорым поездом и стали бы просить у меня прощения за то, что родились в этот мир, где они столь недостойны жить по сравнению с такими, как я, и так далее в том же духе. Как будто бы я даровал им возможность быть редакторами. Все, включая меня, ужасно обрадовались (на самом деле обрадовались) такому развитию событий. Этот старый "профессор" снова был в седле».

Вскоре издательство Dietz Социалистической единой партии в Берлине прислало обнадеживающую новость: оно опубликует длинную версию статьи Гроссмана о Плейфере. Из-за дефицита бумаги в Англии после войны ему пришлось сильно сократить ее для публикации в журнале Economic History Review. Фриц Шелике (Fritz Schälike), безусловно верноподданный сталинистский директор издательства Dietz, доверенный ЦК СЕПГ и советских органов цензуры, поставил условием публикации усиление в ней темы различий между позициями Плейфера и Ленина, например, в отношении вывоза капитала. Это было несложно сделать. Но Гроссману пришлось обратиться за советом к Альберту Шрайнеру, чтобы найти кого-то, кто мог бы отредактировать статью ещё из-за того, что Шелике посчитал его немецкий «недостаточно чистым и [что он] содержал много американизмов». Эта озабоченность лингвистической чистотой отражала стремление (сталинистов в) ГДР продемонстрировать легитимность их государства, незапятнанную влиянием США. Это также давало повод по меньшей мере отсрочить публикацию автора, который не озвучивал генеральную линию партии в экономической теории. Позднее озабоченность политической ортодоксией в издательстве Dietz была сформулирована как аксиома о том, что «любая неправильно поставленная запятая» может быть политической ошибкой.

За первые два месяца после возвращения домой из больницы Гроссман также отправил Шелике рукопись сборника своих статей, первоначально опубликованных в 1929 и 1932 годах, с новым предисловием «О сущности и видимости». Он слегка переработал эти статьи. Например, в исследовании о планах «Капитала» Маркса он добавил несколько сносок, удалил одобрительную ссылку на Лукача и вставил предложение, признающее, что ленинский «Империализм» и сталинские «Основы ленинизма» применяли марксизм к периоду монополистического капитализма. Однако Гроссман не изменил ни одного из своих тезисов.

После операции Гроссман все еще страдал от сильных артрозных болей. В августе ректор университета Георг Майер тем не менее отметил, что, хотя его больной коллега был прикован к постели, он продолжал работать, когда он посетил Гроссмана. Факультет общественных наук решил освободить его от всех преподавательских обязанностей, чтобы в дальнейшем он мог полностью посвятить себя исследованиям. Позже в том же месяце у постели Гроссмана побывал сотрудник городского совета, чтобы проверить его статус как жертвы нацистского режима, имеющей право на дополнительную пенсию. Этот служащий рапортовал: «Придя для опроса, я обнаружил вышеназванного прикованным к постели. Во время опроса он был в полном сознании и интересовался текущими политическими событиями. У кровати я нашел последние газеты, что свидетельствует, что он поддерживает наш строй. Беседа часто прерывалась, так как у Г. были сильные приступы кашля».

В начале октября Гроссману пришлось вернуться в поликлинику, где Бенхейм навещал его два раза в неделю, назначил постоянную медсестру для ухода за ним и через Билла Блейка получил в Англии лекарства для лечения судорог болезни Паркинсона. Несмотря на то, что он получил наилучший уход, который могла предложить Восточная Германия, Генрик Гроссман вскоре умер.

Университетом было объявлено, что «профессор, доктор юридических наук Генрик Гросманн, профессор кафедры политической экономии и директор Института политической экономии, умер 24 ноября 1951 года после долгой и тяжелой болезни. Вместе с профессором доктором Гросманном Лейпцигский университет теряет ученого с мировым именем, оставшегося верным своему научному призванию и в период фашистской диктатуры в Германии».

В беллетризованной рукописи Кристина Стед писала, что Герардус (Гроссман) «умер, как можно судить, примерно 23 ноября после двух месяцев в больнице, и, поскольку он уже был лишен способности трудиться, смерть была для него избавлением от страданий».

*  *  *

С юности Гроссман был твердым сторонником фундаментальной марксистской идеи о том, что социализм означает революционное самоосвобождение рабочего класса. Но в пределах этих рамок его взгляды на некоторые вопросы, безусловно, изменились. Вначале он сформулировал бундистскую идеологию Еврейской социал-демократической партии Галиции о национальной культурной автономии и федеральной структуре (партии) в рамках австрийского социал-демократического движения; но позже, уже будучи коммунистом, он считал, что с национальным гнетом можно более эффективно бороться с помощью партии, организованной по принципу демократического централизма. Приняв большевистскую революцию, Гроссман не распознал (после смерти Ленина) ползучей контрреволюции в России 1920-х годов, которая приняла форму, которая была неожиданной для всех. Но уже в 1933 году его позиция сблизилась с критикой Троцким сталинизма в России как разложения социализма, однако не как формы восстановления капитализма. А с конца 1935 или начала 1936 года Гроссман снова безо всяких оговорок стал настаивать на том, что СССР был социалистическим.

Несмотря на то, что это не укладывалось в сталинистские догмы, Гроссман продолжал защищать свой сделанный ранее вклад в возрождение марксизма и развивал его дальше. Он подчеркивал важность аспекта потребительной стоимости товаров в своей лекции в Академии наук в 1919 году, и это легло в основу его анализа динамики капитализма в 1941 году. В работе на тему Декарта в 1940-х годах он использовал своё понимание научного процесса абстракции, уже проявленное в его работах о методе Маркса в «Капитале» и об истоках научного мировоззрения. «Мятеж эволюционистов против классической экономики» расширил аргументацию «Закона аккумуляции» о взаимосвязи между тенденцией капитализма к краху и рабочим классом как активным субъектом революции. В конце своей жизни Гроссман очень хотел переиздать свои статьи периода работы во Франкфурте-на-Майне.

После многочисленных скитаний в эмиграции (из Австрии, Польши и Германии), убийства друзей и семьи нацистами и жизни в бедности в Нью-Йорке Гроссман отправился в Лейпциг с большими ожиданиями и большими иллюзиями относительно режима в Восточной Германии. Возможно, он умер, сохранив эти иллюзии неизменными.*** Они скрывали разрыв ​​между его марксистской верой в способность рабочего класса установить радикально демократический социалистический строй и реалиями диктатуры государственно- капиталистического режима в Восточной Германии под непосредственным управлением СССР, а затем и в Германской Демократической Республике. Противоречия между фундаментальными положениями марксизма и сталинистской легендой о том, что ГДР была социалистической, углубились во время болезни Гроссмана и после его смерти. Репрессивные меры режима затронули все общественные слои Восточной Германии, включая друзей и коллег Генрика Гроссмана.

В сентябре 1948 года руководство СЕПГ уже создало Комиссию партийного контроля, «для искоренения еретиков и Фом-неверующих». Особенно подозрительны были члены партии со связями на Западе, будь то в прошлом или настоящем. Сталинское руководство опасалось как шпионажа, так и идеологического заражения. Беренс и другие ученые в Лейпциге были в 1949 г. обвинены в том, что они троцкисты. Чтобы сохранить партбилет и карьеру, Беренс занялся самокритикой и взялся учить русский язык. Он подозревал Альберта Шрайнера в доносе на себя. Вскоре после этого у Шрайнера началось нервное расстройство и он уехал из Лейпцига в Берлин.

В феврале 1950 года тайная полиция и разведывательный аппарат Восточной Германии были преобразованы в полноценное министерство государственной безопасности. Коммунистическая молодежная организация (Freie Deutsche Jugend - Свободная Немецкая Молодёжь) приказала студентам бойкотировать лекции Эрнста Блоха, Георга Майера, Ганса Майера и Фрица Беренса в течение летнего семестра в знак протеста против их «объективизма» и «космополитизма». Это были штампы, обозначавшие отход от дотошного соблюдения линии партии во всех научных вопросах. В этот же период были упразднены выборные студенческие советы и в основном завершен процесс преобразования профсоюзов в органы, подчиненные СЕПГ. Вальтер Брауэр, оставаясь марксистом, вышел из СЕПГ, а в мае бежал из ГДР на Запад. Режим задушил все дискуссии по экономическим или любым другим серьезным вопросам, ожидание которых Беренс выразил во время инаугурационной лекции Гроссмана.

Гроссман привез в Восточную Германию свою большую библиотеку как вклад в образование нового поколения студентов-социалистов. Оскар Курц передал её, эту самую ценную часть имущества Генрика, в дар Центральному комитету СЕПГ - Социалистической единой партии Германии. В течение сорока лет только высшие должностные лица деспотической диктатуры имели доступ к этим книгам. Сам Гроссман посмертно был сделан инструментом ​​кампании режима против бывших эмигрантов на Запад и чистки подозреваемых членов СЕПГ в 1950–1951 годах, положившей конец открытым дескуссиям в партии. Несомненно из-за стремления продемонстрировать политическую корректность себя и своего мужа, Ханна Будзиславски сделала донос на своего бывшего друга Феликса Бенхейма, который, как и сами Будзиславские, был под подозрением из-за его пребывания в эмиграции в США, в том, что он якобы не заботился о Гроссмане и тем способствовал его смерти. Бенхейм годами боролся против этого ложного обвинения и в конце концов добился успеха.

Германская Демократическая Республика так никогда официально и не признала вклад Гроссмана в марксизм. Надгробный камень, установленный Оскаром Курцем на могиле Генрика Гроссмана, был единственным зримым памятником ему. Издательство Dietz так и не опубликовало ни его исследования о Плейфере, ни сборника его статей. Публикация любой работы Гроссмана могла означать признание обоснованности его идей в целом. В частности, сборник статей содержал четкую и убедительную, а потому "подрывную" аргументацию, неоднократно отвергнутую корифеями и подпевалами сталинистской экономической догматики. Ни одна из работ Гроссмана никогда не была опубликована в Восточной Германии, где учебники лишь осуждали его анализ кризисов в соответствии с ортодоксальным сталинистским осуждением «Закона аккумуляции»****.

Марксизм Гроссмана оставался по существу в забвении до конца 1960-х годов, когда новое поколение - первоначально активисты западногерманских новых левых - обнаружили его как возрождение и развитие идей Маркса." (Конец)

---

* Видать, мистеру Куну по вкусу вовсе не коммунистическая интернациональная солидарность трудящихся, а буржуйская, в частности сионистская и фашистская так называемая "национальная солидарность" буржуев и трудящихся, которая не принесла человечеству ничего, кроме варварства войн и прочих массовых убийств (примечание behaviorist-socialist).

** Еврейской социал-демократической партии, которую Ленин критиковал за национализм (примечание behaviorist-socialist.)

*** Мистер Кун или не имеет ни малейшего понятия о том, как кошмарна была жизнь людей под властью бюрократической деспотии сталина, или он пытается представить Гроссмана последним идиотом. Нормальному человеку невозможно было не ощущать при каждом вздохе удушающую, ядовитую атмосферу сталинской тупой и косной бюрократии, господствующей над народом (будь то в СССР или в Восточной Германии) при помощи репрессивного аппарата "особистов"-силовиков, повсеместно насажденного обычая писать доносы и наглейшей лжи пропаганды в газетах (которые Гроссман читал и от этого ещё глубже погружался в депрессию!) Разителен контраст между бодрячком Гроссманом в Америке и - пару лет позже - безнадёжно больным стариком Гроссманом в Восточной Германии. Он понял, что попал в безвыходное положение, что его сперва использовали для пропаганды сталинщины, а когда он робко попытался доказать правильность (действительную правильность!) своего понимания марксизма, его резко притормозили. Он был деятельной натурой, и поэтому принуждение тупо следовать лицемерной "генеральной линии" и важно надувать щёки, поддакивая официальной лжи, его убило. Для молодёжи некоторое представление о сталинщине может дать нынешний глобальный ковид-фашизм, навязанный человечеству закулисной сатанинской олигархией мультимиллиардеров при помощи ничтожных коррупционеров - марионеточных политиканов и фундаментально лживых масс-медий. (примечание behaviorist-socialist).

**** Вот Вам этот "перл" хамства и невежества сталинской схоластики:

(примечание behaviorist-socialist)

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 15

 "ОБРАТНО В ГЕРМАНИЮ

В США издавна существует традиция антисоциалистической истерии. В конце 1930-х годов она была снова раздута средствами массовой информации и правительством. Палата представителей США учредила в 1938 году Комитет расследования антиамериканской деятельности (HUAC) для нагнетания атмосферы яростного антикоммунизма. Законы 1939 и 1940 годов запрещали федеральным служащим членство в организациях, которые якобы выступали за свержение правительства США, а затем сами такие организации были запрещены, а иностранцев подвергли назойливому надзору.

В 1942 году Гроссман выразил Стед и Блейку опасения, что Федеральное бюро расследований может счесть его летний отдых на пляже подозрительным. Он опасался, что соседи могут донести на него как на марксиста, если подслушают занятия со студентами Колумбийского университета, которые он проводил дома. На первый взгляд эти страхи могут показаться бредовыми. Но они не были таковыми. ФБР начало интересоваться Гроссманом как подозрительным иностранцем в 1940 году, когда он проводил летние каникулы в Хианнисе на Кейп-Коде, штат Массачусетс. Полиция Нью-Йорка докладывала директору ФБР Дж. Э. Гуверу, что «доктор Генри Р. Гроссман, считающийся профессором ... имеет всевозможные данные о местонахождении гаваней и т.д. Считаем, что часть его личных данных сфальсифицирована и он подлежит проверке по подозрению в деятельности пятой колонны».

По сообщению специального агента, наблюдавшего за Гроссманом по пути домой, он был в довольно хорошей форме, выглядел всего лет на сорок пять или пятьдесят и весил около 145 фунтов (66 килограммов), был сильно загорелым, носил серый твидовый костюм и ехал с двумя молодыми знакомыми женщинами. Его черты лица «типично еврейские или голландские»! Определив Гроссмана как возможного немецкого шпиона, ФБР, по всей видимости, не обнаружило коммунистических убеждений своего объекта надзора.

С 1945 года, когда военное союзничество между США и СССР распалось, HUAC и другие агентства усилили слежку за «подрывными элеметами» и иностранцами. Антикоммунизм был полезным инструментом привязки любой формы активизма к внешней политике Советского Союза и для натравливания населения США и на то, и на другое. Эти обстоятельства вызвали у Гроссмана мрачные предчувствия. Его опыт ареста в Польше за коммунистическую деятельность, бегство из нацистской Германии и очевидный иностранный акцент вызывали у него чувство уязвимости. Финансовое положение Гроссмана также становилось все более зыбким. После войны выросла инфляция, и покупательная способность его фиксированного заработка упала. В 1940 году она была более чем в два раза выше среднего заработка в США, но лишь 86 процентов в 1948 году.

В 1946 году, когда холодная война стала очевидной, Гроссман стал думать о том, чтобы уехать из США. Его подход к этому был разумно осторожным: «он хотел бы, чтобы осталось денег на то, чтобы вернуться, если и там атмосфера окажется негодной и т. д.»

В октябре 1946 г. был арестован Герхарт Эйслер, который уже собрался уехать из США в Германию. Конгрессмен Ричард Никсон, чей успех на выборах был основан на травле "красных", делал свою политическую карьеру при помощи HUAC и использовал свою первую речь в феврале 1947 года, чтобы заклеймить Эйслера как советского шпиона. Этот коммунистический лидер был приговорен к году тюремного заключения за неуважение к конгрессу. Через несколько недель после выступления Никсона Гроссман написал: «Здесь все развивается «по плану». Законодательство против рабочего класса уже в стадии подготовки». Он сообщил Брауэру в советской оккупационной зоне Германии, что «марксизм здесь объявлен преступлением, и карьеру может сделать лишь тот, кто пишет против Маркса».

Альберту Шрайнеру удалось вернуться в Берлин в декабре 1946 года. Там он стал должностным лицом, ответственным за политику в области образования в советской зоне Германии. В сентябре 1947 года он стал заведующим кафедрой политологии и международных отношений в Лейпцигском университете. Оскар Курц (двоюродный брат Гроссмана) планировал уехать в Вену, и в июне 1947 года Генрик писал Кристине (Стед) и Биллу (Блейку) о том, что Таубеншлаг уже уехал: «Стало ещё одним другом меньше». Он сообщил Центральному управлению образования в советской зоне Германии, вероятно, через Шрайнера, что его интересует профессура в Берлине или Лейпциге.

Перспектива преподавания в социалистической Германии была привлекательной. «Я хочу внести свой скромный вклад в строительство новой, лучшей Германии», где «будучи в большом городе, я бы считал своей особой миссией привлечь сотни, даже тысячи молодых людей на сторону идей марксизма и идеалов, за которые мы боремся на практике». Гроссман спрашивал Рафаля Таубеншлага, которому тоже перевалило за шестьдесят, как он справляется с лекциями: «Вы не устаете? Каково ваше мнение о новом поколении студентов в новой Польше? Меня чрезвычайно интересует этот вопрос!»

Но Гроссман был уверен в своих инстинктах и навыках как преподавателя и научного руководителя. После предупреждения Биллу Блейку о том, что его планы относительно книги об империализме, возможно, чрезмерно амбициозны, он посоветовал более конкретно определить этот проект: «Мне было бы любопытно узнать, как вы охарактеризуете в двух или трех предложениях основную идею вашей книги: что вы хотите доказать или опровергнуть. Есть ли у вас уже такая идея - или она лишь будет результатом вашего исследования?» Профессорским тоном, после очень лёгкой похвалы за поверхностную статью об экономике музыкальной индустрии в США, он упрекнул Вальтера Брауэра: «но меня удивляет, что вы тратите свое время на такие статьи, вместо того чтобы сосредоточиться на экономических проблемах. Не бегство ли это от действительности?»

(...)

В феврале 1948 года Брауэр узнал, что готовится официальное приглашение (Гроссмана) в Лейпцигский университет. Для новой работы в нём Шрайнер активно вербовал эмигрантов в США: Германа Будзиславского, Бёнхейма, Блоха, Герцфельде и антрополога Юлиуса Липса, которые среди прочих получили там профессорские должности в 1948-49 гг.

Через Будзиславского и Алексана Шрайнер зондировал Гроссмана на тему переезда в Лейпциг. Это была заманчивая перспектива. Лейпциг хоть и не был Берлином с его театрами, концертами и музеями, но это был второй по величине город в советской зоне. Лейпцигский университет был одним из старейших и крупнейших в Германии, основанным в 1408 году - почти на четыре столетия раньше университета в Берлине. Гроссман, вероятно, не знал о прочих преимуществах Лейпцига. В то время политическая и культурная атмосфера в провинции Саксония и особенно в Лейпцигском университете была более открытой и менее догматичной, чем в Берлине, где находились как советские оккупационные власти, так и центральная немецкая администрация Восточной Германии.

Обсуждая свой переезд в Лейпциг, Гроссман специально просил у Шрайнера найти ему жилье недалеко от Будзиславского, «чтобы не чувствовать себя одиноким», хотя в университете были и другие его знакомые. Экономист Георг Майер недавно переехал из Гессена в зоне оккупации США, чтобы заведовать кафедрой в Лейпциге. Он был соучредителем общества Arplan, которое организовало поездку Гроссмана по Советскому Союзу в 1932 году.

Одним из аспектов конфликта "холодной войны" была конкуренция обоих немецких государств за приглашение известных и "симпатичных" деятелей науки и культуры из эмиграции, вызванной нацистскими преследованиями, на свою территорию. Власти Западной Германии и Франкфуртский университет стремились выставить напоказ свою приверженность демократии, убедив Макса Хоркхаймера вернуться на заведование кафедрой философии. Решения левых ученых, писателей и художников поселиться в Восточной Германии укрепляли социалистическую репутацию тамошних властей.

Однако и экстренные практические соображения также побуждали власти Восточной Германии пригласить Гроссмана и других изгнанников. К 1948 году советские и местные немецкие органы власти уволили в Восточной Германии около 200 000 служащих, бывших нацистами и сторонниками нацистов. Это, а также отъезд (мелкой буржуазии) на Запад имели особенно серьезные последствия для университетов, которые потеряли три четверти своих профессоров и четыре пятых младших преподавателей. На собрании сотрудников нового факультета социальных наук в Лейпциге коммунист Фриц Беренс сделал вывод, что «нам поможет только одно: сюда должен прибыть десант еврейских эмигрантов из Америки». Применяя эту стратегию на практике, Шрайнер лично занимался получением виз и устройством приглашенных им друзей из США. В Лейпциге работало больше ученых-социалистов, переживших нацистский период в эмиграции на Западе или внутри Германии, чем в любом другом восточногерманском университете. Помимо стратегии Беренса, этой особенности, по-видимому, способствовали ещё два фактора. С одной стороны, советская администрация видела в Лейпциге появление интеллектуального центра в противовес Берлину. С другой стороны, коммунистические власти считали профессоров-социалистов, выживших в Германии или западной эмиграции, в отличие от тех, кто пережил сталинский террор в России, менее надежными кандидатами на должности в столице, где им было бы легче оказывать своё влияние, и где поэтому политическая ортодоксальность ценилась выше.

Политические опасения правительства Саксонии, советской военной администрации и центральной коммунистической администрации в Восточной Германии задержали отправку официального предложения Гроссману. Это его обеспокоило. Предложение о его назначении еще должно было пройти через медленные жернова университетского начальства, структуры которого пребывали в постоянном реформировании. Беренс стал деканом нового факультета общественных наук (Gesellschaftswissenschaftliche Fakultät), созданного для развития научного социализма. Однако его профессорская должность была на старом факультете экономики и социальных наук (Wirtschafts- und Sozialwissenschaftliche Fakultät). Вопреки тому, что в соответствии со сталинистской ортодоксией он рассматривал теории экономического кризиса как Гроссмана, так и Люксембург как механические, Беренс хотел усилить влияние социалистов на этом старом факультете, пригласив Гроссмана на последнюю вакансию заведующего кафедрой. К 1948 году представители нового общественного строя в Германии стремились распространить своё влияние на бастионы консерватизма. А Герхард Менц, декан факультета экономики и социальных наук, хотел, чтобы вместо ещё одного такого марксистского профессора политической экономии, как Беренс, был назначен экономист-финансист. Он настаивал на том, что Гроссман должен перейти на новый факультет. В итоге победил Беренс благодаря своим отличным партийным связям.

Подобно ожиданию в Гаване, месяцы ожидания официального приглашения на должность профессора в Лейпциге вызвали у Гроссмана стресс и депрессию. Тон письма, которое он написал Вальтеру Брейеру, кому он, вероятно, больше всего доверял в Германии, выражал это беспокойство. Гроссман занялся самооправданием и даже неявно обвинил этого своего бывшего ученика, предположив, что задержка, возможно, вызвана его неортодоксальным анализом кризисов в книге "Закон аккумуляции капитала..." Однако, когда Брауэр ответил в обиженном тоне, Гроссман поспешил поблагодарить его за поддержку и заверил, что «я всего лишь выразил разочарование тем, что борьба за марксизм, которую я веду на протяжении всей моей жизни, по-видимому, ничего не значит, если у меня иной взгляд на то или иное теоретическое положение».

Приглашение на заведование кафедрой факультета экономики и социальных наук в Лейпциге было наконец сделано в августе 1948 года, через два месяца после начала блокады (Западного) Берлина. Гроссман быстро принял его, о чем писали в восточногерманской прессе. Но в контексте резкого обострения холодной войны это стало еще одним поводом для беспокойства Гроссмана: «статья, в которой меня упоминали, может сильно повредить. Я поражен, что журналист этого не понимает. Я уверен, что он имел самые лучшие намерения, но заметка может иметь эффект доноса (властям США)». Ведь и Генрик «Großmann* - Гросманн», и Герман Будзиславский были указаны в университетском календаре на зимний семестр 1948–1949 годов с их адресами в Нью-Йорке.

В 1949 году (новый) факультет социальных наук поглотил (старый) факультет экономики и социальных наук, и Юлиус Липс стал первым социалистическим ректором Лейпцигского университета. Гроссман стал крупнейшей добычей Лейпцига и социалистической Восточной Германии. Он был экономистом-марксистом, обладавшим в послевоенный период самой высокой, независимой и поистине международной репутацией. В отличие от Йено Варги, который стал хорошо известен лишь благодаря тому, что в течение двадцати лет был ставленником Сталина в области экономики, авторитет Гроссмана не зависел от его политической или государственной принадлежности и признавался далеко за пределами коммунистических партий. Авторитет был несмотря на то, что его теория кризисов имела мало сторонников. Его известность, как и у Брехта или Эрнста Блоха, способствовала авторитету администрации Восточной Германии и правительства земли Саксонии, в котором в меньшей степени, чем в немецкой администрации в Берлине, доминировали чиновные аппаратчики, прожившие два десятилетия в Москве.

В то время как возможности получения должности в Германии все еще изучались, Таубеншлаг вместе с Гроссманом - бывшим президентом Народного университета (Uniwersytet Narodowy) и профессором Свободного университета Польши (Wolna Wrzechnica Polska) безуспешно прощупывали для него через Оскара Ланге вакансии в Польше. Незадолго до своего отъезда в Европу, где он посетит Таубеншлага по пути в Лейпциг, он все же спросил своего старого друга «о причине, по которой мне недоступно профессорское звание». Возможно, что для Польской объединенной рабочей (т.е. коммунистической) партии, столько раз подвергавшейся чистке от "элементов люксембургизма" и даже распущенной Сталиным в 1938 году, любой, кто за последние тридцать лет положительно отзывался о Люксембург, был подозреваемым, не говоря уже о том, что его международный авторитет (сделанный в Германии!) основывался на теории, критиковавшейся на страницах журнала "Коминтерн".

На отношение Гроссмана к Польше повлияли и другие факторы. Он был сталинистом, но не всегда ортодоксальным. Он признал необходимость руководимого коммунистами правительства в Польше, но не официальную фикцию о том, что коалиция, пришедшая к власти после (навязанных и сфальсифицированных) выборов в январе 1947 года, получила поддержку большинства избирателей.

Проезжая через Польшу по пути в Восточную Германию, Гроссман получил предложение должности в Варшаве. «Однако по личным и объективным причинам я не мог принять его. Личная причина в том, что мои жена и сын были убиты в газовой камере в Освенциме, а мой брат и его жена - в другом современном крематории, и на каждом шагу и обороте я бы вспоминал об этом. Я не мог чувствовать себя хорошо в Польше. А объективная причина в том, что в Восточной Зоне Германии проникновение социализма в образование намного более развито,чем в Польше. Это не рутинные курсы, а реальный шаг к социалистической трансформации образования. Для меня, как марксиста, это решающее обстоятельство».

С начала 1948 г. цели института (IfS) и Гроссмана совпадали лишь в одном отношении. В апреле, когда Хоркхаймер отправился в путешествие по Европе, финансируемое Фондом Форда, чтобы занять должность приглашенного профессора во Франкфурте и изучить перспективы постоянного возвращения через Атлантику, Поллок предложил предпринять усилия, чтобы избавить институт от проблемного иждивенца. Гроссману понравилась перспектива получить прощальную единовременную выплату. Она могла покрыть значительные расходы на поездку и перевозку его библиотеки в Европу, профинансировать доставку продуктовых посылок ему и семье Брейера в Германии на год или около того и обеспечить некоторую безопасность, если дела в Лейпциге не пойдут хорошо. Гроссману удалось получить от института 4800 долларов - двойной размер его годовой зарплаты, плюс 500 долларов на транспортировку его библиотеки в Европу. По сравнению с 20000 долларов, которые психиатр Эрих Фромм получил в 1939 году за расторжение контракта, это была потрясающе выгодная сделка.

Когда Гроссман готовился к отъезду, в декабре 1948 года с ним в Нью-Йорке по рекомендации Джея Рамни встречался молодой ученый Химен Абрамский. Шесть раз у них произошли долгие беседы. Абрамский отмечал, что Гроссман «жил в бедности в Нью-Йорке» и не интересовался еврейскими делами, однако «нашел, что это очень симпатичный человек с энциклопедическим объёмом знаний».

В феврале 1949 года Гроссман вступил на борт польского грузового корабля «Баторий», направлявшегося в Гдыню. В то утро друзья попрощались с ним и сфотографировали его. Элис Майер отправила копии фотографии ему, семье Рамни и Герману Торну. Герхарту Эйслеру, вышедшему из тюрьмы под залог в размере 20 000 долларов, несколько месяцев спустя удалось бежать из США на том же судне в сопровождении, в качестве маскировки, маленькой дочери Фридриха Алексана.

В ЛЕЙПЦИГЕ

Поездка в Лейпциг зимой отрицательно сказалась на Гроссмане, которому доставила беспокойство кража во время таможенного контроля на польско-германской границе книг, домашней утвари и подарков для друзей (включая женские туфли для Лени Брауэр, жены Вальтера, и лекарства для коллеги по университету), которые он вез с собой. В Берлине журналист сфотографировал Генрика для восточногерманской прессы. Он выглядел изможденным и больным. Он лучше выглядит на другой фотографии того же года, которая помещена на обложке этой книги. Но на обеих фотографиях опавшая правая сторона лица выдаёт перенесенный инсульт.

Прием новому профессору политической экономии и директору Института экономического планирования был торжественным. Хотя всё ещё было отремонтировано мало жилья от повреждений, нанесенных войной, в Лейпциге «меня ждала очень привлекательная, великолепно обставленная квартира» по адресу Schlößchenweg 6. Билл Блейк позже писал, что «он живет прекрасно, воистину по-княжески ... в роскошной квартире дома в стиле рококо напротив красивого парка, с прекрасной комнатой, выходящей окнами на рощу и ручей, с небольшим красивым садиком-quincunx (квадрат из четырех клумб по углам и одной в середине); идеальная рабочая комната». Среди памятных вещей Генрика была фотография картины, нарисованной Янкой (его женой), изображающей его «в национальном костюме польского дворянина, когда он был двадцатилетним.» Важность музыки в его жизнипоказывало то, что он также приобрел рояль.

Как и уверял его Альберт Шрайнер, квартира находилась рядом с домом Будзиславских. «Госпожа профессор Будзиславски (Frau Professor Budzislawski)** взвалила на свои узкие плечи тяжелое бремя поиска квартиры, договоров с ремесленниками (маляром, электриком, плотником и т. д.), покупки мебели, ковров и постельного белья. Она даже нашла старую домработницу, которая убирает квартиру и готовит мне еду». Для его библиотеки были сделаны книжные полки.

И университет, и правительство Саксонии очень хорошо обошлись с Гроссманом в финансовом отношении, отдавая должное его достижениям. Его обычная месячная зарплата соответствовала 260 долларам США, что больше, чем был его доход в Нью-Йорке, где значительная часть которого сразу же уплачивалась за квартиру. На его день рождения, 14 апреля, профессор Беренс выступил с речью, и он получил подарки, цветы и растения от сотрудников Института экономического планирования. Вскоре факультет социальных наук в лице его нового декана Альберта Шрейнера предложил выдвинуть Гроссмана на соискание Национальной премии в области науки и техники в знак признания его научных достижений.

Карл Хайнц Ланге, который в то время учился в Лейпциге, вспоминал, что инаугурационные лекции ученых, вернувшихся из эмиграции, были важными общественными событиями:

«Они понимались как подтверждение того, что мы на правильном пути.
Инаугурационная речь Генрика Гроссмана состоялась в большом лекционном зале в здании факультета экономики и социальных наук (ранее Коммерческий колледж, ныне дом имени Geschwister-Scholl)***. Гроссман в то время уже был очень старым, немощным человеком, явно страдающим болезнью Паркинсона, но, учитывая наши обстоятельства, он был поразительно хорошо одет.
Наряду с тогдашним деканом факультета, Фрицем Беренсом, с приветственными дружескими речами выступили Ганс Майер и Эрнст Блох. Оба сказали, что все их понимание экономики достигнуто благодаря Генрику Гроссману, ранее работавшему во Франкфурте-на-Майне. Он был одним из крупнейших современных немецких экономистов. Фриц Беренс надеялся, что он обогатит и внесет оживление в научные дискуссии».

Воодушевленный своим новым окружением, Гроссман ринулся в политику, преподавание и общественную деятельность." (Продолжение следует)

-

* Пора сделать небольшой экскурс в немецкий язык.

Во-первых, автор книги - Рик Кун - еврей, и поэтому болезненно реагирует на написание имен и фамилий евреев на немецкий лад, в данном случае - Großmann, а не англизированно Grossman. Так было далеко не всегда, а лишь после расистского преследования и массового убийства евреев нацистами в 1933-1945 гг. До этого евреи имели к Германии и немцам куда больше симпатий, чем к любой другой стране и народности, и поэтому в подавляющем большинстве носили немецкие фамилии. Зигмунт Фрейд в годы первой мировой войны был ярым австро-венгерским шовинистом, люто ненавидевшим и русских, и французов, и англичан. Представьте себе его шок, когда ему пришлось удирать от нацистов из Вены в доселе ненавистный Лондон... Соответственно, после 2-й мировой войны евреи стали массами избавляться от немецких фамилий. Но если при царизме выкрест в обязательном порядке получал фамилию крестного отца, который обычно был полицейским или чиновником, то в СССР выбор новой фамилии был не ограничен. Поэтому, скажем, некий Гроссман становился "Большовым" или "Великановым", а Гольдберг мог стать "Золотовым" или даже на французистый манер "Ормонтом" (or+mont), как переименовался один коллега моей матери, живший в Ленинграде. В СССР, конечно, этому способствовала и кампания маразматика сталина "против безродного космополитизма", начатая им после того, как не оправдались его надежды на то, что Израиль будет просоветским, а не прозападным.

** Во-вторых - пример живучести феодальных сословных пережитков в Германии: титул мужа носит и жена. Поэтому к жёнам, скажем, адвоката Шульца и полковника Мюллера формально надо обращаться не просто "Frau Schulz" и "Frau Müller", а "Frau Rechtsanwalt Schulz" и " Frau Oberst Müller". Если в Советском Союзе ходил такой анекдот: "Может ли женщина быть подполковником? - Да, если её муж - полковник", то в Германии бывают случаи, когда неупоминание титула мужа при обращении к ней какая-нибудь вздорная баба может посчитать преднамеренным неуважением. Но времена меняются, и женщины теперь сами получают титулы. Вот мне интересно узнать, как надо было обращаться, например, к мужу Меркелихи: просто "Herr Merkel" или всё же "Herr Bundeskanzler Merkel"? (примечание behaviorist-socialist)

*** В-третьих, непереводимое на русский немецкое слово "Geschwister" означает "братья и сёстры в одной семье", независимо от их количества. В данном случае - "брат и сестра Шоль". Ганс и София Шоль организовали антифашистскую группу "Белая роза" в Мюнхенском университете и были казнены нацистами в 1943 году (примечание behaviorist-socialist)

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 13

"ДИНАМИКА КАПИТАЛИЗМА И ЭВОЛЮЦИОНИСТСКАЯ ЭКОНОМИКА

Гроссман отправил в Нью-Йорк к маю 1937 года длинный черновик своей статьи, первоначально запланированной к семидесятилетию «Капитала». Он оставался неопубликованным, в основном из-за того, что публикация номеров ZfS постоянно запаздывала, а потом и из-за оккупации Парижа нацистами. К 1939 году Хоркхеймер и особенно Адорно пришли к выводу, что марксистская политэкономия имеет значение не как инструмент анализа конкретных событий в капиталистическом обществе, а лишь как ироническая демонстрация его противоречий. Но в ноябре 1941 года Гроссман потребовал положить конец задержкам. Он пригрозил, что, если статья не будет опубликована к Рождеству, он опубликует её в виде книги на английском языке с предисловием, объясняющим, как институт два года саботировал публикацию. Одна версия этого исследования была, по меньшей мере частично, переведена, но в конце концов институт выпустил восемьдесят гектографированных экземпляров «Маркс, классическая политическая экономия и проблема динамики» («Динамика») на немецком языке, датированной 1941 годом.*

Публикация этой статьи была поручена Левенталю и ему приходилось нести на себе всю тяжесть возмущения Гроссмана отсрочкой её публикации. Он был невысокого мнения о «Динамике» и заявил Хоркхеймеру, что экономист (Гроссман) «совсем сумасшедший [Meschugge]» и «психопат». А в более поздней вспышке эмоций, противореча самому себе, он утверждал, что Гроссман «одержим манией преследования. Я думаю, мы должны отправить его на пенсию с 1 октября». Хоркхеймер считал Гроссмана «немного сумасшедшим», но его в Калифорнии это гораздо меньше занимало.

Как продолжение книги «Закон аккумуляции», представляя собой материал, который Гроссман ранее планировал для второго тома книги, «Динамика» конкретизировала и подтверждала фундаментальный вклад Маркса в понимание капиталистической экономики и его взаимоотношения с классической политэкономией. В этой статье обсуждались две взаимосвязанные проблемы. Во-первых - важность диалектики между потребительной и меновой стоимостью - та тема, которую игнорировали в предшествующей марксистской литературе и которая лежит в основе возрождения Гроссманом революционного элемента в экономической теории Маркса. Его анализ этого вопроса опирался на идеи, уже высказанные в его лекции 1919 года, в годы последующего преподавания и в публикациях о экономической теории Маркса и её месте в истории экономической мысли. Второй проблемой была концепция Маркса капитализма как динамической системы.

В начале этого исследования дан очерк четырех этапов, которые Маркс выделил в истории политической экономии и ее отношения к классовым конфликтам. Первая фаза классической политической экономии, вдохновленная борьбой зарождающейся промышленной буржуазии против старого феодального строя, выдвинула идеи, важные для понимания природы капитализма, особенно различие между производительным и непроизводительным трудом и трудовую теорию стоимости. Последующие три фазы - вульгарная политическая экономия, отошли от этих достижений, поскольку буржуазия получила участие в государственной власти и ей пришлось иметь дело с первыми рабочими организациями, а затем с серьезными конфликтами с рабочими. В частности, после 1848 г. тенденцией буржуазных политэкономов стало отступление к антитеоретическому описательству исторической школы и чисто субъективистской теории стоимости, которая с 1870-х гг. породила математизированную маржиналистскую экономику, которая и в 21-м веке все еще доминирует в преподавании.

Гроссман объяснил, что на самом деле Маркс не завершил систему Рикардо и не занимался социалистической критикой капитализма с использованием концепций Рикардо. Напротив, Маркс считал озабоченность классических экономистов законом стоимости - идеей о том, что товары обмениваются в соответствии с количеством воплощенного в них труда - как принятие мистифицированной внешней видимости капитализма, которое, сосредоточив внимание на меновой стоимости и рынке, игнорирует неравноправные отношения между рабочими и капиталистами в процессе производства. "Задача не в том, чтобы устранить мистифицирующий фактор и заменить его другой категорией, а в том, чтобы объяснить необходимую связь между ними и, следовательно, то, в чем именно обманчивость феномена ценности. Ведь реальность капитализма - это двойственная реальность, имеющая мистифицирующую и не мистифицирующую стороны, которые связаны в конкретное единство; и любая теория, отражающая эту реальность, также должна быть единством этих противоположностей».

В 1923 и 1924 годах Корш**, Лукач** и сам Гроссман видели фундаментальное достижение анализа Маркса в его способности объяснять и материальную реальность, и фетишизированную видимость капитализма, как для реальной логики аккумуляции капитала, так и для мистификаций буржуазной экономики. Одно из ключевых открытий Маркса, сделавших это возможным, заключалось в понимании процесса производства как единства процесса труда (создания потребительной стоимости) и процесса валоризации (создания стоимости и, тем самым, меновой стоимости). Маркс выявил различия между трудом и рабочей силой (как товаром), между потребительной и меновой сторонами процесса продажи рабочими своего труда, назвав это своим «решающим открытием» и основой своего понимания капиталистического способа производства.

В 1936 году Гроссман уже объяснял Хоркхеймеру, что Маркс хотел не завершить, а наоборот, произвести революцию в категориях классической политической экономии. Его открытие охватывает не только на выяснение двух сторон человеческого труда как потребительной и меновой стоимости, но и анализ двойственного характера товара, процесса производства, воспроизводства общественного капитала, самого капитала и его органического строения. В своей статье Гроссман указал, что понимание двоякой природы экономических явлений влечет за собой критику «предшествующей теории за рассмотрение ею только отдельных, изолированных секторов, вместо понимания конкретной совокупности экономических отношений». Более того, «критика Марксом категорий стоимости Рикардо и внесенные им изменения очень близки к критике и трансформации Марксом диалектики Гегеля».

В черновике «Динамики» сходство между подходом Гроссмана к марксистской экономике, вкладами Корша и Лукача в марксистскую философию**, а также возрождением Лениным марксистской политики было особенно очевидно. Все они вернулись к Марксу, диалектически определившему рабочий класс не только как объект исторического процесса, но и как его творческий субъект. Гроссман настаивал на том, что «в процессе труда труд принимает форму не инструмента, а "сам труд выступает как доминирующая деятельность"; здесь мир вещей не управляет трудом; напротив, все средства производства подчинены труду.»

В его лекции в Академии наук была уже изложена эта аргументация, которую он теперь расписал более подробно. Противоречие между аспектами потребительной и меновой стоимости товаров, когда эти товары принимают форму капитала, порождает «необходимость периодических кризисов на стадии простого воспроизводства». Это противоречие также подкрепляет главную мысль, которую он сделал в «Законе аккумуляции»:

«Будучи рассматриваемой в связи с представлением развития производительной силы труда в томе I, рассмотрение тенденции нормы прибыли к падению в томе III «Капитала» показывает, что Маркс тоже выводит эту категорию из двойственного характер труда, а именно как обратное движение массы потребительных стоимостей и (меновых) стоимостей как следствие увеличения производительной силы труда: чем богаче становится общество, тем больше развивается производительная сила труда, тем больше объем полезных предметов, которые могут быть изготовлены за данное рабочее время; однако в то же время стоимость этих предметов становится меньше. А поскольку развитие производительной силы труда означает, что постоянно растущая масса средств производства (MP) приводится в движение относительно постоянно уменьшающейся массой труда (L), то неоплаченная часть труда (прибавочная стоимость или прибыль) должна прогрессивно уменьшаться».

Классическая политическая экономия и ее политически корректные эпигоны вводили публику в заблуждение, потому что они смотрели лишь на стоимостную сторону экономической деятельности, игнорируя реальный трудовой процесс. А ведь «жизнь рабочего класса зависит от той массы потребительных стоимостей, которые можно купить на капитал», потому что для его выживания необходимо потребление определенных потребительных стоимостей (еды, одежды, жилья и т. д.). Как писал Маркс: «Отрицанием важности валового дохода, то есть объема производства и потребления - независимо от прироста [прибавочной] стоимости - и, следовательно, отрицая важность самой жизни, абстракция политической экономии дошла до небывалой гнусности». Но именно благодаря бегству от концепций, которые могут угрожать господствующим отношениям собственности, к психологии - т.е. субъективной теории стоимости - и потугам превратить экономику в якобы точную науку с помощью математики, политическая экономия достигла предельной абстрактности.

Второй основной темой в статье «Динамика», уже обозначенной в «Законе аккумуляции», был контраст между динамической природой экономической системы Маркса и статическим подходом современной маржиналистской экономики. Она была и остается одним из самых впечатляющих критических анализов методологической основы идей, излагаемых под названием экономики в большинстве университетов и в масс-медиях.

Гроссман объяснил, как и почему "политически корректная" математическая экономика просто не в состоянии охватить всю совокупность капиталистических общественных отношений. Как австрийская, так и неоклассическая школы разделяют маржиналистский предрассудок о том, что потребительский спрос является определяющим элементом и что экономика стремится достичь разумного равновесия. За их заклинаниями о равновесии скрывается «необходимость оправдать существующий социальный порядок как якобы «разумный», «саморегулирующийся» механизм, в контексте которого концепция «саморегулирования» используется для отвлечения внимания от реально господствующего хаоса уничтожения капитала, банкротств фирм и заводов, массовой безработицы, недостаточных капиталовложений, валютных кризисов и произвола в дележе богатств».

Маркс выяснил, что двойственная природа процесса производства порождает отнюдь не равновесие, а дисбалансы, и что это является ключевым в динамике капиталистической системы. Его подход с необходимостью включал в себя измерение времени (исключенное из господствующей теории): капитал авансируется как деньги - воплощение меновой стоимости, но должен быть последовательно преобразовываться в элементы производства, а затем в готовую продукцию. Периоды времени, в течение которых капитал в своем обороте принимает формы различной потребительной стоимости, влияют на норму прибыли.

В рамках этого процесса, утверждал Гроссман, ситуация равновесия будет возможна только при соблюдении целого ряда неправдоподобных условий. Меновая стоимость товаров и технологии их производства (как потребительных стоимостей) должны оставаться неизменными. Периоды оборачиваемости основного и оборотного капитала в разных отраслях должны быть одинаковыми, вопреки тому, что сроки службы разных товаров (в качестве потребительных стоимостей) разные. Трудности с соблюдением этих условий возникают уже при простом воспроизводстве, когда масштабы выпуска продукции не увеличиваются, даже ещё до того, как они усложнятся введением аккумуляции капитала.

Кроме того, существует проблема достижения одновременного равновесия в процессе валоризации и процессе труда. «Влияние господствующей теории означало», однако, «что марксистская литература также занималась проблемой равновесия - постольку, поскольку его условия указаны в «Tableau Economique» Маркса [его схемах воспроизводства в томе 2 «Капитала»] - причём исключительно в отношении стоимости (Каутский, Гильфердинг, Бауэр, Люксембург, Бухарин).»

А Маркс, напротив, настаивал на том, что в производстве должна существовать как техническая, так и стоимостная пропорциональность: стоимость средств потребления и стоимость средств производства не только должны производиться в правильных соотношениях, но и конкретные машины и сырье, используемое на разных стадиях производства, и конкретные товары, которые рабочие потребляют для поддержания жизнедеятельности, также должны производиться в правильных пропорциях. «Маркс показывает, что равновесие стоимости, которое отстаивают все статические теории и к которому якобы стремится экономика, может возникнуть только случайно и в исключительном случае. Это происходит потому, что технический процесс труда порождает сопротивление и барьеры объективного и стойкого характера, которые принципиально исключают установление такого равновесия».

Более подробно, чем в его раннем докладе о кризисах, Гроссман также объяснил, как механизм ценообразования в условиях крупномасштабного и концентрированного производства может усиливать экономическое неравновесие, поскольку фирмы конкурируют за долю рынка путём увеличения объема производства и использования новых технологий, даже вопреки падению спроса. Расширение производства и связанное с этим увеличение органического состава капитала еще больше снижают вероятность одновременного равновесия процессов валоризации и труда. Другие особенности капиталистического производства имеют такой же эффект. Обычно неравномерное развитие технологий производства в различных отраслях будет препятствовать пропорциональному росту всей экономики. Более того, материальные характеристики производства означают, что существует минимальная сумма аккумулированной (прибавочной) стоимости, которую необходимо инвестировать в конкретной отрасли. Например, прибавочная стоимость, аккумулированная за год, может быть достаточной для расширения швейной фабрики на дополнительное количество раскройных и швейных машин. Но сталелитейному заводу, возможно, придется аккумулировать её в течение нескольких лет, прежде чем он сможет инвестировать её в новую печь и сопутствующее оборудование.

Наконец, «равномерное пропорциональное расширение всех сфер производства основывается на скрытном допущении того, что спрос (потребление) также можно расширять равномерно и пропорционально». Этот тезис Гроссман разработал в ответ на критику Хеленой Бауэр «Закона аккумуляции». «Никто, зная, что два трактора достаточны для обработки всей его земли, не купит четыре просто потому, что их цена упала вдвое, поскольку спрос на тракторы - при прочих равных условиях - зависит не от их цены, а от размеров посевных площадей.»

«Все эти моменты», - делал вывод Гроссман, - «делают невозможным достижение единообразия движения технических и стоимостных аспектов (производства) и препятствуют той двойной пропорциональности развития аппарата производства как в стоимостном, так и в количественном выражении, которая постулируется экономической теорией как условие "равновесия" ... При таких обстоятельствах равновесие, то "правило'', которое предполагает политическая экономия, может, как таковое, возникнуть только случайно в рамках всеобщей неравномерности, как краткое преходящее мгновение посреди постоянного неравновесия.»

Хотя публикация этой производящей глубокое впечатление статьи Гроссмана погасила вспышку раздражения в его отношениях с институтом, она нисколько не уменьшила подспудной напряженности. Когда в апреле 1943 года Хоркхеймер в дружеском тоне написал ему о проекте института на тему борьбы с антисемитизмом в США, финансируемом консервативным американским еврейским комитетом (AJC), это не подействовало на Гроссмана. Поблагодарив Хоркхеймера за поздравление с днем рождения и бутылку виски, он ответил, что не знает, «интересует ли Вас этот еврейский проект лишь постольку, поскольку на нём можно будет заработать несколько тысяч долларов». В любом случае, «я глубоко убежден, что сейчас не время для теоретических исследований антисемитизма. Ныне время для быстрых политических действий со стороны евреев. Мы достаточно хорошо осведомлены о мотивах фашистской антисемитской агитации. Поэтому нужно и можно действовать. Если евреи этого не сделают, то никакой теоретический проект (даже самый лучший, какой можно вообразить) не поможет, и евреям придется ожидать много больших неприятностей».

Политическая враждебность была взаимной. Хоркхеймер, Поллок и Вейль забеспокоились о том, что издатель запланированного Гроссманом издания «Динамики» на английском может оказаться сторонником коммунизма. Это могло дискредитировать институт. Для Хоркхеймера теперь это значило больше, чем просто внешние условности на публику: за предыдущее десятилетие его осторожность преобразилась в стремление к аполитичной респектабельности, связанное с отвращением к левому активизму.

Очень большой, ранний набросок «Динамики» содержал обсуждение вопроса о том, была ли историзация экономики одним из оригинальных достижений Маркса. Но перед публикацией этот материал был удален. Он было расширено и развит далее в статье «The Evolutionist Revolt against Classical Economics - Мятеж эволюционистов против классической экономики», которую Хоркхеймер назвал «самым гнилым опусом». Как и «Динамика», это последнее исследование Гроссмана выявило оригинальность вклада Маркса в социальную теорию. Этим он бросил вызов двум ложным концепциям: что Маркс был первым, кто ввел историческую перспективу в экономику; и что это произошло благодаря влиянию Гегеля на Маркса. Большая часть этой статьи посвящена вопросу о том, «как динамическое или эволюционное мышление на самом деле вошло в сферу экономики».

Наиболее влиятельные работы классической политической экономии, в том числе работы Адама Смита и Рикардо, не осознавали, что экономическое развитие имеет форму последовательных способов производства. «Классики использовали рационалистический, а не генезисный подход к прошлому. Все предыдущие общества измерялись ими рационалистической меркой свободы торговли. Вот почему для них было только два идеальных состояния:«исходное положение вещей», существовавшее до грехопадения, и современное им буржуазное государство с более или менее свободной торговлей и конкуренцией».

Но как во Франции, так и в Англии были теоретики вне главного русла политической экономии, чьи взгляды были сформированы политическими революциями в Америке и Франции и промышленной революцией в Англии. Итак, «предмет нашего анализа - это направление мышления, которое возникло в социальных науках в последней трети восемнадцатого века и стало триумфальным в первой половине девятнадцатого века: концепция эволюции человеческого общества по последовательности ступеней, каждая из которых выше предыдущей».

В этом исследовании элегантно интегрированы материалы из трудов шести политэкономов, а перевод на английский, за который Гроссман заплатил 120 долларов, был очень четким.

«Очевидно, - на основе своего обзора делал вывод Гроссман, - что к тому времени, когда Карл Маркс (1818-83) начал свою работу в сороковых годах прошлого века, и применение эволюционных концепций к экономическим учреждениям, и формулировка доктрины, что экономические системы историчны по своему характеру, были в основном завершены. Сам Маркс неоднократно указывал на это, хотя ему предстояло завершить и заострить этот анализ».

Эволюционистские предшественники Маркса были способны «к обобщению эмпирически и индуктивно построенных серий отдельных наблюдений». Это было аналогично методу исторической школы, в рамках которой Гроссман скрыл марксистские основы своего исследования торговой политики Австрии. Но, «в отличие от дискредитированной школы Рошера, который заменил теоретические законы бездумным хронологическим нагромождением непроанализированного описательного материала, [Ричард] Джонс считал своей задачей проверять и исправлять преобладающие теории на основе фактического исторического развития и формулировать конкретный опыт в новые теоретические воззрения и категории».

В отличие от более ранних эволюционистов, Маркс разделял диалектическую концепцию Гегеля о развитии культурного целого, совокупности современного буржуазного общества в качестве объекта своего анализа: «Каждый настоящий момент содержит как прошлое, которое привело к нему логически и исторически, так и элементы дальнейшего развития в будущем»; поэтому «чтобы понять вещи, необходимо брать их генетически, в их последовательных преобразованиях, и, таким образом, раскрывать их сущность, их как «представление» (Begriff)». Маркс, подобно Сисмонди и Джонсу, рассматривал развитие как «объективный процесс истории, в котором каждый исторический период или социальная структура отмечен характерными объективными тенденциями», в то время как для Гегеля суть развития заключалась в «прогрессе человеческого сознания идеи свободы.» Не используя этих выражений, Гроссман поэтому делал различие между материализмом политэкономов-эволюционистов и идеализмом Гегеля.

«Приписывая Марксу первенство применения эволюционного мышления в экономике, критики вымарали и тот оригинальный вклад, который Маркс действительно внес в наше понимание истории, и характерные различия между Марксом и его предшественниками». Согласно Гроссману, частью этого вклада было изложение того, как происходят переходы между экономическими системами. Это имело ряд аспектов.

Одним из них была демонстрация того, как старый способ производства порождает силы, ведущие к замене его самого: «Новые, более высокие производственные отношения никогда не появляются до тех пор, пока материальные условия их существования не созреют в утробе старого общества». «Впервые в истории идей мы обнаруживаем теорию, которая оригинальным образом сочетает в себе оригиналным способом эволюционные и революционные элементы, образующие многозначительное целое». Революция становится необходимой, потому что правовые отношения собственности и политическая власть не изменяются с той же скоростью, что и производительные силы; всё «подчинено закону неравномерности развития».

Другой оригинальной чертой теории Маркса была его демонстрация того, что капитализм неизбежно испытывает тенденцию к краху. Это Гроссман отождествлял со своим собственным (и Марксовым) объяснением экономических кризисов. Повторяя ленинистский анализ в «Законе аккумуляции» и статьях в словаре Эльстера, он утверждал, что «ни одна экономическая система, сколь бы ослабленной она ни была, не рушится сама по себе автоматически. Её необходимо «низвергнуть»... «Историческая необходимость» не действует автоматически, а требует активного участия рабочего класса в историческом процессе... Главный результат учения Маркса - выяснение исторической роли пролетариата как носителя преобразующего принципа и созидателя социалистического общества... Меняя исторический объект, субъект изменяется сам. Таким образом, научение рабочего класса его исторической миссии должно должно быть достигнуто теориями, привнесенными извне, а путём повседневной практики классовой борьбы».

* * *

Почти четыре десятилетия ранее, будучи молодым революционным лидером, Гроссман также подчеркивал центральную роль классовой борьбы как для формирования сознания рабочего класса, так и для революции. Но теперь он использовал уже особо четкую лукаче-гегельянскую терминологию. В своей диалектической концепции истории Маркс «следует за Гегелем, для которого история имеет как объективное, так и субъективное значение - истории человеческой деятельности (historiа rerum gestarum) и самой человеческой деятельности (res gestas)»**.

Гроссман изменил некоторые аспекты своей статьи в свете замечаний, которые Хоркхеймер прислал ему, но не основные тезисы или выводы. Его трактовка Гегеля вскоре получила высокую оценку анонимного рецензента в одном из первых выпусков «Политики» Дуайта Макдональда. В 1945 году ученый в Колумбийском университете рекомендовал эту статью как «отличное обсуждение» подхода Маркса к истории. Этот «самый гнилой опус» дважды переиздавался в начале 1990-х годов в сборниках, посвященных мысли Маркса и экономике Ричарда Джонса." (Продолжение следует)

---

* Переведена мною на русский и выложена на этом блоге. Начало здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2021/09/grossman-marx-classic-national-economy.html , конец здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2021/10/grossman-marx-classic-national-economy_15.html (примечание behaviorist-socialist).

** Я лично отнюдь не в восторге от "марксистской философии", то есть гегельянской диалектической белиберды у Маркса и всех марксистов. Почему? - Об этом и о других сомнительных особенностях марксизма - в следующей записи, смотри выше (примечание behaviorist-socialist).

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 12

"Итак, Гроссман - преданный и активный сотрудник института (IfS), горящий желанием вносить свой вклад в его деятельность, «очень надеялся снова оказаться в кругу старых франкфуртских друзей». Но ответные чувства Хоркхеймера, высказанные им Адорно в начале 1937 года, не были столь теплыми: «Тем не менее мы всегда относились к нему (Гроссману), как к чужаку».

14 октября 1937 года Гроссман прибыл в Нью-Йорк и быстро подготовил тезисы для цикла семинаров института по монополистическому капитализму. Его наблюдения основывались на положениях «Закона аккумуляции» о первостепенном значении уменьшения соотношения между массой прибыли и аккумулированного капитала, которое принуждает к инвестициям за границей. Если скорость аккумуляции будет сохраняться, то все меньшая часть и в перспективе сокращающаяся масса прибавочной стоимости будет доступна для потребления капиталистами, которые поэтому стремятся поддерживать свой жизненный уровень за счет сокращения заработной платы и, следовательно, обострения классовой борьбы. Более низкие нормы прибыли от заемного капитала приводят к финансовым кризисам для стран-заемщиков и сокращению массы долга путём девальвации валюты*.

Те же условия приводят к большей централизации и концентрации капитала, поскольку разные секторы экономики пытаются добиться более высоких цен и прибыльности за счет своих клиентов. Таможенные барьеры и отказ от золотого стандарта, вызванные стремлением стран снизить цены на свою продукцию путём девальвации и регулирования валюты, являются средствами международной конкуренции, которая разделяет мировой рынок на отдельные территории. Девальвации также снижают уровень реальной заработной платы в странах с сильными профсоюзами. Капитализм переходит от фазы роста к фазе спада, когда меньшинство собственников получает прибыли за счет повышения доли неиспользуемых мощностей в промышленности, уничтожения большого количества товаров и капитала, ограничения сельскохозяйственного производства и лишения масс безработных минимальных средств существования.**

Впечатления от семинара, института в Нью-Йорке и самого города рассеяли все сомнения, которые Гроссман мог иметь относительно того, чтобы остаться в Америке. Но поскольку он въехал в США по туристической визе, ему надо было снова выехать, чтобы вернуться на постоянное жительство. В апреле 1938 года он отправился в круиз в Гавану, ожидая, что ему удастся очень быстро пройти бюрократические формальности, связанные с получением иммиграционной визы.

Но неожиданно дело застопорилось. Проблема была в том, что Гроссман, в отличие от других сотрудников института, имел не немецкий, а польский паспорт. Пришлось телеграфировать в Варшаву относительно номера визы. Поначалу Гроссман ходил купаться и осматривать достопримечательности, ожидая решения этой проблемы. «Тропические фрукты и фантастически красивые цвета моря. Здесь можно понять яркие цвета Гогена. Чарующее великолепие природы». «Кубинские женщины исключительно красивы совершенством своих тел и походки». Он также сообщил своим коллегам в Нью-Йорке впечатления об экономической и культурной зависимости Кубы от США, низком уровне жизни и связанных с этим масштабах проституции, а также, на основании большого количества испаноязычных газет, журналов и книг, об оживленности интеллектуальной жизни на Кубе.

Однако формальности с визой всё не улаживались. К тому же, поскольку Гроссман не занимался преподаванием последние два года, иммиграционные правила не признавали его статус профессора. Он бежал от расизма нацистов в Германии, но расизм правящего класса США - в форме Закона об иммиграции Джонсона-Лоджа - не пускал его в страну уже на другой стороне Атлантики. Осознав перспективу задержки на несколько недель, он впал в депрессию и, вдобавок к этому, страдал от солнечных ожогов. По соседству не было садов с деревьями, под которыми он мог бы читать: «Да, пальмы очень красивы, но от них нет ни тени, ни влажности воздуха». Энтузиазм Гроссмана по отношению к своей работе, новым впечатлениям и жизни всегда перемежался со склонностью к унынию. В письмах к Левенталю, которому он доверял больше, чем Хоркхеймеру, он сознавался в периодах депрессии, вызванных известиями о поражении восстания рабочих в Вене в начале 1934 года; неопределенностью обстановки позднее в том же году; затем проблемами с поиском жилья и дождливым лондонским климатом в 1936 году.

Члены института оказали практическую помощь и моральную поддержку своему коллеге, попавшему в затруднительное положение при получении визы. Хоркхеймер дал ему совет идти на приём к консулу с бодрым видом, вести себя с учтивостью польского дворянина, «что вообще типично для вас», и ни в коем случае не обнаруживать свою «депрессию». Когда через три недели виза наконец-то была выдана, Поллок послал поздравительную телеграмму от «Хоркхеймера и других».

Вернувшись 10 мая в Нью-Йорк, Гроссман в итоге поселился в трехкомнатной квартире по адресу 64/521 West 111 Street, в одном километре от института, находившегося по адресу 429 West 117th, Колумбийского университета и Центрального парка. Не имея кабинета в институте, он работал дома и держал там свою библиотеку. Менее чем через месяц после своего возвращения в США он подал первую заявку на получение гражданства, хотя так никогда и не попытался натурализоваться. Эльза Хамм, молодая немецкий эмигрантка, с которой он был дружен в Нью-Йорке, вспоминала его как очень одинокого человека, с глубоким пониманием классического искусства восемнадцатого и девятнадцатого веков и интересом к серьезной музыке. Она обнаружила, что он был очень знающим и его было интересно слушать, однако он особо не давал возможностей для дискуссий, потому что был чрезвычайно самоуверен и очень тщеславен: на книжных полках по стенам комнаты, в которой он принимал гостей, стояли книги, которые он написал, в роскошных пергаментных переплетах. Он «не мог допустить того, чтобы его носки не гармонировали с гардинами». Но Гроссман был при этом великодушен и добр, терпелив и внимателен, помогая ей устроиться в США.

С помощью Гроссмана один из его самых близких и старых друзей также присоединился к нему в Нью-Йорке. После аннексии Австрии нацистской Германией его двоюродный брат, практикующий врач и социал-демократ Оскар Курц был арестован просто потому, что был евреем. Как и многие другие австрийские евреи, он покинул страну вскоре после освобождения.

Доминирующие в институте (IfS) теоретические воззрения, то есть взгляды Хоркхеймера, все еще продолжали изменяться, когда Гроссман поселился в Нью-Йорке. Это имело важные последствия для их отношений. С конца 1920-х годов работы Хоркхеймера были посвящены критике современной философии с марксистской точки зрения, и, как уже отмечено, Гроссман высоко ценил эту работу. Но в важном эссе 1937 года «Традиционная и критическая теория» директор института отделил диалектическую мысль от рабочего класса и его миссии.

В течение следующих трех лет взгляды Хоркхеймера становились все более консервативными. Он отказался от исторического материализма и идеи, что рабочий класс может освободить общество. Теодор Адорно стал его ближайшим сотрудником. Их совместная работа была пессимистичной, афористичной и враждебной марксистскому проекту освобождения человечества сознательной классовой борьбой. Более того, они полностью отказались от просветительского служения делу научного понимания мира. Когда Хоркхеймер переселился из Нью-Йорка в Лос-Анджелес в апреле 1941 года, он бросил не только административные обязанности, перепорученные Поллоку, но и большую часть того, что осталось от его прежних политических обязательств.

В Нью-Йорке Гроссман был и до отъезда Хоркхеймера далек от того внутреннего кружка сотрудников института, которые симпатизировали взглядам его директора. Тем не менее, поначалу его работа как экономиста-марксиста считалась важной для IfS. Список книг, написание которых сотрудники института должны были завершить в период с середины 1938 по 1940 год, включал второй том работы Гроссмана по теории кризисов, в котором доказывалось, что даже в статичной экономике неравномерная скорость замещения основного капитала является фактором, приводящим к возникновению кризисов.*** Но после того, как Гроссман включил многие результаты, запланированные для второго тома, в статью о взаимоотношении Маркса и его предшественников, с 1939 года он в основном работал над различными проектами, в том числе над исследованием о происхождении современной науки и книгой о социальной структуре общества в тринадцатом и четырнадцатом веках и о возникновении буржуазного общества.

Международное признание Гроссмана по-прежнему было активом для института, в сравнении с ограниченным общественным признанием других его сотрудников. Его работы были переведены на японский, чешский и, благодаря усилиям югославских марксистов, сербскохорватский язык. Полагая, что он бедствовал после бегства из нацистской Германии, товарищи в Белграде даже предложили присылать Гроссману ежемесячную финансовую помощь. Испанские марксисты также установили с ним контакт в 1933 году. Осведомленность о его работе в области марксистской теории распространилась также и в США, отчасти потому, что он и другие политически левые немецкие ученые жили теперь там. В 1939 году один университетский ученый в статье о трактовке Марксом среднего класса попытался применить объяснение Гроссманом метода, использованного в «Капитале», не понимая его полностью.

Два влиятельных и широко распространенных в США обзора марксистской экономики были гораздо более важными для привлечения внимания к его работе. Пусть не будучи убежден его трактовкой экономических кризисов, Уильям Блейк, его личный друг с 1942 г., отозвался о Гроссмане как «истинном ученом и экономисте и глубоком исследователе Маркса» в своей книге 1939 года «Элементы марксистской экономической теории и ее критика». Блейк поддержал объяснение Гроссманом структуры «Капитала». Книга «Теория развития капитализма» Пола Суизи также была посвящена этим вопросам, а также трактовке Гроссманом империализма.

В конце 1930-х годов отношения с Хоркхеймером и другими членами института оставались приятными, и Гроссман с удовольствием участвовал в совместной деятельности. Он также нашел новых друзей и знакомых в Нью-Йорке. Между 1938 и 1940 годами в городе жил немецкий философ и сторонник коммунистов Эрнст Блох, который, как и Гроссман, был связан с кругами немецких коммунистических интеллектуалов-эмигрантов, количество которых увеличилось после победы нацистов над Францией в 1940 году. Гроссман оказывал помощь, среди прочих, Эдгару Цильзелю - молодому австрийскому историку науки. Одним из развлечений Гроссмана было приглашать коллег и знакомых на "чайные вечера" в своей квартире. Другим развлечением была фотография. Однако он признавался профессиональному фотографу Лотте Якоби, работы которой он покупал и с которой переписывался, что его успехи были далеко не такими художественно успешными, как ее.

Гроссман питал особо теплые чувства к семье Лео Левенталя, особенно к его сыну Даниэлю, и помогал ему коллекционировать почтовые марки. Даже очутившись в ловушке в Гаване, Гроссман отправил ему «несколько советских и кубинских марок, которые я получил здесь от русского товарища». Позже, в ответ на беспокойство Левенталя по поводу того, что некоторые марки на самом деле были куплены в подарок его сыну, Гроссман ответил: «Что касается марок для Даниэля, вы ошибаетесь. Я говорю неправду часто и с удовольствием. Но когда я говорю правду, мне никто не верит".

Гроссман до конца 1941 года проводил в своей квартире занятия с небольшими группами студентов, связанных с Колумбийским университетом, но оставался активным сотрудником IfS. В период с 1938 по 1942 год он написал девять рецензий на книги для журнала института, довёл до блеска длинную статью о сути новаторства Маркса, а также изучал и другие темы. Одной из рецензий было его резюме статей Маркса и Энгельса о гражданской войне в США. Две касались вопросов истории науки. Шесть были связаны с теорией кризисов. В них он выражал последовательно марксистскую точку зрения, чего нельзя сказать о многих других статьях журнала, посвященных экономическим вопросам.

Эта марксистская точка зрения была очевидна в переписке Гроссмана с коллегами из его поездки на северо-восток США. Он не только отправлял открытки, но и сообщал о результатах исследований, как и во время своих поездок в Испанию и на Кубу. Помимо упоминания верховой езды, гребли и опять-таки солнечных ожогов, он сообщил из северной части штата Нью-Йорк в августе 1938 года о своем посещении исторических руин форта Тикондерога - места сражений во время англо-французской войны и американской революции. «К сожалению, в музее не хранятся скальпы, снятые индейцами с французов, за которые они получали деньги от англичан! А жаль, они были бы прекрасной иллюстрацией исторической морали и добродетели!»

(...)

Теоретические, политические и финансовые проблемы в конце концов наложились друг на друга, создав напряженность в отношениях между Гроссманом и его коллегами по институту. Хоркхеймера, Вейля, Поллока и Левенталя можно рассматривать как традиционных интеллектуалов, наименее ценных с точки зрения идеологии рабочего класса, которые хотя и были временно увлечены марксизмом в результате потрясений в конце Первой мировой войны, но не имели опыта организованного рабочего движения. Теодор Адорно, будучи моложе, имел еще более абстрактные представления о марксизме. До конца 1930-х годов их марксистские публикации были малоизвестны. В этом отношении их безвозвратные интеллектуальные вложения в марксизм были относительно малы. После (сталинской) контрреволюции в России и побед нацистов они отошли от материалистического мировоззрения. «В 1940-х годах Хоркхеймер и Адорно отошли от марксистской теоретической традиции», которая была еще видна в их ранней фазе критической теории, и сосредоточились на «всемирно-исторической драме активного противоборства рода человеческого с природой». Лео Левенталь позже вспоминал: «Мы чувствовали, что не мы предали революцию, а скорее, что революция предала нас».

А Гроссман совсем иначе отреагировал на поражение русской революции и немецкого рабочего движения. Интеллектуал рабочего класса в раннем возрасте, он получил международное признание за свой вклад в марксистскую теорию, несмотря на широко распространенную критику его трактовки экономических кризисов. Опыт нескольких периодов наступления и отступления в классовой борьбе помог ему справиться с ужасными поражениями 1930-х годов. Генрик Гроссман продолжал защищать революцию рабочего класса, даже если его позиция была искажена иллюзиями относительно Советского Союза. Он сохранил тесную связь между приверженностью к самостоятельному освобождению рабочего класса и своим вкладом в марксистскую экономику и теорию кризисов. В то время как франкфуртская школа Хоркхеймера отказалась от исторического материализма и веры в способность рабочего класса освободить человечество, Гроссман тешил себя иллюзией, что они (истмат и эта вера) совместимы со сталинизмом, и надеялся убедить коммунистов в правильности своих взглядов на экономику.

Растущие интеллектуальные разногласия между Гроссманом и Хоркхеймером и его окружением усугублялись финансовым положением института. Впечатляющие активы IfS пережили не только (Великую) депрессию, но и эмиграцию в отличном состоянии; Лукач называл институт «Abyss Grand Hotel - Гранд-отелем Пропасть». Гроссман получил в 1935 и 1936 годах подарочные новогодние бонусы сверх своей обычной зарплаты. Его доход в 1940 году составлял 2 857 долларов, что более чем вдвое превышало средний уровень дохода служащих. Но стратегия инвестиций института, сформулированная Поллоком, натолкнулась на трудности в конце 1930-х годов. Проблемы совпали с спадом в экономике США в 1938 году, который, согласно теории организованного капитализма Поллока, не должен был произойти.

Кризис финансов института требовал сокращения штатов. Будучи директором, Хоркхеймер по-прежнему действовал согласно убеждению, что наивысшей задачей IfS было обеспечение его собственного благополучия и, следовательно, способности теоретизировать. То, что Хоркхеймер и Поллок прибегли к преднамеренной дезинформации и тактике «разделяй и властвуй», вызвало стресс и неуверенность у сотрудников института. «Многие сотрудники были в недоумении и неуверенности из-за делавшихся более или менее по секрету намеков о надвигающемся финансовом крахе Института, а также из-за неясностей при сокращении их зарплат».

Не уцелели и те, кто проявлял непоколебимую личную преданность руководству института. «После разговора с Поллоком в сентябре 1941 года Левенталь расплакался из-за того, что Поллок столь недружелюбно рассказал ему о том, что его ждёт в будущем, а Адорно был очень обеспокоен тем, что все это висело в воздухе в течение нескольких месяцев».

Сталин и Риббентроп в Кремле

-

Подписание пакта Молотова-Риббентропа

Пакт Гитлера-Сталина (пакт Молотова-Риббентропа) и начало Второй мировой войны побудили Хоркхеймера выступить с более открытой и общей критикой Советского Союза как авторитарного государства. Хотя внешняя политика Сталина в этот период оттолкнула большое количество членов Коммунистической партии и сочувствующих, она не изменила отношения Гроссмана к России. Он принял этот пакт, раздел Польши между Германией и Россией и оккупацию Сталиным стран Прибалтики и (части) Финляндии как маневры, необходимые для сохранения Советского Союза. Тем самым разверзлась громадная политическая пропасть между Гроссманом и кружком Хоркхеймера, который был потрясен этим поворотом советской внешней политики. А Гроссман оспаривал не только их критику сталинизма, но и их все более и более консервативные взгляды.

Когда в начале 1941 года в фонд Рокфеллера (институтом) было направлено предложение проекта «Культурные аспекты национал-социализма», то Гроссман должен был стать в нем не основным участником, а только «советником по экономической истории, статистике и экономике для всех разделов, где могут возникнуть такие проблемы». Это оттирание на обочину было одним из факторов, которые вызвали поворот в его отношениях с институтом. Гроссман был рассержен и этим, и тем, что его зарплата была урезана на 16 процентов. Он обвинил Поллока в целом ряде обид и в противодействии его переезду из Лондона в Нью-Йорк. На праздновании дня рождения Гроссмана 14 апреля 1941 г. между этими двумя экономистами вспыхнул конфликт - «инцидент на 60-летие». Учитывая повадки Поллока, это вполне могло быть преднамеренной провокацией, чтобы вынудить Гроссмана к отказу от продолжения его сотрудничества в институте. Но Гроссман был ветераном интриг в PPSD (Польской социал-демократической партии), более изощренных, чем эта, и которые плели гораздо более опытные и умелые интриганы. Хоркхеймеру и Поллоку не смогли бы так легко вычеркнуть его из платежной ведомости IfS. Он отошел от большей части форм сотрудничества с институтом, но не уволился."(Продолжение следует)

---

* Именно для того, чтобы страны-должники не могли облегчить инфляцией своей валюты бремя долговых платежей, глобальные ростовщики-кровопийцы - сатанинский Запад и МВФ - выдают займы только в долларах или иной "твёрдой валюте" (примечание behaviorist-socialist).

** Вся "зеленая" псевдоэкологическая демагогия и ложь о мнимом глобальном потеплении - всё это массированно субсидируется мультимиллиардерами именно как инструмент глобальной деиндустриализации, от которой они ожидают восстановления валоризации (прибыльности) своих гигантских мёртвых капиталов благодаря неизбежному из-за пропагандируемого ими "нулевого выброса СО₂ в атмосферу" безумному росту цен на энергию и, следовательно, товары первой необходимости, включая продукты питания. Поэтому я должен совершенно серьёзно заявить, что все "зелёные экологи" вроде образцово-показательной дурочки Греты Тунберг - круглые идиоты и самоубийцы, у которых в башках не мозги, а дерьмо (примечание behaviorist-socialist).

*** Опять-таки должен подчеркнуть, что события нашей позорнейшей реакционной эпохи варварской реставрации капитализма неопровержимо свидетельствуют, что прогресс человечества далее невозможен при сохранении не только капитализма, но и вообще каких-либо товарно-денежных отношений (примечание behaviorist-socialist).

.