ЗАВОЕВАНИЕ СВОБОДЫ ПО БОЭЦИЮ - 1

 

Этьен де ла Боэций (1530-1563)

Выкладываю существенные фрагменты из написанного предположительно в 1552 или 1553 году, то есть за  одно столетие до писанины Гоббса и за два с половиной столетия до "великой французской (буржуазной) революции", но всё это время так и не опубликованного, а распространявшегося в рукописных копиях, эссе " Discours de la Servitude Volontaire - Рассуждение о добровольном рабстве" французского аристократа Étienne de la Boétie. Его имя традиционно пишется по-русски Этьен де ла Боэций, а исторически правильная транскрипция русскими буквами тогдашнего южнофранцузского произношения была бы Буэтти; однако в последние годы его почему-то извращенно (в том числе и в "википедии") переиначивают в "Боэси". Чтобы не мешать непредвзятому прочтению эссе, буду критиковать его лишь после выкладки текста. Все дальнейшие иллюстрации к блогозаписи - Франсиско Гойи (Francisco Goya).

*  *  *

Этьен де ла Боэций:

"Рассуждение о добровольном рабстве

(...) На сей раз я хотел бы лишь понять: как возможно, что столько людей, столько деревень, столько городов, столько народов нередко терпят над собой одного тирана, который не имеет никакой другой власти, кроме той, что они ему дают; который способен им вредить лишь постольку, поскольку они согласны выносить это; который не мог бы причинить им никакого зла, если бы только они не предпочитали лучше сносить его тиранию, чем противодействовать ему.

(...)

Природа наша такова, что обязанности взаимной дружбы отнимают значительную часть нашей жизни. Разумно любить добродетель, уважать высокие подвиги, быть благодарным за добро, откуда бы оно ни исходило, и даже лишаться части нашего удобства для славы и выгоды того, кого мы любим и кто этого заслуживает. Поэтому, если жители какой-нибудь страны нашли такого выдающегося человека, который на опыте обнаружил большую прозорливость в деле охраны их, великую смелость в защите их и большую заботу в управлении ими, и если, исходя из этого, они привыкают ему повиноваться и доверяют ему в такой мере, что предоставляют ему некоторые преимущества, то я сомневаюсь, благоразумно ли такое поведение, поскольку его снимают с места, где он делал добро, и назначают туда, где он сможет делать зло. Но, разумеется, они не могут не проявлять благородства по отношению к нему и не могут бояться зла со стороны того, от кого до этого они видели только добро.

(...)

Во всех пороках по самой их природе неминуемо есть некий предел, за который они не могут выходить. Двое и даже десять человек могут бояться одного, но тысяча, но миллионы, но тысяча городов, если они не защищаются от одного, то это не трусость, она не может дойти до этого, так же как и храбрость не может простираться до того, чтобы один человек штурмовал крепость, нападал на армию или завоевывал государство.

Что же это, следовательно, за уродливый порок, не заслуживающий даже имени трусости, порок, которому нельзя найти достаточно гнусного названия, который противен природе и который отказывается выговорить язык?

(...)

Ведь народы сами позволяют надевать на себя узду; стоит им перестать служить, и с их порабощением будет покончено. Народ сам отдает себя в рабство, он сам перерезает себе горло, когда, имея выбор между рабством и свободой, народ сам расстается со своей свободой и надевает себе ярмо на шею, когда он сам не только соглашается на свое порабощение, но даже ищет его.

Если бы ему стоило чего-нибудь восстановление своей свободы, я бы его не понуждал к этому; хотя для человека нет ничего более дорогого, чем восстановить себя в своем естественном праве и, так сказать, из животного стать человеком. Но я не требую от него такой смелости, хотя, признаюсь, не знаю, как можно предпочитать сомнительную безопасность жалчайшего существования даже слабой надежде на спокойную и счастливую жизнь. Но если для получения свободы ему нужно только захотеть ее, если нужно только простое желание, то неужели найдется такой народ в мире, который считал бы ее купленной чересчур дорогой ценой, раз он может добиться ее одним только желанием? Найдется ли народ, который пожалел бы затратить свою волю ради восстановления блага, которое он должен быть готов выкупить ценой своей собственной крови? Ибо, лишившись свободы, все честные люди должны считать свою жизнь невыносимой и смерть спасительной.

(...)

Бедные, несчастные и неразумные народы, народы, закосневшие в своем зле и слепые к своему собственному благу! Вы позволяете отнимать у вас лучшую часть ваших плодов, разорять ваши поля, обкрадывать ваши дома и расхищать ваше дедовское и отцовское достояние. Вы живете так, как будто все это принадлежит не вам и как будто вы почитаете за большое счастье для себя как бы держать в наем свое имущество, даже свои семьи и самые свои жизни.

И все эти бедствия, это разорение и опустошение исходят не от врагов, но от того единственного врага, которого вы сами делаете таким могущественным каким он является, за которого вы бесстрашно идете на войну, ради величия которого вы не отказываетесь жертвовать жизнью.

Между тем тот, кто так властвует над вами, имеет только два глаза, всего две руки, одно тело и ничего такого, чего не имел бы самый простой человек из бесчисленных ваших городов, за исключением лишь того преимущества, которое вы сами ему предоставляете, — истреблять вас.

(...)

Вы сеете для того, чтобы он уничтожал ваши посевы, вы обставляете и наполняете свои дома для его грабежей, вы растите своих дочерей для удовлетворения его похоти, вы воспитываете ваших сыновей с тем, чтобы он — и это лучшее из того, что он может им сделать — мог вербовать их для своих войн, чтобы он мог вести их на бойню, чтобы он делал их слугами своей алчности и исполнителями своих мщений.

Вы надрываетесь в труде, чтобы он мог нежиться в своих удовольствиях и утопать в своих грязных и мерзких наслаждениях. Вы подрываете свои силы, чтобы сделать его сильнее и чтобы он мог еще крепче держать вас в узде. И от всех этих бедствий, которых не стали бы терпеть и переносить даже животные, вы можете освободиться, если вы не то что попытаетесь избавиться, но лишь пожелаете это сделать. Решитесь не служить ему более — и вот вы уже свободны. Я не требую от вас, чтобы вы бились с ним, нападали на него, перестаньте только поддерживать его, и вы увидите, как он, подобно колоссу, из-под которого вынули основание, рухнет под собственной тяжестью и разобьется вдребезги.

(...)

Прежде всего не подлежит, я полагаю, никакому сомнению, что если бы мы жили по правилам и наставлениям, которые дала нам природа, то мы, естественно, повиновались бы своим родителям, подчинялись бы разуму и не были бы ничьими рабами. О повиновении, которым каждый из нас, без всяких других побуждений, кроме своего естественного, проникнут по отношению к своим родителям, свидетельствуют все люди и всяк за себя.

Что касается разума, то по вопросу о том, является ли он прирожденным или нет, ведутся ожесточенные споры между учеными и всеми философскими школами. В данном случае, я, мне думается, не ошибусь, если скажу, что в нашей душе есть некое естественное семя разума, которое, если оно поддерживается добрым советом и обычаем, расцветает в добродетель и, наоборот, нередко, не будучи в состоянии противостоять окружающим порокам, чахнет и гибнет.

(...)

Но, право, излишне обсуждать, естественна ли свобода, так как никого нельзя держать в рабстве, не причиняя ему вреда, и нет на свете ничего более противоречащего всегда разумной природе, чем несправедливость. Остается, следовательно, признать, что свобода естественна, и тем самым установить, что нам от рождения свойственна не только свобода, но, по-моему, и стремление защищать ее. Однако если бы случилось, что мы усомнились бы в этом или до такой степени закоснели, что перестали бы понимать свое благо и свои естественные стремления, то в таком случае мне пришлось бы оказать вам заслуженную вами честь и предложить поучиться этому у диких зверей, которые покажут вам, каковы ваша природа и поведение.

(...)

Что же это за зло, которое могло так извратить природу человека, поистине единственного существа, рожденного, чтобы жить свободно, и заставить его забыть о своей первоначальной свободе и о желании вернуть ее?

Существуют три рода тиранов: одни приобретают власть над государством по выбору народа другие — с помощью вооруженной силы, третьи — по наследству. Те, кто приобрел государство по праву завоевания, ведут себя в нем, по принятому выражению, как в завоеванной стране. Те, кто родились государями, обычно не лучше первых, так как, будучи рождены и воспитаны в лоне тирании, они с молоком матери всасывают в себя естество тиранов и смотрят на находящийся под их началом народ, как на унаследованных рабов; и в зависимости от того, к чему они более склонны — корыстолюбивы ли они или расточительны, распоряжаются государством, как своим наследством. Что же касается того тирана, которому сам народ отдал государство, то он, казалось, должен быть более сносен, и был бы, я полагаю, таким, если бы с того момента, как он видит себя превознесенным над всеми остальными и польщенный тем, что (по непонятным мне причинам) называют величием, он не принимал решения ни за что не расставаться с этим положением. Такой тиран обычно решает передать своим детям власть, которую предоставил ему народ, и — странное дело — как только эти властвующие по воле народа тираны примут такое решение, они во много раз превосходят всех других тиранов всякими пороками и даже жестокостями. Они не видят иных средств упрочить свою тиранию, как еще усилить порабощение и настолько отучить своих подданных от всякого проявления свободы, чтобы суметь заставить их полностью расстаться с ней, хотя память о ней еще совсем свежа.

Так что, говоря откровенно, хотя я и вижу некое различие между этими тремя родами тиранов, но в сущности никому из них нельзя отдать предпочтения, и хотя они достигают власти различными путями, однако способ управления у них всегда один и тот же. Властвующие по выбору тираны обращаются со своими подданными, как если бы это были быки, которых они взялись укротить. Завоеватели смотрят на них, как на свою добычу. Наследственные тираны обращаются со своими подданными, как со своими естественными рабами.

(...)

Но, разумеется, для того чтобы люди, поскольку они остаются людьми. позволили себя поработить, необходимо одно из двух: либо их надо принудить к этому, либо они должны быть обмануты. Они могут быть вынуждены к этому иноземным оружием, как это случилось, например, со Спартой и с Афинами, завоеванными Александром Македонским, или в результате борьбы политических группировок, как это имело место еще ранее с теми же Афинами, попавшими в руки тирана Писистрата. Когда же люди теряют свободу, будучи обмануты, то часто виной обмана оказываются не другие, а они сами. Так было с населением Сиракуз, главного города Сицилии (который теперь, как говорят, называется Сарагоссой), которое, изнывая под бременем войн и опрометчиво помышляя лишь об избавлении от грозившей ему в этот момент опасности, поручило Дионисию командование войском, не заботясь о том, что оно дало этим ему такую власть, что этот человек, вернувшись победителем, повел себя так, как если бы он победил не врагов, а своих собственных сограждан, и произвел себя из военачальников в короли, а из королей в тираны.

Невероятная вещь, но с того времени, как народ порабощен, он так внезапно и полностью забывает свою свободу, что его трудно разбудить для обратного отвоевания ее. Он служит так охотно и с такой готовностью, как если бы он потерял не свою свободу, а выиграл свое рабство. Правда, вначале люди служат по принуждению и будучи побеждены силой, но следующее поколение, приходящее им на смену, никогда не видавшее свободы и не знающее, что это такое, служит уже без сожаления и добровольно выполняет то, что их предшественники делали только по принуждению. Вот почему люди, рожденные под игом и воспитанные в рабстве, принимают за естественное состояние то, в котором они родились; они не заглядывают вперед, а довольствуются тем, что живут при тех же условиях, при которых они родились, и не помышляют о том, чтобы добиваться иных прав, или других благ, кроме тех, которые они нашли. И тем не менее нет столь расточительного и ленивого наследника, который хоть когда-нибудь не захотел бы заглянуть в свои акты наследства, чтобы убедиться, всеми ли оставленными ему правами он пользуется и не отняли ли чего-нибудь у него самого или у его предшественников. Однако привычка, которая вообще имеет во всем над нами большую власть, пожалуй, лучше всего обнаруживает свою силу в том, что приучает нас служить и с легкостью проглатывать, не замечая горечи, яд нашего рабства, подобно тому, как Митридат, говорят, постепенно приучал себя к яду.

(..)

Рассказывают, что законодатель Спарты Ликург, пожелав показать лакедемонянам, что люди таковы, какими их делает воспитание, вырастил двух братьев — щенков одной и той же собаки, причем оба были вскормлены одним и тем же молоком, но только один из них вырос и разжирел на кухне, другой же привык носиться по полям под звуки охотничьего рога и трубы. Вслед за тем он вывел обоих щенков на открытое место и поставил между ними горшок с похлебкой и зайца. Одна из собак тотчас же бросилась к горшку, другая — погналась за зайцем. “А ведь они братья, — сказал Ликург, — дети одних родителей”.* И, исходя из этого, Ликург, с помощью своих законов и своих обычаев, так воспитал лакедемонян, что каждый из них предпочел бы умереть тысячью смертей, чем признать другого повелителя, кроме разума и закона.**

(...)

Катон Утический, будучи ребенком и находясь еще в обучении, часто приходил к диктатору Сулле: дверь дома Суллы была для него всегда открыта как ввиду его происхождения, так и потому, что они были близкими родственниками. Катон всегда находился в сопровождении своего учителя, как это принято было с детьми из хороших домов. Катон заметил, что во дворце Суллы, в присутствии Суллы или по его повелению, одних заключали в тюрьму, другим выносили обвинения, одних подвергали изгнанию, других вешали, одних приговаривали к конфискации имущества, других — к отсечению головы, словом, все здесь совершалось не как у правителя города, а как у тирана своего народа, и это был не дворец правосудия, а застенок тирании. “Почему вы не даете мне кинжала? — спросил тогда юноша своего учителя. — Я спрячу его под платье. Я часто вхожу в комнату Суллы, когда он еще не встал с постели, рука моя достаточно тверда, чтобы освободить от него город”. Вот поистине характерная для Катона речь: таков был с юных лет этот человек, кончивший достойной смертью. И пусть нам не назовут ни его имени, ни его страны, пусть расскажут только как есть этот факт — и факт сам будет говорить за себя, и никто не усомнится, что он был римлянин и родился в Риме, и именно во времена римской свободы.

Но к чему я веду эту речь? Разумеется, не к тому, чтобы сказать, что дело в стране или в определенной области, ибо во всех странах и во всяком воздухе порабощение гнетет, а свобода радостна; я говорю это, потому что, по-моему, следует пожалеть тех, которые родились с ярмом на шее; но надо также простить и извинить подобных людей, ибо они никогда не видали даже тени свободы и поэтому, совершенно не изведав ее, не сознают своего зла — быть рабами.

(...)

Скажем поэтому, что человек привыкает ко всем тем вещам, к которым он приучен, но для него естественно только то, к чему влечет его непосредственная и неиспорченная природа.

Итак, первой причиной добровольного рабства является привычка, та привычка, в силу которой самые лучшие кони сначала грызут свои удила, а потом тешатся ими, в силу которой кони сначала рвутся из-под седла, а под конец, одетые в доспехи, важно гарцуют в своей сбруе. Люди утверждают, что они всегда были в порабощении, что так жили их отцы. Они полагают, что должны переносить зло, и всякими примерами заставляют себя верить в это. Давностью они оправдывают власть тех, кто их тиранит, между тем как в действительности никакая давность не дает права причинять зло и лишь усиливает злодеяние.

Однако всегда находится известное число людей, более одаренных от природы, которые, чувствуя бремя ига, желают свергнуть его и никогда не могут свыкнуться с порабощением. Эти люди, как Улисс, который как на море, так и на суше тосковал по дыму своего родного очага, никогда не могут забыть о своих естественных правах и не вспоминать о первоначальной свободе своих предков. Обладая ясным пониманием и прозорливым умом, они не довольствуются, подобно невежественной толпе, только тем, чтобы видеть, что у них под ногами, но хотят знать, что находится позади и что впереди них. Они вспоминают о прошлом лишь для того, чтобы по нему судить о будущем и мерить им настоящее. Имея от природы хорошо устроенные головы, они еще отшлифовали свой ум образованием и наукой. И эти люди, даже если бы свобода была полностью утрачена и изгнана из мира, все же представляли бы себе ее, ощущали бы ее мысленно и все еще наслаждались бы ею. Ибо рабство им всегда не по нутру, чем бы его ни скрашивали.

Турецкий султан догадался об этом: он понял, что книги и науки лучше всего дают людям возможность узнать друг друга и возбуждают ненависть к тирании; говорят, что в его владениях есть только такие ученые, которые ему нужны. Но обычно люди, сохранившие, несмотря на протекшее время. верность свободе, как бы они ни были многочисленны, при всей их любви и рьяной приверженности к свободе не имеют никакого влияния, ибо они не знают друг о друге. И это потому, что, находясь под властью тирана, они, при полном отсутствии свободы что-либо делать, говорить и даже думать, остаются совершенно изолированными в своих помыслах. Таким образом, бог насмешки Мом не зря издевался, когда порицал Вулкана за то, что тот не сделал в созданном им человеке небольшого окошечка в сердце, через которое можно было бы читать его мысли.

(...)

Но, возвращаясь к прерванной нити рассуждения, следует сказать, что главная причина, по которой люди добровольно отдаются в рабство, состоит в том, что они рождаются рабами и в рабстве воспитываются. Из этой причины вытекает и другое следствие, а именно: находясь под властью тиранов, люди легко становятся трусливыми и расслабленными.

(...)

Не подлежит, таким образом, сомнению, что вместе со свободой заодно утрачивается и доблесть. Порабощенный народ не находит никакой радости в борьбе и не стремится к ней: он идет на опасность как бы связанный и совершенно оцепенелый, как бы находясь на поводу, он отнюдь не чувствует, чтобы в нем кипела жажда свободы, которая заставляет презирать опасность и внушает желание снискать себе честь и славу храброй смертью среди своих товарищей. Люди свободные стремятся сделать как можно больше для общего блага, каждый в меру своих сил старается сделать все возможное; они все хотят иметь свою долю либо в беде поражения, либо в благе победы. Напротив, люди порабощенные утрачивают не только этот воинственный пыл, но вдобавок и всякую энергию во всех прочих вещах. они слабы, малодушны и не способны ни на какие подвиги. Тираны хорошо знают это, и, видя эту перемену в людях, они всячески содействуют тому, чтобы люди еще больше теряли человеческий облик.

(...)

Тиран никогда не считает свою власть достаточно прочной, и поэтому старается, чтобы под его властью не оставалось ни одного достойного человека, так что к тирану с полным правом могут быть применены слова Теренция, вложенные им в уста Фрасона, хваставшего тем, что он однажды сказал командующему слонами:

Не тем ли ты гордишься, что командуешь скотами?

Хитрость тиранов, состоящая в том, чтобы всячески оглуплять своих подданных, особенно наглядно выступает на примере того, что сделал Кир с лидийцами, захватив столицу Лидии Сарды и взяв в плен богатейшего государя Креза, которого он увел с собой. Получив сведения о восстании жителей Сард, Кир быстро справился с ними, но, не желая ни предавать разграблению такой прекрасный город, ни быть вынужденным постоянно держать в нем большой гарнизон, чтобы сохранять его за собой, он решил прибегнуть к великолепному средству обеспечить за собой город. Он устроил в нем дома терпимости (бордели), игорные дома, публичные игры и издал приказ, чтобы все жители пользовались всем этим. И этот способ оказался лучше всякого гарнизона, с этого времени ему уже не приходилось больше прибегать ни к одному выстрелу против лидийцев. Эти несчастные и жалкие люди забавлялись тем, что изощрялись в придумывании различных новых игр, так что римляне самое слово “игра” произвели от их имени, и то, что мы называем “препровождение времени”, “игра”, они обозначали словом “ludi”, как бы желая сказать “lydi”.

Однако далеко не все тираны так откровенно заявляют о своем желании развращать своих подданных, но в действительности они втихомолку большей частью делают то же, что он провозгласил открыто и провел в жизнь. В самом деле, природа простого народа, особенно многочисленного в городах, такова, что он подозрителен по отношению к тем, кто его любит, и доверчив и прост по отношению к тем, кто его обманывает. Не думаю, чтобы нашлась какая-либо птица, которая лучше бы ловилась на приманку, или рыба, которая скорее бы шла на крючок, чем все народы попадают в рабство из-за малейшего перышка, которым им, как говорится, помажут по губам; так что приходится удивляться, как легко они поддаются, лишь только их пощекочут.

Театры, публичные игры, представления, фарсы, зрелища, гладиаторы. невиданные животные, медали, картины и тому подобные глупости — таковы были у античных народов приманки рабства, цена их свободы и оружие тирании. Таковы были приемы, такова была практика, таковы были приманки, применявшиеся античными тиранами для удержания подданных под своим ярмом. Таким образом, народы, сбитые с толку этими развлечениями, увеселяемые пустыми забавами, устраиваемыми перед их глазами, привыкали к рабству так же простодушно,— но только с несравненно худшими последствиями!—как малые дети, которые выучиваются читать лишь для того, чтобы знать содержание ярко раскрашенных картинок в книжках.

Римские тираны придумали еще другой способ — часто угощать простой народ, умело совращая чернь, которая легче всего поддается соблазнам желудка: самый умный и развитой из ее числа не согласился бы пожертвовать своей миской супа ради восстановления свободы платоновской республики. Тираны под видом щедрости раздавали какой-нибудь модий (8,7 литра) пшеницы, какой-нибудь секстарий (0,5 литра) вина или какую-нибудь сестерцию (монету), и тогда можно было слышать удручающие вопли: “Да здравствует король!” Эти тупицы не догадывались, что они получили таким образом часть своего же собственного добра и что тиран мог давать им даже и эту малость, лишь предварительно отняв ее у них же. Тот или иной из них мог подобрать сегодня сестерцию и наесться до отвала на публичном празднестве, благословляя Тиберия и Нерона за их несравненную щедрость, чтобы завтра, вынужденный отдать свое имущество алчности этих щедрых императоров, своих дочерей — их похоти и самую свою кровь — их жестокости, оставаться безмолвным, как камень, и недвижимым, как чурбан.

(...)

В настоящее время нет человека, который, заслышав о Нероне, не был бы охвачен отвращением при самом произнесении имени этого отвратительного злодея, этого мерзкого и грязного чудовища. И вот, когда он умер, этот палач, этот бандит, этот дикий зверь, жизнь которого была так же гнусна, как и его смерть, то благородный римский народ, вспоминая о его празднествах и играх, был столь опечален, что готов был носить по нем траур. Так рассказывает об этом Корнелий Тацит, компетентный и надежный автор, один из наиболее достоверных. Это не покажется странным, если вспомнить, что проделал раньше этот же народ в отношении Юлия Цезаря, поправшего его законы и его свободу. В этом человеке, как мне кажется, не было ничего стоящего, ибо даже его столь хваленая гуманность была хуже жестокости самого свирепого из когда-либо живших тиранов, так как своей отравляющей мягкостью по отношению к римскому народу он в действительности лишь подслащал его рабство. Между тем после его смерти этот народ, у которого еще был на устах вкус его пиров, а в памяти свежи воспоминания его щедрости, сначала бросил в костер, на котором сжигались его останки, скамьи форума, а затем воздвиг ему колонну как “Отцу народа” (так гласила надпись на капители) и оказал ему, мертвому, такие почести, которых не заслуживал ни один человек на свете, разве только его убийцы.

Римские императоры не забывали также обычно принять титул народного трибуна как потому, что это звание считалось священным, так и потому, что оно было установлено с одобрения государства для защиты и охраны народа. Благодаря этому они добивались большего доверия у народа, как если бы народ должен был полагаться на звание, которое они носили, а не ощущать на себе благодетельные последствия его. В наши дни по их стопам идут те, которые не совершают ни одного злодеяния, даже самого крупного, не предпослав этому каких-нибудь прекрасных слов об общественном благе и общем благоденствии.

(...)

Таким образом, одураченный народ сам сочиняет выдумки, чтобы впоследствии уверовать в них. Об этих чудесах писало множество людей, но из этих писаний ясно видно, что рассказы о чудесах были основаны на городских слухах и на пустой болтовне простого народа. Веспасиан, возвращаясь из Ассирии и находясь в Александрии, откуда он собирался направиться в Рим на завоевание империи, совершил чудеса: он исцелил хромых, вернул зрение слепым и сделал еще много подобных вещей, так что те, кто не в состоянии были разглядеть скрывавшийся за этим обман, были, на мой взгляд, более слепы, чем те, которых исцелил Веспасиан.

Тираны сами поражались, как могут люди выносить человека, причиняющего им зло; поэтому они всячески старались прикрыться, как щитом, религией и приписать себе, если это было возможно, признаки божественности для поддержания своих злодеяний." (Окончание следует)

---

* Хороший пример, иллюстрирующий правильность научного (бихевиористского) объяснения поведения его оперантной обусловленностью, а не мнимой "рефлекторной", "инстинктивной" или какой бы то ни было иной "врожденностью" поведения.

** Прекрасное объяснение того, что для создания социалистического общества безусловно необходимо коренное системное преобразование межличностного и социального поведения всех и каждого бихевиористской социальной инженерией.

.

ГОББС: АПОЛОГИЯ ДЕСПОТИЗМА - 2

Томас Гоббс:

"Левиафан

ГЛАВА XXI. О свободе подданных

(...)

Что значит быть свободным человеком. Согласно этому собственному и общепринятому смыслу слова, свободный человек — тот, кому ничто не препятствует делать желаемое, поскольку он по своим физическим и умственным способностям в состоянии это сделать.

(...)

Страх и свобода совместимы.

Например, если человек из страха, что корабль потонет, бросает свои вещи в море, то он тем не менее делает это вполне добровольно и может воздержаться от этого, если пожелает. Следовательно, это действие свободного человека. Точно так же если человек платит свои долги, как это иногда бывает только из боязни тюрьмы, то и это действие свободного человека, ибо ничто не препятствует этому человеку отказаться платить. Как правило, все действия, совершаемые людьми в государствах из страха перед законом, являются действиями, от которых совершающие их имеют свободу воздержаться.

Свобода и необходимость совместимы.*

совместимы. Вода реки, например, имеет не только свободу, но и необходимость течь по своему руслу. Такое же совмещение мы имеем в действиях, совершаемых людьми добровольно. В самом деле, так как добровольные действия проистекают из воли людей, то они проистекают из свободы, но так как всякий акт человеческой воли, всякое желание и склонность проистекают из какой-нибудь причины, а эта причина — из другой в непрерывной цепи (первое звено которой находится в руках Бога — первейшей из всех причин), то они проистекают из необходимости*.

(...)

Свобода подданных заключается в свободе делать то, что не указано в соглашениях с властью. Лишь в связи с этими узами я буду говорить теперь о свободе подданных.

(...)

Свобода подданного совмещается с неограниченной властью суверена. Однако нас не следует понимать так, будто этой свободой упраздняется или ограничивается власть суверена над жизнью и смертью его подданных. Ведь было уже показано, что все, что бы верховный представитель ни сделал по отношению к подданному и под каким бы то ни было предлогом, не может считаться несправедливостью или беззаконием в собственном смысле, так как каждый подданный является виновником каждого акта, совершаемого сувереном. Суверен, таким образом, имеет право на все с тем лишь ограничением, что, являясь сам подданным Бога, он обязан в силу этого соблюдать естественные законы.

(...)

Точно так же обстоит дело с суверенным государством, предающим смерти невинного подданного. Ибо, хотя такого рода деяние (как, например, убийство Урии Давидом), будучи несправедливым, идет вразрез с естественным законом, беззаконие в приведенном случае было совершено, однако, лишь по отношению к Богу, а не по отношению к Урии. Не по отношению к Урии, ибо право делать, что ему угодно, было дано Давиду самим Урием, и, однако, по отношению к Богу, ибо Давид был подданным Бога и естественный закон запрещал ему совершать всякую несправедливость. Это различие явно подтвердил и сам Давид, когда он в своем покаянном обращении к Богу сказал: Против тебя одного я согрешил.

(...)

Свобода, которую восхваляют писатели,— это свобода не частных лиц, а суверенов. Та свобода, о которой часто и с таким уважением говорится в исторических и философских работах древних греков и римлян и в сочинениях и рассуждениях тех, кто позаимствовал у них все свои политические познания, есть свобода не частных лиц, а государства, идентичная той, которой пользовался бы каждый человек в том случае, когда совершенно не было бы ни гражданских законов, ни государства.

(...)

Афиняне и римляне были свободны, т.е. свободными государствами; это значит не то, что какие-нибудь частные лица пользовались там свободой оказывать сопротивление своим представителям, а то, что их представители имели свободу оказывать сопротивление другим народам или завоевывать их. На башнях города Лука начертано в наши дни большими буквами слово LIBERTAS, однако никто не может отсюда заключить, что человек здесь в большей степени свободен или же избавлен от службы государству, чем в Константинополе. Свобода одинакова как в монархическом, так и в демократическом государстве.

(...)

ГЛАВА ХХII. О подвластных группах людей, политических и частных

Под группой людей я подразумеваю известное число людей, объединенных общим интересом или общим делом. Одни из этих групп людей называются упорядоченными, другие — неупорядоченными. Упорядоченными называются те, в которых один человек или собрание людей выступают в качестве представителей всей группы. Все другие группы называются неупорядоченными.

(...)

Из подвластных групп некоторые являются политическими, другие — частными. Политическими (иначе называемыми политическими телами и юридическими лицами) являются те группы людей, которые образованы на основании полномочий, данных им верховной властью государства.

Частными являются те, которые установлены самими подданными или образованы на основании полномочий, данных чужеземной властью. Ибо все, что в государстве образовано на основании полномочий, данных иностранной верховной властью, не может иметь публично-правового характера, а имеет лишь частный характер.

Из частных групп одни законны, другие противозаконны. Законны те, которые допущены государством, все другие противозаконны.

Неупорядоченными называются те группы, которые, не имея никакого представительства, являются лишь скоплением людей. Если оно не запрещено государством и не имеет дурных целей (как, например, стечение народа на базарах, на публичных зрелищах или по какому- нибудь другому невинному поводу), то оно законно. Если же намерения дурны или (в случае значительного числа людей) не известны, то оно противозаконно.

(...)

Во всех политических телах власть представителей ограничена. В политических телах власть представителей всегда ограничена, причем границы ей предписываются верховной властью, ибо неограниченная власть есть абсолютный суверенитет. И в каждом государстве суверен является абсолютным представителем всех подданных. Поэтому всякий другой может быть представителем части этих подданных лишь в той мере, в какой это разрешается сувереном. Но разрешить политическому телу подданных иметь абсолютное представительство всех его интересов и стремлений значило бы уступить соответствующую часть власти государства и разделить верховную власть, что противоречило бы целям водворения мира среди подданных и их защиты.

(...)

Частные упорядоченные, но противозаконные организации. Частными упорядоченными, но противозаконными организациями являются такие, члены которых объединены в одном лице — представителе, но которые не легализованы государством. Таковы, например, корпорации нищих, воров и цыган, образованные в целях наилучшей организации своего промысла — попрошайничества и воровства, а также организации прибывающих из-за границы людей, которые объединяются в каком-нибудь государстве для более легкой пропаганды учений и для образования партий, подрывающих власть государства.

(...)

Лиги подданных (так как лиги обычно организуются в целях взаимной защиты) в большинстве случаев не нужны в государстве (которое представляет собой не что иное, как лигу всех подданных) и скрывают в себе противозаконные цели. Они поэтому противозаконны и обычно считаются крамолой и заговором. В самом деле, так как лига есть объединение людей путем соглашений, то, если одному человеку или собранию не дано власти заставлять договаривающихся выполнять свои обязательства (как это бывает при естественном состоянии), лига имеет силу лишь до тех пор, пока не возникает обоснованный повод к взаимному недоверию. Поэтому лиги государств, над которыми не установлена никакая человеческая власть, могущая держать их в страхе, являются не только законными, но и выгодными в течение того времени, пока они действуют. Однако лиги подданных одного и того же государства, где справедливые требования всякого подданного могут быть удовлетворены средствами верховной власти, не необходимы для поддержания мира и справедливости и в случае, если они ставят себе дурные цели или их цели не известны государству, противозаконны. Ибо всякое объединение сил частных лиц незаконно, если оно имеет дурные цели; если же намерение не известно, то оно опасно для государства, и то, что оно засекречено, является незаконным.

(...)

Скопление народа является неупорядоченной группой людей, законность или незаконность которой зависит от повода к скоплению и от числа собравшихся. Если повод законен и явен, скопление законно.

Таково, например, обычное скопление народа в церкви или на публичных зрелищах, если число собравшихся не выходит из обычных рамок, ибо, если число собравшихся слишком велико, повод неясен, и, следовательно, всякий, кто не может дать подробного и ясного отчета о мотивах своего пребывания в толпе, должен считаться преследующим противозаконные и мятежные цели. Можно считать вполне законным для тысячи человек составить общую петицию, которая должна быть представлена судье или должностному лицу, однако если тысяча человек пойдет подавать ее, то это уже мятежное сборище, ибо для этой цели достаточно одного или двух человек. Однако в подобных случаях собрание делается незаконным вследствие не какого-нибудь установленного числа собравшихся, а вследствие такого их числа, которое представители власти не способны укротить или передать в руки правосудия. (Конец цитирования)

---

* Вот оно, святошески-монархическое происхождение гегельянской шизы: "свобода - это осознанная необходимость" и "всё действительное разумно, а все разумное - действительно". Эти холуйские сентенции, вставленные Марксом и Энгельсом в их истмат-диамат, были выдуманы задолго до пустобрёха Гегеля, ведь их с сылкой на античные авторитеты пропагандировал уже Гоббс.

*  *  *

Опус Гоббса куда забавнее читать, чем более ранние апологии государственности (например, "Князь" Макиавелли), которые выступали за произвол деспотической власти с прямо-таки наивным феодальным цинизмом, и чем вся уйма более поздних опусов сторонников липовой буржуйской "демократии" (диктатуры капиталистов), бесконечно повторяющих одну и ту же лицемерную ложь о "свободе", потому что у Гоббса эти цинизм и лицемерие - на каждой странице, а иногда даже упакованы в одну и ту же фразу и этим разоблачают друг друга. Гоббс не чувствовал этого вероятно потому, что жил в переходную эпоху, когда феодалы становились капиталистами, был одним из них и выражал их тогдашнюю сумбурную идеологию. Именно эта раздвоенность интересов господствующего класса на сохранение феодальных привилегий и, с другой стороны, на хищническую, грабительскую буржуйскую погоню за богатствами (в стиле беспредела расейских прихватизаторов в лихие 1990-е) была причиной его политического разделения на сторонников монархии и сторонников парламента.

Из-за этого критиковать Гоббса - это вроде как бы ломиться в открытую дверь. Гоббс уже сам себе надавал вдоволь пинков в зад и щелчков по носу своими противоречиями. Поэтому я считаю "Левиафана" полезным чтением для тех, кого пропаганда сделала верунами в "сильную власть", но кто еще не утратил способности самостоятельно думать.

Центральный тезис Гоббса - это абсурднейшая ложь "войны всех против всех", вызванной якобы именно тем, что "все равны". А ведь ясно и ежу, что насилие и произвол возможны лишь при неравенстве, что само по себе очевидно и выражено, например, пословицей: "С сильным не борись, с богатым не судись!" Но Гоббс-монархист боится равенства, ему позарез нужно неравенство, нужен "государь", который "всех" (то есть конечно не всех, а только "чернь") будет держать в ежовых рукавицах. Этот лживый тезис должен стать одним из главных экспонатов в музее, разоблачающем ложь пропаганды господствующих классов.

Тезис "войны всех против всех" - это фундамент идеологии любого привилегированного паразитического господствующего класса. В самом деле, ещё древнеримские "оптиматы"-олигархи при порабощении других народов использовали практически тот же принцип - "divide et impera - разделяй и властвуй". А политическая карта средневековой Европы представляла собой лоскутное одеяло феодальной раздробленности - крупных, мелких и микроскопических владений феодалов, постоянно враждовавших между собой. Эпоха абсолютизма объединила эти клочки насилием в нынешние государства, причём это объединение везде остановилось там, где наткнулось на военное противодействие других самодержавных "объединителей". После феодализма история войн продолжилась при капитализме (о чём очень хорошо написал Ленин в брошюре "Империализм") империалистическими и колониальными войнами за раздел и передел мира. Это - важнейшая и актуальнейшая тема.

Воистину, людоедская ложь "войны всех против всех" абсолютно необходима для дальнейшего существования сатанинской бестии капитализма. Ведь именно настырная буржуйская пропаганда эгоцентризма и произвола (под лживым названием "свободы") является инструментом социального отчуждения между людьми, разрывающим их отношения семейной, товарищеской и экономической взаимозависимости, подменяющим эту благотворную равноправную взаимозависимость тиранической властью денег над всеми и каждым.* Об этой - антиобщественной - стороне феномена отчуждения как Маркс с Энгельсом, так и их последователи - марксисты всех мастей - писали и говорили слишком мало и слишком невнятно. Только бихевиористский социализм ставит всё на надлежащие места, указывая на неотделимость социализма от интернационализма и на необходимость целенаправленной трансформации одичавшего буржуазного антиобщества в социалистическое общество созданием системы принципиально новых - гуманных и солидарных - межличностных и общественных отношений при помощи бихевиористской (оперантной) социальной инженерии.

Поэтому идеологи путинщины и сам Иудушка КаПутин должны были бы трезво взглянуть на созданную реставрацией капитализма хаотическую, хищническую антиобщественную реальность нынешней России, прежде чем тупо далдонить о неких фантастических "традиционных ценностях". Их нет и не может быть даже в помине на всей территории бывшего Советского Союза, потому что все привычки и взаимоотношения людей, т.е. советский образ жизни со всеми его явными недостатками и громадными преимуществами был зверски растерзан, растоптан и уничтожен преступной шайкой прихватизаторов в "лихие 90-е". Только слепой и глухонемой не способен ощущать всё зверство, преступность, несправедливость и аморальность царящих ныне отношений купли-продажи и угнетения и эксплуатации народа шайкой бюрократов и буржуев. Повторяю, что социалистические общественные и межличностные отношения (реальные, а не фальшивые, притворные "советские"!) после социалистической революции надо будет искусственно создать, синтезировать наново как систему оперантных взаимозависимостей между равными гражданами социалистического общества.

Наглейшая ложь "войны всех против всех" - любимый инструмент классового господства буржуазии. Мы видим его теперь уже постоянное использование повсюду в мире, когда буржуи (и особенно - западный глобалистский империализм) науськивают одну часть населения на другую, провоцируя не только кровавые беспорядки (как теперь в Англии между коренным населением и навезёнными как дешевая рабочая сила мигрантами), но и войны (как война на Украине). Это свидетельствует о том, что мы живём в очередной период кризиса капитализма, причём столь же глобального, как и кризис 1920-1930-х годов, когда капитализм повсюду (где успешно, как в Италии, Германии, Испании и Японии, а где и безуспешно, как например в Англии и США) насаждал фашизм как свою террористическую диктатуру с погромами, концлагерями и войнами, включая 2-ю мировую.

Глобалисты ищут и радикализуют меньшинства, а затем покровительствуют им, как взрослый бандит покровительствует сопляку-шкету, нагло вымогающему деньги у прохожих. На эту роль очень подходят всяческие террористы, например, навезённые в Европу с Ближнего Востока, или бандерофашисты, которых приютил "демократический" Евросоюз... Цель этого очевидна: сбить уровень заработных плат в Европе до уровня этих разрушенных "джихадами" и "майданами" слаборазвитых стран, одновременно сбросить давление недовольства трудящихся, направив его против мигрантов в виде драк и беспорядков, а также - и это очень опасно! - использовать спровоцированные конфликты как "обоснование" введения "актов чрезвычайного положения", легализующих превращение буржуазной "демократии" в полицейское тоталитарное государство.

В заключение - вкратце о реальной - неэффективной и антинародной - сути деспотического буржуазного государства, пропагандируемого Гоббсом и его последователями-глобалистами и их марионетками - Макроном, Стармером, Путиным, Зеленским, Шольцем и т.д.:
1) она антидемократическая, коррупционно-продажная. Выборами и их результатами бесстыже манипулируют, так что "президентами" становятся полные маразматики вроде Байдена или крикливые клоуны вроде  аргентинского "профессора экономики" Милеи.

2) Она бюрократическая, а главный порок бюрократии в том, что она, пресмыкаясь перед хозяевами-миллиардерами, душит любую инициативу, как экономическую, так и социальную, она делает народ недееспособным стадом овец. Бюрократия была создана абсолютными монархиями как инструмент исполнения любых преступлений, безумств и просто капризов абсолютных  властителей. Она неизбежно столь же глупа и преступна, как и её хозяева (на Западе - закулиса миллиардеров, в России - путиноидный олигархат). Чтобы быть таким инструментом, бюрократия ведёт в своих рядах отбор на конформизм и угодливость, на продажность и казнокрадство, беспощадно выбрасывая из своей пирамиды власти всех инициативных, компетентных и честных.

Если Гоббс лжёт о том, что деспотическое государство якобы "даёт жизнь и движение всему телу (народу)", то в действительности оно губит и парализует народ. Примечательно то, что западный глобалистский капитализм (стараниями хера Шваба) забрасывает на верхние (политиканские) ступени пирамиды власти самых бездарных и гнусных персонажей именно сейчас, когда капитализм как глобальная политико-экономическая система буксует на месте в хронической рецессии, вызванной падением нормы прибыли капиталистического производства. Совершенно ясно, что если для управления прогрессивным развитием необходимы компетентные и даже даровитые, интеллектуально выдающиеся люди, то для "великой перезагрузки - great reset", то есть ретроградного сползания в рабовладельческо-неофеодальный тоталитаризм, глобалистам нужны лишь безотказно холуйствующие подлые, бессовестные, примитивные ничтожества - "юные глобальные лидеры" из инкубатора хера Шваба.

В заключение - краткая цитата из "Путешествий Гулливера" Джонатана Свифта (1667-1745) о "национальных лидерах" его времени (таких же, как и в наше время):

"... Первый, или главный государственный министр, особу которого я намереваюсь описать, является существом, совершенно не подверженным радости и горю, любви и ненависти, жалости и гневу; по крайней мере, он не проявляет никаких страстей, кроме неистовой жажды богатства, власти и титулов; что он пользуется словами для самых различных целей, но только не для выражения своих мыслей; что он никогда не говорит правды иначе как с намерением, чтобы её приняли за ложь, и лжёт только в тех случаях, когда хочет выдать свою ложь за правду; что люди, о которых он дурно отзывается за глаза, могут быть уверены, что они находятся на пути к почестям; если же он начинает хвалить вас перед другими или в глаза, с того самого дня вы человек пропащий. Наихудшим предзнаменованием для вас бывает обещание, особенно когда оно подтверждается клятвой; после этого каждый благоразумный человек удаляется и оставляет всякую надежду. (...)

Достигнув власти, министр, в распоряжении которого все должности, укрепляет своё положение путём подкупа большинства сенаторов или членов большого совета; в заключение, оградив себя от всякой ответственности особым актом, называемым амнистией, он удаляется от государственной деятельности, отягощенный награбленным у народа богатством." (Конец цитирования).

Дорогие товарищи, читайте "Путешествия Гулливера", но только не искалеченные цензурой "сокращенные" изложения для детей дошкольного возраста, а полный оригинальный текст.

---

* Записываю нижеследующее как попутное примечание, чтобы не нарушать связность текста комментария:

Надо отметить, что введение абсолютно виртуальных, нереальных "цифровых денег" вместо имеющих хотя бы символическую "ценность" банкнот, лишит всех и каждого раба капитала последних остатков той буржуазной, т.е. отчуждающей и антиобщественной "свободы личности", которую дают обесцениваемые инфляцией бумажные наличные. "Цифровые деньги" будут полностью лишены ценности, а "владение" ими будет зависеть от произвола глобалистской мафии банкиров, которые в любой момент могут заблокировать доступ любого индивида к "его" "цифровым деньгам", а также штрафовать в любой момент кого угодно и за что угодно, например, за непослушание, вплоть до того, чтобы аннулировать его положительное цифровое сальдо или даже сделать его отрицательным, фиктивно превращая этого индивида в несостоятельного должника (которого они, глобалисты, смогут продать в рабство). Такова реальная перспектива феодально-рабовладельческой глобалистской, воистину фашистской "великой перезагрузки", осуществляемой в России Иудушкой КаПутиным и врагом народа Грефом. Короче говоря, надо не гоняться за цифровыми виртуальными миражами, которыми господствующий класс охмуряет, разоряет и порабощает народ, а отвоевать у него реальный мир!

Автор всех иллюстраций этой блогозаписи - Сол Стейнберг (Saul Steinberg)

.