БАРО "АЛЬТЕРНАТИВА" - 4

Итак, с помощью Рудольфа Баро мы выяснили, что согласно гегельянской логике Маркса и Энгельса социалистическая революция якобы невозможна в "недоразвитых капитализмом" странах вроде России и Китая, а капитализм и даже колониализм - это якобы прогрессивные, хорошие явления, потому что дрессируют народы вкалывать на эксплуататоров и даже чужеземных захватчиков, не задавая "глупых" вопросов о том, справедливо и гуманно ли это. Если строго следовать этой дерьмовой "логике", то придётся признать, что нигде и никогда в мире никто не был ближе к социализму, чем население древнего Египта, из поколения в поколение надрывавшееся на строительстве гигантских гробниц - пирамид для "своих" властителей - фараонов:

Однако история сообщает совершенно иные результаты такой сверхэксплуатации. После каждого очередного триумфа пирамидостроительного прогресса это занятие до смерти надоедало народу, и Египет попадал под власть очередных чужеземных захватчиков, вожди которых не придумывали ничего умнее, чем снова занять египтян привычным делом - строительством пирамид для себя любимых. Они основывали новую династию фараонов и история Египта шла по новому кругу к очередному завоеванию и смене династии. Кстати, приученных к усердному труду китайцев тоже периодически завоёвывали варвары, девиз которых был: "Дураков работа любит". Среди прочих это были монголо-татары, маньчжуры, англичане, приучившие китайцев ишачить за опиум, дающий на время забвение их каторжного существования, и японцы, устроившие в Китае настоящий геноцид (см. например книгу "The Rape of Nanking" by Iris Chang:

Бурлаки в Китае

В следующем отрывке Рудольф Баро повествует о том, как работы Маркса были воплощены в "реально существовавшем социализме". Все приводимые автором цитаты Маркса, Энгельса и Ленина я перевожу без сверки с официальным текстом на русском и с указанием места в собраниях сочинений Маркса и Энгельса (MEW) и Ленина (LW) на немецком языке, изданных в ГДР. В большинстве случаев я не перевожу на русский, а лишь заключаю в кавычки многократно повторяемое в тексте волшебное гегельянское словечко «Aufheben». Мои краткие примечания в тексте - (в скобках курсивом).

*  *  *

Рудольф Баро:

"Если мы теперь подумаем о реально существующем социализме с его культивированием социального неравенства, которое намного больше, чем одни различия в денежных доходах; с дальнейшим существованием наемного труда, товарного производства и денег; с его рационализацией старого разделения труда; с ее квазицерковной семейной и сексуальной политикой; с его штатом чиновников, постоянной армией и полицией, которые ответственны только перед начальством; со своими государственными корпорациями для регламентации и опеки населения; со сдвоенной громоздкой государственной машиной - государственно-партийным аппаратом; с его изоляцией людей в государственных границах - то ее несовместимость со взглядами Маркса и Энгельса станет очевидной.

Повторим еще раз: апологеты этих порядков правы, если сводят их к самым разнообразным историческим необходимостям и случайностям, объективным и субъективным факторам. Они не созданы по чьему-то произволу и поэтому в целом требуют не оправдания или извинений, а скорее правдивого описания и анализа. Полемический тон этой критики в строгом смысле слова вызван лишь тем лицемерием, с которым эти порядки выдают за социализм, и как следовало ожидать, подразумевают их как нечто вечное и естественное. Наши официальные идеологи просто не хотят и даже не могут сказать, чем отдаленный коммунизм должен принципиально отличаться от существующих у нас порядков. Им известна лишь одна перспектива – постоянно «возрастающая роль» их партии и государственной машины. В их рассуждениях есть специфическая диалектика, согласно которой именно в этом и состоит прогресс в направлении коммунизма. Чтобы их идеологически вывести на чистую воду, необходимо принципиально противостоять любой попытке подогнать существующий порядок под категории Маркса и Энгельса об отмене частной собственности и коммунизме.

Именно при сравнении с Марксом наш реально существующий социализм вызвал восклицание католического еретика и гуманиста Тейяра де Шардена, что это «кристалл, а не живая клетка. Это муравейник вместо братства. А вместо желанного внезапного пробуждения сознания - механизация, источником которой», похоже, «неизбежно является тоталитаризм» («Человек в космосе», стр. 296). Конечно, взгляд Тейяра на перспективы человечества слишком общий, слишком глобальный для описания конкретно-исторического, чтобы можно было понять тот реальный процесс, который может вызвать такое впечатление. Он абсолютизирует тенденцию, которая никоим образом не является доминирующей на поле боя, делая её предубеждением, которое он разделяет с другими, вплоть до некоего Сальвадора де Мадариаги. Но сам Тейяр вовсе не профессиональный антикоммунист, и цель его заявления – не крестовый поход, а призыв. И прежде всего он выражает то, что вызывает инстинктивное отвращение к нашей системе глубоко в среде рабочих масс западных промышленно развитых стран, без чего антикоммунистические манипуляции потеряли бы большую часть своей эффективности. Насколько неоправданно подозрение, что эта наша система не обещает им никакого реального прогресса к свободе, а всего лишь иную зависимость, чем зависимость от капитала? Нет ли таких измерений человеческого существования, в которых новая зависимость была бы более тяжкой, чем старая, именно потому, что она не «Aufheben» достижения буржуазной эпохи? Тейяр де Шарден после процитированного отрывка продолжил с тяжелым предчувствием и, по сути, с большим пониманием: «Разве современный принцип тоталитаризма не потому столь чудовищен, что он, вероятно, является карикатурой на великолепную идею и очень близок к истине?» Там, где была идея, чтобы общество отобрало власть у государства, мы натолкнулись на отчаянные старания интегрировать все живое общество в кристаллическую структуру государства. Огосударствление вместо социализации, что означает: социализация в тотально отчужденной форме.

Однако эта характеристика, которую наша система неизбежно получает в рамках подхода Маркса и Энгельса, логически подразумевает историческую реальность и плодотворность той самой концепции обобществления и той идеи Коммуны, в противном случае она остается догматической и созерцательной. Во Франции начинания Коммуны, поскольку они были направлены на экономику и политику в национальном масштабе, не были реализованы на практике из-за победы версальцев (контрреволюционеров). В России революция, чтобы спасти себя, была вынуждена преступить рамки советской демократии. (Кстати, возможно, что (революционный) Париж продержался бы гораздо дольше, если бы бланкистско-«большевистская» диктатура была подготовлена на более широкой основе.) Только в Югославии система Советов на кооперативной основе является частью практики. Однако именно там впервые в критическом обобщении выразился другой принцип, объективно противостоящий «вечным принципам Коммуны» - «государственничество», принцип бюрократически-централистской диктатуры. И в этом отношении Стоянович, конечно, правильно видит, что слишком часто именно «анархолиберализм», а не коммунизм, выступает там против «государственничества» внутри коллективов предприятий, которое, следовательно, выражает реальную внутреннюю социальную структуру этих кооперативов. Национализм там, по-видимому, представляет собой просто суммирование и интеграцию этой тенденции на более высоком уровне.

В то время как Союз коммунистов Югославии все еще мужественно и терпеливо идет своим узким путём, государственный монополизм торжествует в обоих европейских блоках (ЕС-НАТО и СЭВ-Варшавского Договора). Именно таково направление, в котором они кажутся параллельными друг другу, несмотря на всю противоположность их происхождения и оформления.

На Западе, с одной стороны, частная собственность настолько подчинена регулирующим государственным монополистическим структурам, что вторая волна организованного рабочего (нет, лицемерного мелкобуржуазно-интеллигентского) движения сейчас начинает «марш по (занятию) учреждений» и при этом сталкивается с первой. Кажется все менее возможным просто сломать государственную машину, причем не из-за того, что она такая крепкая. Напротив, в странах реально существующего социализма государственная машина в решающий период играла преимущественно созидательную роль. Сталинский аппарат был «организатором экономики» и «воспитателем культурности», причем в больших масштабах.

Наибольшее значение для современного марксизма имеет понимание того, почему такая перспектива не проистекает из теории Маркса и Энгельса, хотя они с ней вновь и вновь практически боролись и объективно участвовали в ней как организаторы рабочего движения. Здесь мы сталкиваемся с примечательной иронией истории, задокументированной самим Марксом. Против того самого Маркса, который обобщил принципы Коммуны и решительно отверг «многие недоразумения» того, что даже она могла бы привести к «новой форме классового господства» (MEW, т. 17, стр. 433), Бакунин выступил в 1873 г. своей книгой «Государственность и анархия» с серьёзным обвинением, что он, Маркс, и есть воплощенный пророк государственнического социализма. Бакунин прошел мимо (работы Маркса) «Гражданская война во Франции». Главным образом он написал о своем опыте общения с Марксом в связи с неудачей борьбы анархистов за главенство в Первом Интернационале (Маркс предпочёл по-интригански угробить 1-й Интернационал, переведя его руководящие органы подальше от Европы - в США, чем отдать их большинству - анархистам) и о своих впечатлениях от немецкой социал-демократии, которую он со всеми ее ошибками отождествлял с Марксом и Энгельсом. Напротив, Маркс столь дотошно аргументировал против него его же цитатами, что они в рукописи, изданной теперь в Собрании сочинений Маркса и Энгельса (MEW), занимают более сорока страниц мелким шрифтом, хотя ему пришлось переводить их с только что усвоенного им русского языка. В это время он, конечно, уже разделался с анархистской программой Бакунина во всех отношениях, тем более, что она сводилась к идее, что революционное движение, которое должно осуществить эгалитарное и свободное от господства идеальное состояние общества, уже в самом классовом обществе должно функционировать так, как если бы оно было достигнуто, т. е. к древней банальности абсолютного метафизического тождества цели и средств. (Это откровенно схоластическое ложное истолкование анархизма Бакунина). Так вот, в 1873 году оказалось, что он еще не прекратил свою анархистскую критику марксизма. И в наше время мы можем, не веря своим глазам, прочитать у самого Маркса цитаты о том, что Бакунин хотел видеть в марксистской теории и практике (MEW, т. 18, стр. 603, 625, 628, 635 и след.)

Бакунин видел в ней «деспотизм правящего меньшинства, тем более опасный, что он прикидывается выражением так называемой воли народа». «Но это меньшинство, говорят марксисты» (Маркс переспрашивает: Где?), «будет состоять из рабочих. Да, позвольте заметить, из бывших рабочих, тех, что как только они станут депутатами или правителями народа, перестанут быть рабочими и будут взирать свысока на всех трудящихся с высоты государственной власти; они будут не представителями народа, а представителями самих себя и своих претензий править народом».  Это «интеллигентное и потому привилегированное меньшинство» будет управлять «так, как если бы оно понимало реальные интересы народа лучше, чем сам народ». Для оправдания таких претензий оно будет злоупотреблять термином «научный социализм». Так называемое народное государство Вильгельма Либкнехта, которое он (Бакунин) приписывал Марксу, будет не чем иным, как «очень деспотическим правлением над народными массами со стороны новой и очень немногочисленной аристократии настоящих или мнимых ученых. Народ - не учёные, и это значит, что он будет полностью освобожден от управленческих забот о правительстве, управляющие полностью загонят его в хлев. «Поскольку наука не всем доступна, то всем будут руководить немногие», поэтому «на следующий день революции обязательно будет основана новая общественная организация, причём не путем свободного объединения народных организаций, общин, административных округов, областей снизу вверх.., а диктаторской властью этого учёного меньшинства». В Германии «немецкие рабочие слепо подчиняются своим вождям, в то время как вожди, организаторы немецкой социал-демократической партии, ведут их не к свободе и не к международному братству, а под ярмо всегерманского государства», которое они воспроизводили в себе самих. То, чего Энгельс не подозревал в 1895 году, Бакунин почти физически предчувствовал в 1873 году: «поход» (на войну) немецкой социал-демократии в 1914 году.

Но Маркс, увидя «правительство ученых» Бакунина, воскликнул: «Quelle rêverie!» – «Что за фантазия!» Он это сделал, хотя Бакунин фантазировал по этому поводу ещё конкретнее: Они, марксисты, после того, как народ отдаст всю власть в их руки, учредят «единственный государственный банк, сосредоточив в своих руках всё торгово-промышленное, сельское и даже научное производство, и они разделят всю массу народа на две армии: промышленную и сельскохозяйственную под непосредственным командованием государственных инженеров, образующих новое привилегированное сословие учёных и политиков». Последнее выражение поразительно точно. Вероятно, нужно было быть анархистом и русским, чтобы за авторитетом Маркса и его учением в 1873 году увидеть тень Сталина. Маркс не видел этой тени, не мог и не хотел ее видеть.

Значит, те элементы, из которых Бакунин сконструировал (свои предсказания), конечно, содержатся в марксизме или, вернее, отражены в нем, поскольку они представляют собой реальности, мимо которых Маркс ни в коем случае не проходил. Противоречие между умственным и физическим трудом должно было выразиться как противоречие между наукой и рабочим классом. Это учитывало требование Маркса об объединении философии с пролетариатом, стоящее в начале всей концепции марксистской партии и назначение которого не устарело и по сей день. Так как борьба за освобождение может быть предпринята только в реально данных условиях и так как эти условия в основе своей характеризуются разделением труда, исключающим массу производителей из интеллектуальной культуры, то в партии-освободительнице должно содержаться противоречие между революционной интеллигенцией и рабочим классом. Все то систематическое усердие, с которым у нас выворачивают наизнанку сокровищницу цитат о партии и классе да сознании и стихийности, чтобы доказать заранее заданную гармонию, здесь совершенно не при чём. На самом деле это в лучшем случае показывает, что эту задачу Маркс и Ленин поставили правильно. Но настоящая цель, для которой делается это жонглирование, состоит не в том, чтобы защитить Ленина от каких-либо ложных интерпретаций, а в том, чтобы с помощью бумаги, которая всё стерпит, прикрыть трещину, разделяющую новое общество на начальствующих и подчиненных. Чего Маркс не предвидел, так это того ставшего теперь скандальным факта, что с объединением философии с пролетариатом и социализма (как науки) с рабочим движением после революции произойдёт то же, что в своё время произошло с третьим сословием, из которого вышла буржуазия и захватила власть. Против «ненаучного» понимания народом характера господства при новом порядке заведомо не помогли никакие старые цитаты.

Но что помешало Марксу серьезно рассмотреть возможность такого развития событий? Почему он считал, что буржуазный аргумент, что коммунизм распространит деспотизм фабричной системы с отдельного предприятия на масштабы всего общества, заслуживает лишь иронического отрицания? (А ведь оба - Маркс и Энгельс - признавали технологическую неизбежность по существу авторитарного управления в современном производственном процессе и за его пределами!) Здесь мне хочется обсудить не их психологию, а скорее гегельянскую традицию, и прежде всего  всемирно-историческую гегемонию Европы в 19 веке. Гегельянская традиция и почти неизбежный европоцентризм, вероятно, виновны в том, что Маркс слишком односторонне сосредоточил свое внимание на капиталистической частной собственности и смотрел через эти очки на весь предшествующий и будущий исторический процесс.

Что касается проблемы современного государства, Маркс с самого начала имел предрассудки после решающего момента своего разрыва с (философией) Гегеля. Этот разрыв состоял в том, чтобы сперва обратить гегельянское соотношение между государством и обществом, в которых государство было их высшим, «действительным», рациональным существованием, и показать, что государство - лишь политическое выражение реальной общественной жизни с его взаимным противодействием тенденций (классовых) интересов. На следующем этапе он раскрывал с точки зрения экономики и производственных отношений реальную структуру и динамику буржуазного общества. Если запоздалый прусский абсолютизм по меньшей мере подтверждал видимость независимости государства от общества, то в классовой борьбе во Франции, последовавшей за 1789 годом, буржуазное государство все более откровенно сводилось к голому орудию принуждения в дополнение к исходно экономически функционирующей капиталистической эксплуатации. Как я объяснил ранее, оно обречено стоять и падать вместе с ней. Послереволюционное буржуазное государство никогда не доказало свою функцию как организатора производства, и сама идея такой функции полностью противоречила сути конкурентного капитализма, весь способ производства которого основывался на частной инициативе капиталистов. Везде, где эта система выходила за свои пределы в результате своих собственных спонтанно (возникших) последствий, Маркс видел перспективу социалистического обобществления.

Эта теоретическая конструкция проявила такую живучесть, что многие марксистские наблюдатели нынешнего государственного монополизма на Западе до сих пор довольствуются указанием на то, что всё, что произошло после перехода к монополизму, представляет собой лишь ещё более совершенную подготовку к этому обобществлению. В принципе таким образом можно избегать изучения всех этих явлений с их собственной сутью. Мол, все они давно объяснены, с тем лишь небольшим изъяном, что теоретически сто раз доказанные последствия не реализуются. Этот упрёк, конечно, в адрес не Маркса, а мышления эпохи после Ленина.

Теперь перейдем к другому элементу гегельянской традиции, который Маркс, в отличие от только что рассмотренного, перенял в сущности положительным образом. Это - методологическая гипотеза единства логического и исторического, которую Маркс, естественно, принял с необходимыми критическими соображениями, но развитие следствий которой во многом шло независимо от такого общего обособления. В первую очередь она действует повсюду, где Маркс сразу показывает гениально схваченные исторические тенденции аподиктического (необходимостного) размаха до завершения, поскольку то, что кажется завершенным логически, вскоре должно быть завершено исторически. То, что при этом он пренебрегал количественным фактором, привело, как это пришлось признать позднему Энгельсу, к качественно неправильной оценке, с одной стороны, зрелости производительных сил для победоносной пролетарской революции, а с другой стороны и капиталистических производственных отношений в целом. Мы окажем непростительную медвежью услугу экономической теории Маркса, если не сделаем «ревизионистских» выводов из ужасной производительности «позднего капитализма» в США, Японии и Западной Европе. (Здесь Баро, следуя интеллектуальной моде того времени, ошибочно отрицает пределы и тупиковость капиталистического способа производства вследствие закона падения нормы прибыли, действие которого уже невозможно отрицать теперь, в обстановке хронической многолетней депрессии глобального капитализма.) Маркс был бы первым, кто поправил себя, чтобы лучше обосновать революционную практику.

Еще более важным следствием, связанным с методологическим принципом единства логического и исторического, является переоценка или абсолютизация бесспорно огромной роли капиталистической частной собственности. То, что я имею в виду, лучше всего можно увидеть в сужении понятия отчуждения в ходе научного развития Маркса. В «Немецкой идеологии» 1845/46 года отчуждение, «эта саморегламентация общественной активности, эта консолидация нашего собственного продукта в материальную власть над нами, которая выходит из-под нашего контроля, противоречит нашим ожиданиям, перечеркивает наши расчеты», и еще выступает как «один из основных моментов исторического развития на сегодняшний день» (MEW, т. 3, с. 33). Было бы совершенно абсурдно, например, исключить из понятия отчуждения пирамиды, в которые древняя династия фараонов вложила почти весь прибавочный труд нескольких поколений населения Египта, чтобы продолжить свои властные привилегии в загробном мире. Маркс и Энгельс прямо после цитируемого места продолжают: «Именно из этого противоречия частного и общественного интереса общественный интерес как государство обретает самостоятельную форму, отдельную от реальных индивидуальных и коллективных интересов... как иллюзорную общность». (MEW, Том 3, стр. 33). Исторически государство наряду с религией является наиболее всеобъемлющим феноменом отчуждения, то есть имеющим наибольшую протяженность во времени. Пирамиды не основаны на эксплуатации при помощи частной собственности, равно как и монументы сталинизма, начиная с мавзолея, в который положили Ленина, мумифицированного как фараон. Если в «Капитале» Маркса понятие отчуждения употребляется только в связи с отношением капитала к наемному труду, то, как показала вся дискуссия в Коммуне, это означает лишь то, что проблема государства была вынесена за рамки критики политической экономии. Прежде всего Маркс вообще исходил из представления о том, что капиталистическая частная собственность, т. е. капиталистическое отчуждение, содержит в себе все прежнее отчуждение, которое было ею «aufgehoben». В «Очерке критики политической экономии» он прямо называл капиталистические отношения «крайней формой отчуждения» и интерпретировал их как необходимую точку перехода, которая уже содержала в себе распад всех примитивных, т.е. докапиталистических порядков (Grundrisse, стр. 414  и след.).

В знаменитом разделе «Формы, предшествующие капиталистическому производству» (Grundrisse, стр. 375 и след.) он проанализировал всё развитие от распада первобытной общинной собственности до порога первоначального накопления с именно этим результатом, т. е. он показал логическо-историческую последовательность стадий процесса отделения производителей от всех их материальных условий производства. И в этом подразумевалось предположение, что каждый более высокий уровень, даже если кажется, что он не всегда конкретно возникает из более низкого, всегда содержит результаты предыдущего. С этой точки зрения «Aufheben» капиталистической частной собственности, этой квинтэссенции всего предыдущего прогресса и всего предыдущего отчуждения, в едином процессе должно разрешить заодно и все старые исторические противоречия. Только при этом условии имеет силу ранний тезис из «Экономико-философских рукописей», согласно которому коммунизм есть «полное, сознательное и во всем богатстве предыдущего развития возвращение человека к самому себе» и является «решением загадки истории» (Kleine ökonomische Schriften, Berlin 1955, стр. 127).

Так что надо констатировать, что эта концепция, конечно, лишь формально основана на традиции гегельянства, тем более что не одни лишь бывшие гегельянцы подвержены искушению абстракции вплоть до абсолютизации. Ведь то, что здесь абсолютизируется - это на самом деле историческая роль Европы, особенно в XIX веке. По мере созревания европейских производительных сил Маркс также переоценивал экстенсивное расширение и интенсивное функционирование мирового капиталистического рынка. И из этого, а также из теоретических соображений об узловой линии последовательных производственных отношений возникла капиталистическая перспектива всего остального мира, которую уже не нужно особенно подчеркивать, поскольку ей не предшествовала пролетарская революция в наиболее передовых европейских странах.

В действительности даже здесь, в Европе, исторически старейшие слои угнетения и социального неравенства не были настолько полностью уничтожены более высокими формациями, как это предполагает логическое развитие. Идея «Aufhebung» частной собственности оказывается перегруженной, если мы включим в нее преодоление условий, которые в конечном счете не основаны на частной собственности и никогда не были ею полностью поглощены, даже в Европе.

Речь идет о следующих трех исторических «пережитках», которые изначально были и поныне остаются характерными для обществ, в которых частная собственность не стала господствующим производственным отношением:
– Эксплуатация и угнетение женщин во всей связанной с этим патриархальной семейной структуре, т.е. господство мужчины, главы дома (в патриархальном родовом обществе и в докапиталистических условиях обычно и над другими зависимыми членами семьи).
– Владычество города (временами крепости и замка) над деревней, которая прибавочным трудом своего населения должна была спабжать его провиантом и предметами роскоши.
– Эксплуатация и угнетение ремесленников (тех, кто вынужден выполнять преимущественно физическую, рутинную работу по приказанию) работниками умственного труда (выполняющими преимущественно интеллектуальную, творческую, планмровочную и управленческую работу).

В этих трех явлениях, которые марксизм всегда рассматривал как экономические условия, уже присутствовали основные элементы общественного разделения труда и государства, причём ещё за целую эпоху до того, как на сцену истории вышла частная собственность на средства производства или как условия труда. Уничтожение частной собственности, с одной стороны, и преодоление разделения труда и государства, с другой, теперь возможно разделены целой эпохой даже после капитализма. По крайней мере, так обстоит дело в странах реально существующего социализма.

Поэтому для программы действий прогрессивных сил, как только будут вчерне созданы материальные предпосылки социализма, возникают два вопроса:
1. Что должно произойти, чтобы ликвидировать общие устои всей культуры патриархального господства на их материальной и экономической основе?
2. Как могут общества, индустриальная цивилизация которых не основана или лишь частично основана на «Aufhebung» капиталистической частной собственности, обрести положительные культурные и организационные достижения буржуазной эпохи?

Первый вопрос касается прежде всего необходимых изменений в социальной структуре процесса труда и познания. Второй касается, в частности, беспрепятственного развития человеческой личности и институционализации политической демократии, которая будет иметь важное значение в течение длительного времени в обществе, освобожденном от частной собственности.

Но для того, чтобы иметь возможность ответить на них, недостаточно просто осознать неприменимость коммунистических категорий к существующим у нас условиям, как бы ни была необходима эта отрицательная деятельность. Более важно осмыслить то новое поле битвы, на котором мы находимся, с точки зрения его собственного возникновения, его собственных законов. Если реально существующий социализм не есть «Aufhebung» капиталистической частной собственности, то что же он представляет собой по своей внутренней сущности? Однако нам должно быть ясно, что мы не можем начинать исследование этой эпохальной проблемы в таких странах, как ГДР или Чехословакия, которые являются нетипичными именно потому, что они уже были капиталистически индустриализированными. Ключ к этому лежит в Азии, частично в том прошлом, которое простирается в прошлое дальше, чем наше европейское прошлое. И затем, конечно же, в прошлом России и в советском настоящем. (Это - схоластическая гегельянская чепуха вроде того, как при Хрущеве остряки к обычному тогда совету на заднем борте грузовиков: "НЕ УВЕРЕН - НЕ ОБГОНЯЙ" приписывали слово "АМЕРИКУ". Независимо от причин сам по себе факт одновременной индустриализации Китая и деиндустриализации обломков Советского Союза показывает полную несостоятельность марксистской и вообще гегельянской схоластики "закономерностей исторического развития". Ключ к экономическому и социальному прогрессу, а особенно к социализму - в понимании науки о поведении - радикального бихевиоризма (оперантного анализа поведения) и в толковом применении бихевиористской технологии социальной инженерии. Продолжение следует).

.

БАРО "АЛЬТЕРНАТИВА" - 3

Итак, мы подходим к вопросу о том, может ли такая агитация побудить народ к усердной работе, и если нет, то что для этого нужно. Затем выясняется, что Маркс и Энгельс были вовсе не "государственниками" в сталинском стиле, а наоборот, теми, кого сталинисты ругают как "анархистов":

В этом отрывке я не могу удержаться от сатирического отношения к гегельянству Маркса, Энгельса (и Баро), делающему их "социализм" утопическим. Поэтому я в большинстве случаев не перевожу, а заключаю в кавычки многократно повторяемое в тексте волшебное гегельянское словечко «Aufheben». Мои краткие примечания в тексте - (в скобках курсивом).

*  *  *

 Рудольф Баро:

"В восточных деспотиях, в античном рабовладельческом строе и в европейском феодализме прибавочный продукт отбирался у производителей для непосредственного потребления эксплуататорами и для образования сокровищ, обеспечивающих их власть и влияние. Трудящиеся, еще не отделенные от средств производства и условий труда, могли, за исключением стихийных бедствий и войн, (сами) обеспечивать свои жизненные потребности и производили прибавочный продукт лишь пропорционально тому внеэкономическому насилию, которое господа могли оказывать, не ставя под угрозу своё господство. В этих обстоятельствах прибавочный продукт увеличивается очень медленно, и доминирует действие тенденции, как и во многих странах «третьего мира» сегодня, превращения любого увеличения производительности и каждого увеличения количества продовольствия в рост населения. Но капитал гонится не за увеличением потребительной стоимости, не за прибавочным продуктом как таковым; он гонится за прибавочной стоимостью. Маркс показал, что капиталист под угрозой банкротства вынужден увеличивать свой капитал и, если необходимо, даже ограничивать своё потребление, чтобы выжить в конкуренции. Наемный рабочий, с другой стороны, может удовлетворить свои жизненные потребности, только создав столько прибавочной стоимости, сколько позволяет «нормальный рабочий день» при данной производительности. Поскольку первоначальное накопление (капитала) лишило его всех средств производства, то в противном случае он обречен на голодную смерть. Таким образом, капитал вынуждает (зависящих от) него рабочих, этот новый тип жертв эксплуатации, производить прибавочный труд в неограниченном объеме, потому что при этой системе производительность (нет, интенсивность!) труда растет гораздо быстрее, чем заработная плата, которая определяется прожиточным минимумом.

Маркс пишет (об этом) так: «Великая историческая роль капитала состоит в том, что он создал этот прибавочный труд... и его историческая цель будет достигнута, как только, с одной стороны, потребности разовьются до такой степени, что сам прибавочный труд превысит тот, что необходим даже для всеобщего потребления, вытекающего из самих индивидуальных потребностей, а с другой стороны, всеобщее трудолюбие выработается как всеобщая черта новых поколений, выработанная строгой дисциплиной капитала, через которую прошли предыдующие поколения» (Grundrisse, Берлин 1953, стр. 231).

Другими словами: поскольку работа сверх того, что непосредственно необходимо, не в человеческой «природе», то потребовались поколения капиталистического принуждения к труду, чтобы создать тип производителя, создать человеческую производительную силу, без которой вообще невозможен коммунизм в изобилии (материальных благ). Буржуазное общество могло позволить себе свои политические достижения, свои гражданские свободы и демократию, которые Маркс также считал достойными «Aufheben» (!!! - см. предыдущий отрывок), именно потому, что принуждение к трудовой дисциплине было экономическим.

Напротив, согласно Марксу просто невозможно объяснить, как докапиталистическая страна может провести индустриализацию без наемного труда и внеэкономического принуждения. Должно существовать (принуждение) либо экономическое, либо внеэкономическое (Grundrisse, Berlin, 1953, стр. 232). Упразднение там капиталистической частной собственности означает применение террора (или бесконечные муки недоразвитости, пока не возникнет стабильная диктатура), и сама проблема тогда заключается в ее (диктатуры) производительной функции. «Морально» эта диктатура оправданна, в чем Маркс соглашался с Рикардо, когда писал: «В чем его обвиняют, так это в том, что, наплевав на народ, он, рассматривая капиталистическое производство, думает лишь о развитии производительных сил - каких бы жертв человеческими жизнями и капитальными ценностями это ни стоило - именно это важно у него. Развитие производительных сил общественного  труда есть историческая задача и оправдание капитала» (MEW, т. 25, с. 269).

(Итак, согласно Марксу просто невозможно объяснить, почему социалистические революции 20-го века произошли не в "передовых капиталистических", а в "отсталых" странах вроде России, Китая и т.п. В ответе на этот вопрос надо следовать не марксистским утопическим фантазиям, а фактам и науке о поведении - радикальному бихевиоризму проф. Б.Ф. Скиннера. Утопизм Маркса, Энгельса и Баро - в загипнотизированности гегельянством и мнимой "прогрессивностью" капитализма, искусственно создающего у потребителей "потребности", в которых реально нет ни малейшей потребности (например, часами пялить глаза на мельтешение ерунды на дисплее "айфона"). А если говорить совершенно серьёзно, то утопизм марксизма - в уповании на то, что отчуждение людей друг от друга капитализмом, превращающим их в психопатов - индивидуалистов, эгоистов, жлобов, трясущихся над каждой копейкой и лишенных малейшего доверия к окружающим, и что он якобы "подготавливает их к социализму". Как раз наоборот, привычки буржуазного образа жизни делают их врагами социализма, двуногим скотом, наименее всего подходящим для общественных отношений социализма - солидарности, гуманности и взаимопомощи. Капитализм - это анти-общество, в котором улыбки видишь не на угрюмых лицах прохожих, а лишь на рекламных плакатах! При этом не надо забывать того, что не только капитализм, но и произвол государственной власти делает людей неспособными к социалистическим межличностным отношениям. Пропасть недоверия и взаимного отчуждения между людьми, вырытая террором и разгулом доносительства при сталинщине в СССР и самосудными расправами "культурной революции" при Мао, истреблявшем коммунистов как своих политических конкурентов в Китае, были теми событиями, которые подготовили народы этих стран к нынешней реставрации капитализма.)

Производительность при революционной диктатуре может быть измерена только по созданию современных производительных сил, причем эти современные производительные силы требуют прежде всего не техники, а дисциплинированных людей, желающих работать. ("Дисциплинированные" немцы в "прогрессивной цивилизованной" Германии почти поголовно стали в 1933 году заклятыми врагами социализма - гитлеровскими фашистами.) Китаю, например, повезло в том, что его население, даже при прежнем азиатском способе производства, было вынуждено заниматься трудоемким сельским хозяйством, которое, с другой стороны, не допускало крепостного права: это чрезвычайно благоприятное условие для его некапиталистического пути развития к социализму из-за традиционного отношения к работе. (Китайцам в этом повезло воистину как утопленникам. Напомню об устроенном самодуром Мао "великом скачке", который привёл к массовому голоду и гибели десятков миллионов этих трудяг. Логика у Маркса (и Баро), типично по-немецки "бетонная" и... неправильная, не принимающая в расчёт того железного факта, установленного радикальным бихевиоризмом, что добровольное поведение под действием положительного подкрепления несравненно эффективнее во всех отношениях, чем поведение под действием запретов и принуждения! Наука о поведении - радикальный бихевиоризм - утверждает, что социализм не построишь палочной дисциплиной, и к этому вопросу я в дальнейшем буду неоднократно возвращаться.)

Конечно, Маркс не думал измерять развитие производительной силы людей просто количеством накопляемого богатства. Его намерением было «Aufheben» всю систему производства, весь способ производства. В этом смысле он выделил три положительных (!?) «главных факта капиталистического производства»:
1. «Концентрация средств производства в немногих руках, в результате чего они перестают выступать в качестве собственности непосредственных рабочих и, с другой стороны, превращаются в общественный производственный потенциал» (MEW, т. 25, с. 276). В форме акционерного общества и монополии он видел самую непосредственную подготовку социализма.
2. Организация самого труда, как общественного: благодаря совместному и разделенному труду (внутри завода) и соединению труда с естествознанием. С обеих сторон капиталистический способ производства упраздняет труд частника, хотя и в противоположных формах.
3. Создание мирового рынка (MEW, т. 25, стр. 277).

Все это можно суммировать как общий знаменатель обобществления (нет, отчуждения!!!) производительных сил, хотя и незавершенного в мировом масштабе (в этом отношении Маркс обязательно включал колониализм в свою положительную (!!!) оценку капитализма). На этом фоне, по Марксу, «Aufheben» частной собственности охватывает следующие систематически взаимосвязанные процессы:
1. Непосредственное обобществление средств производства и условий труда, т.е. ранее сконцентрированный в капитале прошлый, овеществленный труд. Экспроприация капиталистов немедленно лишает все это богатство его стоимостной формы и сводит его к потребительной стоимости. Поэтому это тождественно уничтожению товарного производства и денег, в которых нашло концентрированное выражение отчуждение производителя от продуктов его деятельности. (Деньги - это универсальный положительный подкрепитель экономически продуктивного поведения при  капитализме. Для бихевиориста очевидно, что деньги должны быть заменены при социализме другими положительными оперантными подкрепителями, нацеленными на стимулирование не индивидуализма и алчности, а солидарности и благожелательности в отношении окружающих.)  (Если рабочие добьются этого, исчезновение наемного труда станет само собой разумеющимся; рабочая сила потеряет свою товарную форму в акте овладения средствами производства. Пока действует принцип потребления по труду, чеки могут показывать сумму выполненной работы, но это не деньги: они не обращаются. Вся экономика тогда превращается в экономику времени, но это связано с единственной целью коммунистического производства: всесторонне развитым, свободным человеком, который в естественном, стимулирующем общении с окружающими активно и продуктивно удовлетворяет свои потребности и радуется жизни.)
2. Отмена старого разделения труда, т.е. кабального принуждения личности к ограниченному частичному труду. Здесь важны две вещи: во-первых, преодоление традиционных социальных контрастов (неравенства) между мужчиной и женщиной, городом и деревней, физическим и умственным трудом, которые закреплены во всей структуре прежних производительных сил и производственных отношений. Во-вторых, преодоление технического разделения труда внутри завода, в пределах необходимых процессов труда, путем «Aufheben» современного естествознания в производстве, управляемом научной работой. (Здесь Маркс исходил из того, что интеграция наук преодолеет и специализацию личности, так что выполнение конкретных, заведомо специализированных задач не исключает всесторонней работоспособности, а, скорее, предполагает ее. (А как??? ;-) ) Уменьшение необходимых затрат времени на материальное воспроизводство входит в эти представления, как и идея, по-прежнему ненавистная всем "высококвалифицированным" социалистическим обывателям, что каждому придется принимать участие в выполнении неизбежного остатка тяжелой, презираемой и тупой работы.
3. Присвоение средств производства ассоциированными производителями разрушает наиболее острое, политическое выражение старого разделения труда и классового господства - государственную машину, государственный аппарат, и «Aufheben» необходимые социальные функции, узурпированные государством, от чего вместо господства над людьми будет не-политическое администрирование вещей, которое будет обязанностью не назначенных чиновников, а избранных делегатов, которые постоянно несут ответственность и в любое время могут быть эффективно смещены.
4. Капиталистический мировой рынок будет окончательно упразднен благодаря победившему пролетариату наиболее передовых стран в наднациональном объединении человечества, которое будет использовать мировые ресурсы в духе солидарности и братства (что первоначально включает в себя помощь исторически отсталым народам), чтобы передать ее будущим поколениям планету в улучшенном виде.
Таков коммунизм Маркса (по-гегельянски утопический и ходульный, в противоположность его действительно научному анализу политэкономии капитализма). Люди, преследующие все эти четыре цели, или, будем скромнее: которые, по меньшей мере, убеждены в их необходимости и осуществимости, могут называть себя коммунистами в понимании Марксом. В большинстве стран «реально существующего социализма» их надо искать днём с фонарем, и особенно среди учёных идеологов вы обычно обнаружите в личных беседах лишь ироническую ухмылку по поводу таких «иллюзий», как «Aufheben» разделения труда и уничтожение отношений власти и государства. У нас якобы «совершенно другие проблемы», и они критикуют разве что убожество рецептов бюрократических «реформ».

Коммунизм Маркса действительно содержит утопические элементы. Маркс принципиально и постоянно переоценивал зрелость предпосылок коммунизма и упускал из виду неизбежные промежуточные этапы. Он не предвидел того, что на пути всеобщего освобождения человечества возникнет новое препятствие в виде опутывающего весь мир гордиева узла бюрократизации и неравенства в развитии, что сейчас, конечно, еще больше усугубляется остатками капиталистической частной собственности, которые все еще не «aufgehoben». Но это означает лишь то, что теперь уже недостаточно быть «марксистом» в традиционном понимании. Это значит, что мы должны перенести дошедшее до нас наследие Маркса - наиболее развитую теорию и метод науки (??? - нет, мёртвой схоластики) об обществе, в свою очередь «Aufheben» в современном коммунизме.

Однако необходимой предпосылкой этого является выяснение коренного различия между проектом Маркса и реально существующим социализмом. В центре его лежат материальные условия коммунизма, характера труда и последствий разделения труда. Я хочу в этой первой главе обратиться к наиболее очевидному аспекту этого различия - отражению материальных структур в сфере государства. Как только будет завершены экспроприация капиталистов и защита от их попыток реставрации, перед производителями встанет положительная задача - создать всеобщее управление всем процессом производства, а следовательно, и распределением его результатов. Для Маркса эта задача не имела абсолютно ничего общего с вопросом о диктатуре (т.е. в некотором смысле, «внешней политике» рабочих против буржуазии). Но теперь именно это оказалось главной нерешенной проблемой промышленно развитых стран. Мало кто сегодня может даже представить себе, как общество могло бы избавиться от государственной машины. Это действительно так, хотя уже давно практически оказалось, что это огромная разница - управляют ли сами ассоциированные трудящиеся своим процессом производства или им (мнимо? на самом деле?) «в их интересах» распоряжаются другие. Колосс, называющий себя партией и правительством в нашем реально существующем социализме, «представляет» мнимую свободную ассоциацию точно так же, как государство представляло общество во всех предыдущих цивилизациях.

Между коммунизмом Маркса и реально существующим (существовавшим) социализмом в советском блоке нет другой столь же разительной теоретической противоположности, как в отношении характера государства. Еще раз заявляя, что это - утверждение, а не обвинение, я покажу, что в наших странах существует государственная машина наподобие той, которую Маркс хотел сломать революцией, чтобы не дать ей воскреснуть - ни в какой бы то ни было форме и ни под каким бы то ни было предлогом. Для Маркса-диалектика было само собой разумеющимся, что форма машины, с помощью которой буржуазия осуществляет свое господство, неотделима от ее содержания, так что ни в коем случае не может быть и речи о том, чтобы разогнать старые толпы чиновников, переименовать органы власти и укомплектовать их новыми кадрами. Нет, уже в «Немецкой идеологии» (MEW, т. 3, стр. 77) утверждалось, что пролетарии «находятся... в прямом противоречии с той формой, которую члены общества до сих пор придавали своей общности - как государство, и должны уничтожить государство, чтобы утвердить себя как личности». Это потому, что цель - господство и угнетение - пронизывала всю конструкцию этой машины, которую невозможно превратить в инструмент освобождения. Поэтому ее место немедленно должна была занять Коммуна, или, если хотите: государство-Коммуна. Именно немедленно, а не раньше, чем настанет совершенный коммунизм! Все, что можно прочесть о государстве-коммуне у Маркса и Энгельса, относится к переходу к социализму, к первой фазе коммунизма. В самом деле, вот заключительное заявление Энгельса в 1881 году: «Посмотрите на Парижскую Коммуну. Это была диктатура пролетариата» (MEW, т. 17, стр. 625). Именно так должно начаться новое общество, как это продемонстрируют следующие, по необходимости подробные цитаты.

Свою характеристику этой наконец найденной «политической формы социального освобождения» Маркс начал в первой версии «Гражданской войны во Франции» с описания ее противоположности — централизованной государственной машины, «которая своими вездесущими и сложными военными, бюрократическими, идеологическими и судебными органами, подобно удаву, сдавливает жизненные силы буржуазного общества» (MEW, т. 17, p. 538). Она начала свой путь, когда абсолютизм от имени ещё лишь возникающего буржуазного общества «заменил пеструю (партийную) анархию междоусобицы сил средневековья регламентированным планом государственной власти с систематическим и иерархическим разделением функций» (MEW , т. 17, стр. 539). Буржуазная революция во Франции оказалась «вынужденной развивать дальше то, что начала абсолютная монархия - распространить над реальным обществом централизацию и организацию государственной власти, количество ее инструментов, ее независимость и ее сверхъестественный произвол, тот произвол, который фактически захватил место средневекового сверхъестественного царствия небесного с его святыми. Всякий второстепенный индивидуальный интерес, возникший из отношений социальных групп, был отделен от общества как такового... и ему был противопоставлен формальный государственный интерес, которым управляют государственные жрецы с четко определенными иерархическими функциями» (MEW, т. 17, стр. 539). Наполеон, Реставрация, Июльская монархия лишь продолжили это дело, усовершенствовали государственную машину «вместо того, чтобы сбросить этот сковывающий кошмар», и добавили как «вторую эксплуатацию народа к прямой экономической эксплуатации» (MEW, т. 17, с. 539 и след.). Вторая Империя, которую свергла Коммуна, была максимально проституированной формой государственного произвола, которая претендовала быть «господином, а не слугой общества» (MEW, т. 17, стр. 542).

«Но эта единая форма классового господства рухнула, сделав исполнительную власть, машину государственного управления, громадным и единственным объектом нападения революции» (MEW, т. 17, стр. 543). Коммуна «приступает к освобождению труда - своей великой цели - с того, что, с одной стороны, упраздняет непроизводительную и вредную деятельность государственных паразитов, устраняет причины, по которым огромная доля национального продукта приносится в жертву для насыщения чудовища государства, тем что она, напротив, осуществляет реальную местную и общенациональную административную работу за заработную плату рабочих. Поэтому она начинает с огромной экономии средств, с экономической реформы, а также с политических преобразований» (MEW, т. 17, стр. 546). «Коммуна была революцией против государства как такового, против этого противоестественного порождения общества», против «этой гнусной машины классового господства» (MEW, т. 17, стр. 547). Маркс указывал, что рабочие не имеют ничего общего с проповедниками - вроде Конта - «иерархии во всех областях человеческой деятельности, даже в области науки» (MEW, т. 17, стр. 555). А о Мадзини он говорил: «Для него государство, которое он создал в своем воображении, есть все, а общество, которое и есть реальность, — ничто. Чем скорее народ отвернется от такого человека, тем лучше» (MEW, т. 17, стр. 639). А ведь государство, которого хотел Мадзини, было республикой!

Маркс ценил Коммуну за «устранение иллюзии, что управление и политическое руководство якобы являются таинством, трансцендентными функциями, которые можно доверить только в руки касты образованных - государственных паразитов, высокооплачиваемых подхалимов и бездельников на высших должностях, тем, кто отбирают образованных людей из масс и устраивают их на нижних ступенях иерархии против самих себя» (MEW, т. 17, стр. 544). И чтобы его заведомо не поняли неправильно, например, подобострастными государственно-набожными немцами, Маркс продолжал: «Уничтожение государственной иерархии вообще и замена высокомерных повелителей народа служащими, которых можно сместить в любой момент, с заменой псевдоответственности на реальную ответственностью, поскольку они постоянно работают под общественным контролем» (MEW, т. 17, стр. 544). По этому поводу Энгельс объяснял, что ввиду того, что государственные органы всегда действуют в своих собственных интересах, рабочий класс должен остерегаться «своих депутатов и чиновников». Для этого он использовал в (Парижской) Коммуне «два безошибочных средства»: «Во-первых, она замещала все должности - административные, судейские, преподавательские - путем выборов всеобщим голосованием заинтересованных и с отзывом в любое время теми же заинтересованными. А во-вторых, все должности, высокие и низкие, она оплачивала только в размере заработной платы, которую получали другие рабочие... Это надежно положило конец карьеризму и начальничеству» (MEW, т. 17, стр. 623 и след.). Поэтому было неизбежно, что Коммуна делала то, чего никогда не делает ни одна иерархия, ни одна бюрократия: «Она публиковала все речи и решения, она информировала общественность обо всех своих недостатках» (MEW, т. 17, стр. 348).

Маркс безоговорочно заявлял, что не будет никаких функционеров, «никаких чинуш» всем известного типа: «Ничто не может быть более чуждым духу Коммуны, чем замена всеобщего избирательного права иерархией назначенцев» (MEW, т. 17, стр. 340). «Всеобщее право голоса... приспособлено для своей реальной цели: позволить общинам избирать своих собственных должностных лиц для управления и законодательства» (MEW, том 17, стр. 544). И так вверх до национального уровня, где представительство также будет выборным, единым законодательным и исполнительным органом. Народ должен быть не чем иным, как союзом общин. «Вся Франция организовалась бы в виде независимых и самоуправляющихся муниципалитетов… (центральные) государственные функции были бы сведены к минимуму функций для общенациональных целей» (MEW, т. 17, стр. 545). А те немногие государственные функции, которые будет исполнять центральное правительство, также должны исполняться «местными должностными лицами и, следовательно, под контролем самой Коммуны» (MEW, том 17, стр. 596). Мы хотели бы добавить здесь, ввиду нашего печального опыта подмены ассоциации ее руководящим представителем, что «коммуна» на самом деле означает коммуну, т.е. общину, общество, а не некий комитет, выборный (или мнимо выборный) совет. Эта система представляет собой радикальную ликвидацию бюрократии и, конечно же, постоянной армии и централизованной полиции. Таким образом, коммуна на самом деле есть «возвращение обществом государственной власти как своей собственной жизненной силы..., возвращение массами себе самим государственной власти...» (MEW, т. 17, стр. 543).

Однако она (Коммуна), таким образом, очень похожа на порядки, которые у нас осуждают как анархию. Не приведет ли все это к громадному хаосу? Маркс говорил: «Единство народа не будет разрушено, а, наоборот, организовано при помощи местного самоуправления; ему предстоит стать реальностью через уничтожение той государственной власти, которая выдаёт себя за воплощение этого единства, но хочет быть независимой от народа и стоящей над ним...» (MEW, т. 17, стр. 340). Энгельс указывал на то, что в практике Коммуны бланкисты отказались от своей первоначальной концепции диктаторской революционной центральной власти: «Воспитанные учением о заговоре, спаянные соответствующей ему строгой дисциплиной, они исходили из того, что относительно небольшое число хорошо организованных людей сумеет не только захватить государственную власть в благоприятный момент, но и проявляя огромную беспощадную энергию удерживать её до тех пор, пока им не удастся вовлечь массы народа в революцию, сплотившись вокруг небольшой группы руководства. Прежде всего это означало строжайшую, диктаторскую централизацию всей власти в руках нового революционного правительства. А что сделала Коммуна, большинство которой состояло из этих самых бланкистов? Во всех своих воззваниях к французам в провинции она призывала их образовать с Парижем свободную федерацию всех французских муниципалитетов, всенародную организацию, которая впервые должна была действительно быть созданной самим народом» (MEW, т. 17, стр. 623).

Подобно тому, как строительство общественной жизни должно быть основано на коммунах, всенародный процесс производства должен быть основан на производственных кооперативах, возглавляемых рабочими советами. Энгельс подчеркивал, что «самый важный декрет Коммуны предписывал организовать крупную промышленность и даже мануфактуру, которая не только должна была быть основана на объединении рабочих каждой фабрики, но и объединять все эти кооперативы в одно большое объединение» (MEW, т. 17, стр. 623). «Но это - коммунизм, тот невозможный коммунизм! ...если вся совокупность кооперативов будет управлять всенародным производством по единому плану...» (MEW, т. 17, стр. 343).

Опираясь на программу Коммуны, Энгельс высмеивал «суеверное преклонение перед государством», особенно в Германии, «которое возникает легче, если люди с детства привыкли воображать, что дела и интересы, общие для всего народа нельзя осуществлять иначе, чем это делается до сих пор, а именно государством и его благоустроенными властями». Государство вообще есть «в лучшем случае зло, унаследованное пролетариатом, победившим в борьбе против классового господства, худшие аспекты которого он, так же как и (Парижская) Коммуна, не сможет немедленно устранить, пока новое поколение, выросшее в новых, свободных социальных условиях, не станет способно избавиться от всего государственного хлама» (MEW, т. 17, стр. 625). Маркс и Энгельс и не помышляли ни об «экономико-организационной», ни даже о «культурно-воспитательной» функции Левиафана (государства). Напротив, они считали, что «принципы Коммуны вечны и не могут быть разрушены; они будут побеждать снова и снова, пока рабочий класс не освободится» (MEW, том 17, стр. 637)." (Короче: это - явная шиза в марксизме - вопиющее противоречие между проповедью приучения народа капитализмом к пассивной скотской дисциплине труда и проповедью Коммуны как активного свободного самоуправления и уничтожения государства. Печальные последствия этого очевидны. Продолжение следует)

.

ЭТА СТРАННАЯ ВОЙНА

Сперва почитайте мой перевод на русский недавней заметки д-ра Робертса "Putin’s Road to Armageddon?", источник: https://www.globalresearch.ca/putin-road-armageddon/5854018 , а потом давайте попробуем разобраться, что к чему и кто почём.

Д-р Пол Крэг Робертс:

"В ту минуту, когда Украина станет членом НАТО, Путин окажется в состоянии войны с НАТО. Правительство Соединенных Штатов проигнорировало все предупреждения России на этой неделе устами госсекретаря Блинкена, заявившего: «Украина станет членом НАТО. Наша цель на саммите — помочь построить мост к этому членству». Источник: https://youtu.be/hC7DREY-Li8 :

Путин не желает применить необходимую силу для преодоления опасной ситуации и продолжает настаивать на том, что конфликт представляет собой не что иное, как ограниченную операцию по вытеснению украинских войск с территорий, населенных русскими, а не агрессия против Украины.  А Россия вскоре окажется в состоянии войны с НАТО. См.: https://www.globalresearch.ca/ever-widening-war-putin-inaction-continues-widen-conflict/5851135 .

Хотя идиоты называют меня «кровожадным», я постоянно и безрезультатно предупреждал, что нереальные представления Путина о конфликте, как перед этим и его нереальные представления о Минских соглашениях, и его нереальные представления о свержении украинского правительства так называемой "майданной революцией" - это прямой путь к Третьей мировой войне.

В ту минуту, когда Украина станет членом НАТО, Путин окажется в состоянии войны с НАТО.

У России осталось лишь немного времени, чтобы нокаутировать Украину, уничтожить правительство, оккупировать эту страну и построить вокруг нее стену. Вступление Украины в НАТО «буквально по сценарию фильма о ядерном апокалипсисе», как сказал Илон Маск, один из немногих оставшихся в здравом уме американцев. «Ограниченная военная операция» Путина не привела ни к чему, кроме двух новых членов НАТО - Финляндии и Швеции, обстрела российских гражданских лиц внутри России и увеличения количества смертей от западных систем вооружения, поставляемых Украине вместе с военным персоналом НАТО для их эксплуатации и западной разведкой для наведения их на цели.

Все это время Путин не мог понять, что Россия находится в состоянии войны. Отсутствие реакции Путина на растущие провокации убедило Вашингтон в том, что предупреждения Путина не будут иметь последствий. Неспособность Путина обеспечить соблюдение Западом красных линий привело к тому, что Вашингтон уверен в том, что красные линии Путина - пустая брехня.

Точно так же, как Путин был вынужден начать свою «ограниченную военную операцию» из-за оскорбительного игнорирования Вашингтоном его призыва к заключению пакта о взаимной безопасности, Россия будет вынуждена вступить в более широкую войну с НАТО из-за игнорирования Вашингтоном предупреждения Путина о том, что Россия не допустит членства Украины в НАТО. У Путина есть несколько месяцев, чтобы положить конец существованию Украины - страны, которая никогда не существовала до тех пор, пока ее не создал Вашингтон (руками фашистского подонка и предателя ельцина - примечание behaviorist-socialist), прежде чем неспособность Путина действовать приведет к Третьей мировой войне.

Несмотря на тяжелейшую ситуацию, Путин по-прежнему не желает видеть реальность. Российское правительство продолжает демонстрировать Вашингтону слабость и нерешительность, повторяя о своей готовности к переговорам. Тут мы видим фиаско Путина как военного лидера. Вашингтон и НАТО должны были бы умолять Путина начать переговоры. Мы идем по дороге к Армагеддону именно так, как я предсказывал. Одна проигнорированная провокация приводит к другой, еще худшей провокации, а затем к еще одной и еще, и вот мы подошли к той красной черте, которую Путин не может игнорировать. На данный момент единственный способ, которым Путин может избежать Третьей мировой войны, — это капитулировать или прекратить существование Украины до того, как Вашингтон примет Украину в члены НАТО. Других альтернатив нет."

(Конец заметки д-ра Робертса )

*  *  *

Д-р Робертс (бывший членом правительства США при Рейгане) бьёт в набат и отчаянно верещит об опасности того, что Вашингтон может засунуть Украину, эту шелудивую бродячую дворняжку, в НАТО - чистопородный европейский собачий питомник. Как будто это было бы самое безумное преступление из тех, что теперь творятся в мире. Вот самые последние из теперь уже бесчисленных примеров беспредела сатанинской бестии западного империализма и её кровавых псов:

Консулат Ирана в Дамаске, разрушенный израильскими ракетами

Один из автомобилей международной помощи голодающим в Газе, обстрелянных с беспилотников израильскими массовыми убийцами

Полицаи марионеточного провашингтонского режима Эквадора штурмуют посольство  Мексики в Кито

Д-р Робертс советует Путину спешно рубить укроп сплеча, что, как мне кажется, отнюдь не самое оптимальное решение проблемы извечной агрессии западного империализма (использующего теперь бандерофашизм), которую Иудушка КаПутин по-страусиному игнорировал все двадцать лет до 2022-го. Я так полагаю, что КаПутин все эти годы переоценивал возможности европейских политиканов вести самостоятельную (от американско-английской глобалистской миллиардерской мафии - Ротшильдов & Co) политику и недооценивал возможностей этой мафии заставлять европейский господствующий класс крупной буржуазии делать то, что желает эта мафия.

Судите  сами: война на Украине идёт уже больше двух лет, но "Газпром" продолжает непрерывно качать газ... Европе(!) через... Украину(!) в количестве около 40 млн м³ в день(!) (Источник: https://tass.ru/ekonomika/20468441 ). Что же это за "санкции" такие? Кроме этого происходит уйма другого удивительнейшего торгашества между западными и расейскими буржуями, что свидетельствуют только об одном: Европе реально очень в тягость брачные узы, связывающие её с кровавым глобальным гангстером - империализмом США.

До меня это дошло не сразу. Раньше я судил об этом прямолинейно и не видел за "лесом" НАТО и ЕС отдельных деревьев - государств и крупных капиталистических компаний. А тут вдруг оказывается, что Венгрия и Словакия открыто суют палки в колёса военной колеснице НАТО, а другие страны делают это скрытно. В чём причина этого?

Совершенно ясно, что глобалисты (миллиардеры Уолл-стрита и лондонского Сити, во главе с семейством вурдалаков-Ротшильдов) решили слопать своих европейских конкурентов. Они скупили всё евросоюзное политиканство слева направо, особенно - поганое "зелёное", и диктуют ему совершенно безумную самоубийственную политику, которую это дерьмовое политиканство послушно исполняет. И единственная сила, противодействующая этой глобалистской шизе - буржуазные националистические партии вроде немецкой АфД - Альтернатива за Германию. Именно поэтому вся продажная масс-медиальная сволочь в Германии и вообще Европе клевещет на такие партии, обвиняя их в том, что они якобы "неофашистские".

Почему глобалисты откровенно губят Европу? Причина чисто экономическая, о которой я "гласом вопиющего в пустыне" уже устал напоминать: то самое неизбежное падение нормы капиталистической прибыли, делающее капиталистическое производство (причём именно крупных корпораций, скупленных финансовым капиталом, сидящим на громадных мёртвых, то есть не имеющих шансов на прибыльное инвестирование, капиталах) убыточным. Их единственное, причём лишь временное "спасение" - это удушение конкурентов ради получения монопольных и военных сверхприбылей, которые на самом деле являются одной из разновидностей экономической ренты.

Дядя Сэм (то есть англо-американская мафия миллиардеров-глобалистов) давно уже перестал гоняться за "честно заработанной" прибылью и переключился на извлечение паразитических доходов - спекулянтство и все виды экономической ренты. Он держит Европу за горло, а если ему удастся победить и поработить Россию, то и надеющемуся отсидеться за своей стеной Китаю придёт каюк, так как Дядя Сэм сразу перекроет ему импорт сырья и энергоносителей и запрёт санкциями его экспорт ширпотреба. Короче, мне становится жутко при мысли о том, что реально намерена сделать с человечеством проклятая глобалистская мафия миллиардеров, прячущая свои людоедские намерения за бредовыми страшилками "климатической катастрофы", "пандемий" и прочей шизы, о которой далдонят монополистические масс-медии.

Если говорить откровенно, то война на Украине - это война за освобождение Европы от ига англо-американско-сионистской глобалистской закулисы. Мы все сейчас очень дорого расплачиваемся за совершенно феноменальную дурость Мишки-меченого (горбачёва) и Бориски-алкаша (ельцина), сдавших Западу все позиции, которые занимал СССР, плюс за двадцатилетнее бездельничанье национального лодыря Иудушки КаПутина:

Это утверждение может показаться фантастической "теорией заговора", на я советую спокойно, без эмоций поразмыслить об этом. Мне ясно одно: что Европа освободится только тогда, когда рассыплются карточные домики глобалистских организаций - НАТО и ЕС, а также, надеюсь, и ООН, WHO, ICC, IMF, World Bank, UNESCO и т. п. Но это ещё должно дойти до сознания европейцев, а для этого нужно время.

Натан (или как его там) Блинкин может болтать всё что ему угодно, но и ежу ясно, что мало кто в Европе хочет теперь принять Украдину в НАТО, чтобы совершить самоубийство, начав 3-ю Мировую Войну против России. В противном случае этот блин Блинкин делал бы своё (см. видео в начале блогозаписи) заявление перед пресститутками не вдвоём со своим хохлацким холуём Кулебой, а вместе со всей оравой собравшихся НАТОвцев.

А "заморозка" войны перемирием даст империализму США формальный предлог прижать европейцев и заставить их принять Украдину в НАТО, чтобы потом опять раскочегарить эту войну. Похоже, что нынешняя тактика предотвращения такой "заморозки" медленным и непрерывным уничтожением фашистской "нэньки" - единственно выигрышная для России.

Так что я уверен, что господину Лаврову, который всё ещё бредит (смотри здесь: https://www.rt.com/russia/595417-lavrov-china-ukraine-peace-proposal/ ) о "разумности предложений Китая о прекращении конфликта на Украине", давно пора на пенсию. Конечно, если придётся вести переговоры с проклятым Западом и его хохлацкими марионетками, то надо будет ставить самые жёсткие, заведомо неприемлемые для них условия. Перемирие нельзя допустить. Надо требовать выдачи России всех украинских военных преступников, полной демилитаризации Украины и размещения на всей её территории войск России, аннулирования всех политических решений и экономических обязательств марионеточных "правительств" Украины после "евромайданного" государственного переворота, плюс, конечно, статус русского языка как государственного языка на Украине.

.

БАРО "АЛЬТЕРНАТИВА" - 2

Продолжаю выкладку перевода книги Рудольфа Баро "Альтернатива". Все приводимые автором цитаты Маркса, Энгельса и Ленина я перевожу без сверки с официальным текстом на русском и с указанием места в собраниях сочинений Маркса и Энгельса (MEW) и Ленина (LW) на немецком языке, изданных в ГДР. Мои краткие примечания в тексте - (в скобках курсивом).

 *  *  *

Рудольф Баро:

"Часть I - Феномен некапиталистического пути к индустриальному обществу

1. Отмена капиталистической частной собственности и практика реально существующего социализма

В течение ряда лет официальная партийная политика ГДР основывалась на идее, что социализм не является краткосрочным переходным периодом, «а скорее относительно самостоятельной общественно-экономической формацией в историческую эпоху перехода от капитализма к коммунизму в мировом масштабе». Реально эта идея не имела теоретического обоснования, хотя и была изложена в одной толстой книге. С самого начала она была сформулирована трусливо. И ещё она явно предназначалась для оправдания бюрократического управления экономикой. Поэтому в то время, если не считать нескольких идеологов, она не привлекла к себе сторонников и даже не получила серьёзного внимания со стороны идеологических противников. Тем не менее, эта идея оказалась самым плодотворным социологическим подходом, высказанным в своей сфере влияния с тех пор, как в 1920-е годы в Советском Союзе смолкли теоретические дискуссии.

Инициаторы этой идеи - искушенные в марксизме люди, вероятно, сознавали масштабы своей инициативы, а также неизбежную половинчатость и даже неправильность её популярного изложения. В то время в Институте общественных наук при ЦК (СЕПГ) были слышны безоговорочные суждения, что точку зрения на социализм, изложенную в «Критике Готской программы» Маркса, следует считать устаревшей. Однако в марксизме до сих пор нет более фундаментального понятия, чем понятие экономической общественной формации. Если социализм и коммунизм — по (этой) новой теории — разные формации, то чем же отличается социализм от коммунизма? Остаётся ли он все еще «становлением коммунизма»? Если это не так, то как же может рабочий класс по-прежнему быть в нём заинтересован? Не приведет ли он к новой великой революции? Страх перед такими ужасными возможностями вызвал появление слова «относительный» («относительно независимая общественная формация»), которое можно произвольно растягивать, крутить и вертеть.

Незадолго до VIII съезда партии (СЕПГ) это новейшее слово в науке о социализме было втихаря изъято из обращения по нескольким причинам, а теперь оно уже считается явно ложным. «Критика Готской программы» снова стала правильной. Но эта «относительно независимая общественная формация» несла в себе определённые претензии и, прежде всего, реальный опыт. Каждое новое поколение марксистов и социалистов сталкивается раньше или позже – в зависимости от индивидуального темперамента и позиции – с этим различием, противоречием, разрывом и пропастью между видением классиков и реальностью нового общества. Существование одних лишь различий настолько очевидно, что даже официальные документы вынуждены прибегать к самозащите формулировкой «реально существующий социализм». Этот лозунг, о котором не любят рассуждать, является симптомом того, как наши правящие партии теряют марксистскую легитимность своей практики. Поэтому легко понять, почему более шустрые представители молодого поколения хотели устроить бегство вперед со своей новой теорией уже из одной потребности в рационализме. Как бы то ни было, даже в консервативной формуле в официальную теорию проникло признание различия между марксистской идеей и действительностью социализма, и вопрос в том, насколько - более или менее - фундаментальный характер оно имеет.

С методологической точки зрения большинство марксистских критиков вовсе не чинят сложностей для нашей ортодоксии. Они цепляются за рамки категорий идеала и действительности, так что дискуссия легко может быть сведена к неразрешимому спору о «неизбежно еще несовершенном» или «плохом» воплощении идеала. «Идеалисты», постоянно говорящие о деформациях, обличающие отклонения от тех или иных принципов и требующие соблюдения или восстановления тех или иных норм, добиваются временных демагогических успехов, но ни теоретически, ни практически-политически не смиряются с фундаментом, на котором стоят их противники: с «отклоняющейся» реальностью. Лишь недавно Светозар Стоянович доказал в своей книге «Zwischen Ideal und Wirklichkeit - Между идеалом и реальностью», что имея эту позицию, даже если можно работать столь же беспрепятственно, как в Югославии, невозможно стоять на реальной почве борьбы, созданной революцией, какой бы она ни была. Он описывает дилемму «государственности» и «анархолиберализма», показывает социально-экономические корни последнего и сразу же призывает к тому, чтобы эти господствующие условия порождали больше личностей демократически-социалистических (убеждений). Это - свидетельство его совсем не марксистского, материалистического образа мышления. Стоянович слишком облегчает жизнь более смышлёным защитникам существующих порядков. Он и другие теоретики деформации (социализма) в конечном итоге придерживаются знаменитого девиза: если реальность отклоняется от идеи, то тем хуже для реальности.

Однако проблема вовсе не сводится к различиям между идеалом и реальностью социализма. Подобные заявления лишь повторяют то, в чём систему обвиняли бесчисленное количество раз со времен первого появления большевистской рабочей оппозиции перед Кронштадтским мятежом 1921 года, и нигде более основательно, чем в уже старой книге Троцкого «Преданный социализм». Каким-то образом все они сводятся к тезису о культе личности, о субъективных причинах, которые, конечно, играли свою роль, но ничего не объясняют. К сожалению, большая часть советской оппозиции все еще занимается злобностью и коварством личности этого великого диктатора, вместо того, чтобы исследовать социальную структуру, создание которой он возглавил и для которой Октябрьская революция стала лишь грандиозным выступлением. Всё же понятно, что Троцкий никогда не ставил вопрос о том, что его противник вскарабкался на вершину власти именно потому, что у него были черты характера, исторически необходимые для создания аппарата власти для террористических преобразований сверху, в которых нуждалась в то время Россия. В наше время невозможно понять объективные результаты сталинской эпохи и остатки ее устаревших политических структур, обличая в стиле Достоевского моральную атмосферу этой диктатуры.

Троцкому незадолго до его убийства кто-то из его последователей высказал новую тогда идею о том, что русская революция столь же объективно не привела к социализму, как и французская революция не привела к государству всеобщей свободы, равенства и братства. Так что дело не в адекватном воплощении (социализма), а в новой не-капиталистической антагонистической общественной системе. Троцкий, который был удручен этим помрачением перспективы (социализма), по крайней мере, имел смелость признать это возможным и пришел к выводу, что тогда место коммунистов должно быть на стороне повторно угнетенных масс. Если существует хоть малейшая вероятность того, что мысль о новом господстве над человечеством окажется правильной, то дискуссия должна проникнуть гораздо глубже, чем могла позволить себе теория деформации (социализма). Потому что тогда она не только не «клевещет» на новый порядок, но и приукрашивает его, сея вредные иллюзии. А каково было мнение Маркса о политических мыслителях, которые критиковали французский капитализм времен Июльской монархии и позднее, как искажение так никогда и не введенной Конституции 1793 года? И где вообще существовал этот социализм, подвергшийся деформации?

Он существовал в книгах социалистов. Поэтому историк Гитерман (Gitermann), написавший отличную историю России, чтобы выяснить предпосылки Октябрь(ской Революции), метко назвал другую свою работу: об исторической трагедии идеи социализма. Разумеется, эта идея стала судьбой революционеров, которые принесли ее в Россию. Её извращение в новую идеологию власти, в катехизис современной церкви государственников, привело в результате к уничтожению авангарда старых большевиков сталинским аппаратом власти. Ход истории в Советском Союзе означал интеллектуальную и моральную трагедию в сознании всех людей, которых следует принимать всерьез как коммунистов. В 1900 году Ленин надеялся с приближением народной революции «смести долой с русской земли любое зверство». Вместо этого огромный прогресс Советского Союза при Сталине должен был самым ужасным образом уподобиться вызванному Марксом отвратительному языческому демону, который желал пить нектар только из черепов убитых.

Советскую трагедию необходимо понять. Она основана на том, что социалистическому движению в России в начале (20-го) века объективно пришлось решать иную задачу, чем та, к которой, как оно считало, было призвано. Пока существовал один лишь Советский Союз (с западной периферией или без нее), то горький «обход» (Запада) социалистической идеей  через Россию все еще можно было считать европейской случайностью по воле всевышнего. Но с тех пор, как существует еще и Китайская Народная Республика, а пролетарской революции на Западе всё нет и нет, то приходится признать, что та точка зрения, с которой мы до сих пор рассматривали переход к коммунизму, нуждается в корректировке, и уж конечно не только в отношении фактора времени. Отмена частной собственности на средства производства и всеобщее освобождение людей отделены друг от друга целой эпохой. История поставила перед нами задачу понять, каким обществом является реально существующий (уничтоженный в 1989 году предательством сталинско-брежневской и маоистской господствующей номенклатуры) социализм.

(Далее у Баро очень четко виден главный порок марксизма - схоластика гегельянского объективного идеализма о "развитии мирового духа", нагло претендующаяся на роль "науки о развитии общества". А реально наука о развитии общества, то есть на самом деле о формировании систем общественных отношений и управлении ими - это наука об оперантной сути поведения - радикальный бихевиоризм проф. Б.Ф. Скиннера и практическая технология бихевиористской социальной инженерии. Смотри переводы работ проф. Скиннера на этом блоге).

Конечно, возможен вопрос о том, есть ли смысл при решении такой задачи заниматься повторением того, что Маркс подразумевал под социализмом. Ведь с точки зрения материалистического взгляда на историю любое свидетельство отклонения той или иной практики или даже всей действительности от проекта Маркса само по себе не является аргументом против существующих порядков. Политико-историческая концепция, выраженная в способе аргументации «Что на самом деле сказал Маркс», совершенно бесплодна и всегда будет приводить к легко опровержимым искажениям в изложении «доктрины» и тем самым переводить борьбу на уровень схоластических битв цитатами. Если я, особенно в первых трех главах, довольно много цитирую Маркса, Энгельса и Ленина, то вовсе не с этой догматической целью. Речь идет совсем о другом.

Во-первых, теория Маркса является одной из объективных предпосылок (объективированных в реальном (политическом) движении), действовавших в революциях начиная с 1917 года. Если следующее изложение снова и снова подчеркивает исторические различия (которые подлежат объяснению, а не критиканству) между Марксом и Лениным, Лениным и нашей нынешней практикой, то его цель не в отрицании фундаментальной преемственности. В этой первой главе изложение Маркса направлено против следующего главного предрассудка, который блокирует любой марксистский анализ наших порядков и санкционирует постоянное психологическое обесценивание социалистических идеалов, необходимых для прогресса: что поскольку мы исходим от Маркса, то все в мире считают наши страны социалистическими, даже коммунистическими, хотя они принципиально еще не таковы. Даже неправомерно называть их «раннесоциалистическими» по аналогии с первой фазой капиталистической эпохи. В раннем капитализме уже есть основные характерные черты более поздней вполне развитой капиталистической формации, тогда как в нашем случае социализация (общественное самоуправление) как решающий признак социализма как формации еще совершенно неразвита из-за государственничества. Правильнее всего охарактеризовать их как пред-социалистические, т.е. получается социализм в личиночной стадии. Если вместо этого непривычного иностранного слова я обычно употребляю расхожее выражение «реально существующий социализм» без надоедливых кавычек, то надо всегда помнить об этом значении. На таком отмежевании от некритического применения понятия социализм должны настаивать именно те, кто убежден в реальности подлинной в смысле Маркса перспективы социализма и коммунизма.

В конечном счете по моему мнению речь идёт - и это вторая причина много цитировать Маркса - об «отклонениях» истории в пределах того всемирно-исторического развития, у истока которого стоит Маркс. Здесь я руководствуюсь идеей Антонио Грамши о том, что с идейной точки зрения с Маркса начинается историческая эпоха, которая, вероятно, продлится столетия, пока «государство» не уступит место «упорядоченному обществу» («Philosophie der Praxis - Философия практики», Frankfurt a. M. 1967, стр. 181). Грамши напоминает нам о мнении Розы Люксембург о том, что некоторые идеи Маркса кажутся нам устаревшими потому, что практические потребности нашего движения еще недостаточны для применения идей Маркса. Конечно, неизбежно то, что некоторые частности и некоторые предпосылки в учении Маркса действительно устарели. Но размах его теории и метода столь велик, что он завоевывает теперь университеты позднебуржуазного общества! ("Свежо предание, да верится с трудом", как писал ещё Грибоедов).

Если, как обычно делают, посмотреть, что Маркс имел в виду под социализмом в «Критике Готской программы», то можно обнаружить, что его особенности там разработаны кратко и без притязания быть исчерпывающими. Маркс указывает на общую суть социализма замечанием, что это - первая фаза коммунизма, т. е. не обособленная, самостоятельная формация со своими закономерностями. А так как, несмотря ни на что, мало что известно о том, как Маркс понимал коммунизм, то его концепция социализма является чем угодно, но только не всеобщим достоянием. После объяснения принципов распределения при социализме и коммунизме Маркс досадует, что авторы проекта программы заставили его так подробно остановиться на этом, ибо распределение средств потребления - это лишь отражение действительно интересных отношений присвоения в материальных условиях производства. Без ясности в том, как эти предпосылки могли бы оформиться при коммунизме, «здравомысленное понимание» всегда будет вносить в формулы распределения Маркса нынешние отношения (с техническими улучшениями), и тогда принцип (распределения) по потребности, естественно, превращается в утопию, а принцип (распределения) по труду представляется как пророческое оправдание и идеализация нашей нынешней политики в области заработной платы.

Лучший способ понять научный коммунизм Маркса - это представить себе то, как он к нему пришел. Не принимая во внимание догматиков обеих сторон - противопоставляющих молодого Маркса старому и тех, которые противопоставляют старого Маркса молодому, можно исходить из непрерывности развития теории и характера Маркса и быть убежденным, что он создал свою политическую экономию по завету усвоенного с юности и всё более конкретно развиваемого идеала полного освобождения человека. Его категорический императив - ниспровергнуть все условия, в которых человек является униженным, порабощенным, отверженным и презренным существом, стоит выше любого научного обоснования его осуществимости. Именно этот энергичный мотив привел его от либерального гуманизма через революционную демократию к коммунизму и в завершение побудил его искать теоретическое обоснование коммунистического движения в экономической анатомии капитализма.

Однако на этом пути гуманизм Маркса утратил прежнюю непосредственность. Все утописты до него исходили более или менее непосредственно из общей видовой природы человека, которая, кстати, действительно существует, реалистически показывали, как существующее общество её насилует, а потом - так сказать, во второй части своих теорий - проектировали состояние, которое соответствовало бы человеческой природе. Но они никогда не могли сказать, как это «естественное» общество возникнет из существующего. Это был именно тот барьер, на котором Маркс временно запнулся при своем переходе к коммунизму и когда Энгельс впервые пришел ему на помощь с конкретными взглядами на диалектику буржуазного общества и на революционную роль пролетариата, полученными им в Англии. Чем больше Маркс углублялся в политическую борьбу и экономические противоречия буржуазного общества, тем яснее он понимал, что нужно вовсе не выдумывать модель нового общества, а, как он говорил вместе с Энгельсом, обнаружить реальное движение и способствовать уничтожению существующего положения. Это реальное движение имело в рабочем классе своего борца, свой революционный элемент «отрицания», но содержанием его был совокупный процесс развития буржуазного общества в направлении упразднения частной собственности. Маркс и Энгельс никогда не корпели над определениями для учебников. Но если бы их заставили дать определение своему коммунизму, то они не могли бы сказать ничего иного, как: «Коммунизм - это Aufheben (см. далее) капиталистической частной собственности» (MEW, т. 4, с. 475).

Однако под этим «Aufheben» они подразумевали не только акт её отмены, например через превращение государства во всеобщего капиталиста, а прежде всего социально-экономический процесс положительного присвоения вырабатываемого общественного богатства свободно ассоциированными производителями. В этом взгляде вся сила их научного социализма-коммунизма, а также - как хотелось бы предвидеть - нынешняя неудача не только официальных, но и всех ортодоксальных марксистов, не желающих понять, что истории в первую очередь пришлось решать иную задачу, чем та, которую сформулировал Маркс. Пожалуй, следует сперва еще раз подчеркнуть, что Маркс видел предпосылки социализма и коммунизма не в достижениях частной собственности как таковой, а в достижениях капиталистической частной собственности, которые охватывают огромный комплекс объективных и субъективных факторов предпосылок социализма и коммунизма. «Некапиталистический путь», за которым пристально следит человечество с 1917 года, выдвигает совершенно иные проблемы, чем те, которые анализировал Маркс, и не может сразу иметь ту же (историческую) перспективу, потому что создает предпосылки коммунизма совершенно иным образом. Упразднение капиталистической частной собственности могло иметь лишь небольшое положительное значение для России, потому что там было мало капиталистической частной собственности, которой было далеко до того, чтобы ею была пропитана вся жизнь страны. По-ортодоксальному были правы Роза Люксембург и даже Каутский, и весь меньшевизм был прав, критикуя ленинизм, объективно взявшийся за решение совершенно иной, совершенно новой, крайне необходимой в аспекте всемирной истории задачи, что было лишь косвенно теоретически подготовлено в марксизме.

Воззрения Маркса о коммунизме восходят к его «Экономико-философским рукописям» 1844 года. Их экономический аспект был конкретизирован в подготовительной работе к «Капиталу» до конца 1850-х годов, а политический аспект - в анализе Парижской Коммуны 1871 года. В сущности они оставались теми же самыми с 1844 года до знаменитого отрывка о «царстве свободы» в третьем томе «Капитала», опубликованном Энгельсом спустя много лет после смерти Маркса. Если Маркс, исходя из Гегеля (!!!), хочет упразднить/отменить (aufheben) капиталистическую частную собственность, это с самого начала выражает его положительное (!!!) отношение к исторической роли капитализма, признание им революционной практики буржуазии, сознательно подчеркнутое в начале «Коммунистического манифеста». В отличие от грубых коммунистов, как он их называет, он не хочет ни всеобщей бедности, ни идиллической примитивной ограниченности, ни закрепления этого результата при помощи эгалитарного деспотизма, а хочет, чтобы богатство в его потенциальной способности служило фондом, обеспечивающим всестороннее развитие всех членов общества.

Главное гегельянское (!!!) философское понятие «Aufheben» (- снять, упразднить, отменить, поднять и т.д.), которое повторяется повсюду и в своей крайней аббревиатуре включает даже понятие «отрицание отрицания», означает лишь в своем самом малосодержательном значении «положить конец», устранить, отрицать, а в нашем случае - отделить достижения буржуазной цивилизации от капиталистической формы. Разумеется, уже одно это требовало не чего иного, как политической революции и установления «диктатуры пролетариата». Но неудивительно, что большевики часто отзывались о своём Октябре как детской игре, именно детской игре по сравнению с предстоящими положительными задачами материального созидания, к которым буржуазия в России лишь едва прикоснулась. А во втором, гораздо более конкретном значении «Aufheben» означает сохранение, однако в новом, более высоком общем контексте, так что «Aufheben» в конечном счёте также означает поднятие на более высокий уровень. Что в этом множественном смысле следует сохранить от капиталистической частной собственности и чего она достигла по сравнению со всеми предыдущими общественными формациями? И как это достижение должно в революции показать свое новое, высшее предназначение? Как вообще производится богатство?" (Продолжение следует)

.