РЕСПУБЛИКА ШКИД - 2

Беспризорники.  1990-е годы

 (Окончание отрывка из книги)

"Янкель предложил сыграть в очко. Игра началась. Через час, после упорной борьбы, Янкель проиграл весь свой запас и начал играть на будущее. Игра велась ожесточенно. Весь класс чувствовал, что это не просто игра, что это борьба двух стихий. Но Янкелю в этот день особенно не везло. За последующие два часа он проиграл тридцать пять фунтов хлеба, двухмесячный паек. Слаенов предложил прекратить игру, но Янкель настаивал на продолжении. С трудом удалось его успокоить и увести в спальню. Маленький, лоснящийся, тихий паучок победил еще раз.

Утром Янкель встал с больной головой. Он с отчаянием вспомнил о вчерашнем проигрыше. На кухне он заглянул в тетрадку и решил на риск назначить дежурным по кухне вне очереди Мамочку. Так и сделал. Сходили с ним в кладовую, получили на день хлеб и стали развешивать.

Янкель придвинул весы, поставил на чашку четверточную гирю, собираясь вешать, и вдруг изумился, глядя на Мамочкины манипуляции. Тот возился, что-то подсовывая под хлебную чашку весов.

– Ты что там делаешь?

– Не видишь, что ли? Весу прибавляю, – рассердился Мамочка.

– Что же, значит, обвешивать ребят будем? Ведь заскулят.

– Не ребят, а Слаенова… Все равно ему пойдет.

Янкель подумал и не стал возражать. К вечеру у них скопилось пять фунтов, которые и переправились немедленно в парту Слаенова. Янкель повеселел. Если так каждый день отдавать, то можно скоро отквитать весь долг.

На другой день он по собственной инициативе подложил под весы солидный гвоздь и к вечеру получил шесть фунтов хлеба. Янкель был доволен. Тихо посвистывая, он сидел у стола и проверял по птичкам в тетради выданное количество хлеба. Птички ставились в списке против фамилии присутствующих учеников.

Как назло, сегодня отсутствовало около десяти человек приходящих, и Янкель уже высчитал, что в общей сложности от них он получил около фунта убытку: обвешивать можно было только присутствующих. Вдруг Янкель вскочил, словно решил какую-то сложную задачу.

– Идея! Кто же может заподозрить меня, если я поставлю четыре лишние птички.

Открытие было до смешного просто, а результаты оказались осязательными. Четыре птички за утренний и за вечерний чай дали два лишних фунта, а четыре за обед прибавили еще маленький довесок в полфунта.

Своим открытием Янкель остался доволен и применил его и на следующий день. Дальше пошло легко, и скоро оппозиция вновь задрала голову. От солидного янкелевского долга Слаенову осталось всего пять фунтов, которые он должен был погасить на следующий день.

Но в этот день над Янкелем разразилось несчастье. После обеда он в очень хорошем настроении отправился на прогулку, а когда пришел обратно в школу, на кухне его встретил новый староста. За два часа прогулки случилось то, о чем Янкель даже и думать не мог.

Викниксор устроил собрание и, указав на то, что Черных уже полтора месяца работает старостой на кухне, предложил его переизбрать, отметив в то же время, что работа Черных была исправной и безукоризненной.

Старостой под давлением Слаенова избрали Савушку – его вечного должника. Удар пришелся кстати, и Викниксор невольно явился помощником Слаенова в борьбе с его противниками. Дни беззаботного существования сменились днями тяжелой нужды. Никогда не голодавшему Янкелю было очень тяжело сидеть без пайка, но долг нужно было отдавать.

Слаенов между тем успокоился. По его мнению, угрозы его могуществу больше не существовало. Так же пировал он со старшими, не замечая, что Шкида, изголодавшаяся, измученная, все больше и больше роптала за его спиной.

А ростовщик все наглел. Он уже сам управлял кухней, контролируя Савушку. Слаенов заставлял Савушку подделывать птички, не считаясь с опасностью запороться. Хлеб ежедневно по десятифунтовой буханке продавался за стенами Шкиды в лавку чухонки. Слаенов стал отлучаться по вечерам в кинематограф. Денег завелось много.

Но злоупотребление птичками не прошло даром. Однажды за перекличкой Викниксор заметил подделку. Лицо его нахмурилось, и, подозвав воспитателя, он проговорил:

– Александр Николаевич, разве Воронин был сегодня?

Сашкец ответил без промедления:

– Нет, Виктор Николаевич, не был.

– Странно. Почему же он отмечен в тетради?..

Викниксор углубился в изучение птичек.

– А Заморов был?

– Тоже нет.

– А Данилов?

– Тоже нет.

– Андриянов?

– Нет.

– Позвать старосту.

Савушка явился испуганный, побледневший.

– Вы меня звали, Виктор Николаевич?

– Да, звал. – Викниксор строго поглядел на Савушку и, указав на тетрадь, спросил голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

– Почему здесь лишние отметки?

Савушка смутился.

– А я не знаю, Виктор Николаевич.

– А хлеб кто за них получал?

– Я… я никому не давал.

Вид Савушки выдал его с головой. Он то бледнел, то краснел, шмыгал глазами по столовой и, как затравленный, не находя, что сказать, бормотал:

– Не знаю. Не давал. Не знаю.

Голос Викниксора сразу стал металлическим:

– Савин сменяется со старост. Савина в изолятор. Александр Николаевич, позаботьтесь.

Сашкец молча вытащил из кармана ключ и, подтолкнув, повел Савушку наверх. В столовой наступила грозная тишина. Все сознавали, что Савушка влип ни за что ни про что. Виноват был Слаенов. Ребятам стало жалко тихого и покорного Савушку. А Викниксор, возмущенный, ходил по комнате и говорил:

– Это неслыханно! Это самое подлое и низкое преступление. Обворовывать своих же товарищей. Брать от них последний кусок хлеба. Это гадко!

Вдруг его речь прервал нечеловеческий вопль. Крик несся с лестницы. Викниксор помчался туда. На лестнице происходила драка. Всегда покорный Савушка вдруг забузил.

– Не пойду в изолятор. Сволочи, халдеи! Уйди, Сашкец, а то морду разобью!

Сашкец делал героические попытки обуздать Савушку. Он схватил его за талию, стараясь дотащить до изолятора, но Савин не давался. В припадке ярости он колотил по лицу воспитателя кулаками. Сашкец посторонился и выпустил его. Савушка с громким воплем помчался к двери. В эту минуту в дверях показался Викниксор, но, увидев летящего ураганом воспитанника, отскочил – и сделал это вовремя. Кулак Савина промелькнул у самого его носа…

– А, Витя! Я тебя убью, сволочь! Дайте мне нож…

– Савин, в изолятор! – загремел голос заведующего, но это еще больше раззадорило воспитанника.

– Меня? В изолятор? – взвизгнул Савушка и вдруг помчался на кухню. Оттуда он выскочил с кочергой.

– Где Витя? Где Витя? – Савушка был страшен. При виде мчащегося на него ученика, яростно размахивающего кочергой, Викниксору сделалось нехорошо. Стараясь сохранить достоинство, он стал отступать к своей квартире, но в последний момент ему пришлось сделать большой прыжок за дверь и быстро ее захлопнуть. Кочерга Савушки с треском впилась в высокую белую дверь. Разозленный неудачным нападением, Савушка кинулся было на воспитателя, но ярость его постепенно улетучилась. Он бросил кочергу и убежал.

Через четверть часа Сашкец, с помощью дворника, нашел его в классе. Савушка, съежившись, сидел в углу на полу и тихо плакал. В изолятор он пошел покорный, размякший и придавленный. Педагоги не знали, что стряслось с Савиным. Они недоумевали. Ведь многих же сажали в изолятор, но ни с кем не было таких припадков буйства, как с Савушкой. Истину знали шкидцы. Они-то хорошо понимали, кто был виноват в преступлении Савина, и Слаенов все больше и больше чувствовал обращенные на него свирепые взгляды.

Страх все сильнее овладевал им. Он понимал, что теперь это не пройдет даром. Тогда он вновь решил задобрить свою гвардию и устроил в этот вечер неслыханный пир: он поставил на стол кремовый торт, дюжину лимонада и целое кольцо ливерной колбасы. Но холодно и неприветливо было на пиршестве. Угрюмы были старшие. А там наверху голодная Шкида паломничала к изолятору и утешала Савушку сквозь щелку:

– Савушка, сидишь?

– Сижу.

– Ну, ладно, ничего. Посидишь – и выпустят. Это все Слаенов, сволочь, виноват.

А Савушка, понурившись, ходил, как зверек, по маленькой четырехугольной комнатке и грозился:

– Я этому Слаенову морду расквашу, как выйду.

В верхней уборной собрались шкидцы и, мрачные, обсуждали случившееся. Турка держал четвертку хлеба и сосредоточенно смотрел на нее. Эта четвертка – его утренний паек, который нужно было отдать Слаенову, но Турка был прежде всего голоден, а кроме того, озлоблен до крайности. Он еще минуту держал хлеб в руке, не решаясь на что-то, и вдруг яростно впился зубами в хлебную мякоть.

– Ты что же это? – удивился Устинович. – А долг?

– Не отдам, – хмуро буркнул в ответ Турка.

– Ну-у? Неужели не отдашь? А старшие?..

Да, старшие могли заставить, и это сразу охладило Турку. Теперь уже был опасен не Слаенов, а его гвардия. Он остановился с огрызком в раздумье – и вдруг услышал голос Янкеля:

– Эх, была не была! И я съем свою четвертку. А долг пусть Слаенов с Гоголя получит.

В этот момент все притихли. В дверях показался Слаенов. Он раскраснелся. И так всегда красное лицо пылало. Он прибежал с пирушки – на углах рта еще белели прилипшие крошки торта и таяли кусочки крема. Слаенов почувствовал тревогу и насторожился, но решил держаться до конца спокойно. Он подошел, пронизываемый десятками взоров, к Турке и спокойно проговорил:

– Гони долг, Турка. За утро.

Туркин молчал. Молчали и окружающие.

– Ну, гони долг-то! – настаивал Слаенов.

– С Гоголя получи. Нет у меня хлеба, – решительно брякнул Турка.

– Как же нет? А утренняя пайка?

– Съел утреннюю пайку.

– А долг?

– А этого не хотел? – с этими словами Турка сделал рукою довольно невежливый знак. – Не буду долгов тебе отдавать – и все!

– Как это не будешь? – опешил Слаенов.

– Да не буду – и все.

– А-а-а!

Наступила тишина. Все следили за Слаеновым. Момент был критический, но Слаенов растерялся и глупо хлопал глазами.

– Нынче вышел манифест. Кто кому должен, тому крест, – продекламировал Янкель, вдруг разбив гнетущее молчание, и громкий хохот заглушил последние его слова.

– А-а-а! Значит, так вы долги платите?! Ну, хорошо…

С этими словами Слаенов выскочил из уборной, и ребята сразу приуныли.

– К старшим помчался. Сейчас Громоносцева приведет.

Невольно чувствовалось, что Громоносцев должен будет решить дело. Ведь он – сила, и если сейчас заступится за Слаенова, то завтра же вновь Турка будет покорно платить дань великому ростовщику, а с ним будут тянуть лямку и остальные.

– А может, он не пойдет, – робко высказал свои соображения Устинович среди всеобщего уныния.

Все поняли, что под "ним" подразумевается Громоносцев, и втайне надеялись, что он не пойдет за Слаеновым. Но он пришел. Пришел вместе со Слаеновым. Слаенов гневно и гордо посмотрел на окружающих и проговорил, указывая пальцем на Туркина:

– Вот, Цыганок, он отказывается платить долги!

Все насторожились. Десяток пар глаз впился в хмурое лицо Цыгана, ожидая чего-то решающего.

Да или нет?

Да или нет?..

А Слаенов жаловался:

– Я пришел. Давай, говорю, долг, а он смеется, сволочь, и на Гоголя показывает.

Громоносцев молчал, но лицо его темнело все больше и больше. Узенькие ноздри раздулись, и вдруг он, обернувшись к Слаенову, скверно выругался.

– Ты что же это?.. Думаешь, я держиморда или вышибала какой? Я вовсе не обязан ходить и защищать твою поганую морду, а если ты еще раз обратишься ко мне, я тебя сам проучу! Сволота несчастная!

Хлопнула дверь, и Слаенов остался один в кругу врагов, беспомощный и жалкий. Ребята зловеще молчали. Слаенов почувствовал опасность и вдруг ринулся к двери, но у двери его задержал Янкель и толкнул обратно.

– Попался, голубчик, – взвизгнул Турка, и тяжелая пощечина с треском легла на толстую щеку Слаенова.

Слаенов охнул. Новый удар по затылку заставил его присесть. Потом кто-то с размаху стукнул кулаком по носу, еще и еще раз…

Жирный ростовщик беспомощно закрылся руками, но очередной удар свалил его с ног.

– За что бьете? Ребята! Больно! – взвыл он, но его били.

Били долго, с ожесточением, словно всю жизнь голодную на нем выколачивали. Наконец отрезвились.

– Хватит. Ну его к черту, паскуду! – отдуваясь, проговорил Турка.

– Хватит! Ну его! Пошли…

Слаенов, избитый, жалкий, сидел в углу у стульчака, всхлипывал и растирал рукавом кровь, сочившуюся из носа. Ребята вышли. Весть о случившемся сразу облетела всю Шкиду. Старшие в нижней уборной организовали митинг, где вынесли резолюцию: долги считать ликвидированными, рабство уничтоженным – и впредь больше не допускать подобных вещей.

Почти полтора месяца голодавшая Шкида вновь вздохнула свободно и радостно. Вчерашние рабы ходили сегодня довольные, но больше других были довольны старшие. Сразу спал гнет, мучивший каждого из них. Они сознавали, что во многом были виноваты сами, и тем радостней было сознание, что они же помогли уничтожить сделанное ими зло.

Падение Слаенова совершилось быстро и неожиданно. Это была катастрофа, которой он и сам не ожидал. Сразу исчезли все доходы, сразу он стал беспомощным и жалким, но к этому прибавилось худшее: он не имел товарищей. Все отшатнулись от него, и даже Кузя, еще недавно стоявший перед ним на коленях, смотрел теперь на него с презрением и отвращением.

Через два дня из изолятора выпустили Савушку и сняли с него вину. Школа, как один человек, встала на его защиту, а старшеклассники рассказали Викниксору о деяниях великого ростовщика.

Савушка, выйдя из изолятора, тоже поколотил Слаенова, а на другой день некогда великий, могучий ростовщик сам был заключен в изолятор, но никто не приходил к нему, никто не утешал его в заключении.

Еще через пару дней Слаенов исчез. Дверь изолятора нашли открытой. Замок был сорван, а сам Слаенов бежал из Шкиды. Говорили, что он поехал в Севастополь, носились слухи, что он живет на Лиговке у своих старых товарищей-карманников, но все это были толки. Слаенов исчез навсегда. Так кончились похождения великого ростовщика – одна из тяжелых и грязных страниц в жизненной книге республики Шкид. Долго помнили его воспитанники, и по вечерам "старички", сидя у печки, рассказывали "новичкам" бесконечно прикрашенные легенды,"

.

РЕСПУБЛИКА ШКИД - 1

Беспризорники.  1920-е годы

У читающих книгу Скиннера "Размышления о бихевиоризме и обществе" может сложиться впечатление, что применение оперантной социальной инженерии для социалистического преобразования общества - довольно простое дело. Сам Скиннер даже наивно полагал, что её методами можно решить все проблемы капиталистического антиобщества. Но всё это отнюдь не так. Об этом свидетельствует исторический опыт СССР - реставрация бюрократического самодержавия подонком сталиным в 1930-е годы и изменническая реставрация компрадорского капитализма подонками горбачевым и ельциным в 1990-е годы.

Успешность этих двух реакционных политических переворотов свидетельствует о живучести системы привычек и норм поведения - общественных отношений старого строя, о том, что народные массы готовы смириться с реставрацией антинародного эксплуататорского строя, потому что не видят альтернативы - конкретной детально разработанной и эффективно действующей социалистической системы норм поведения, обеспеченных достаточным положительным подкреплением.

Чтобы наглядно показать на реальном примере то, как спонтанно происходит такая реакционная реставрация мрачного прошлого даже при полновластии новых порядков, я выкладываю здесь отрывок из замечательной документально-художественной повести Л. Пантелеева и Г. Белых "Республика ШКИД" - воспитанников ШКИД - Школы-коммуны имени Достоевского в Петрограде для беспризорников.

В повести описывается жизнь в ШКИД в 1920-е годы в обстановке голода и "НЭП"а - вынужденной реставрации капитализма. НЭП был вынужденной (и, как Ленин полагал, временной) реставрацией капитализма. "Правые" среди большевиков - противники Троцкого: Бухарин и невежественный подонок сталин - после смерти Ленина хотели продолжать НЭП во веки веков, вопреки явному провалу этой ревизионистской политики, на что постоянно указывал Троцкий, настаивавший на сворачивании НЭПа и начале интенсивной индустриализации.

Ленин и прочие большевики ошибались, считая введение НЭПа экономической необходимостью. Зашоренные марксистско-гегельянской схоластикой "базиса и надстройки", они не могли знать того, что основанная проф. Б.Ф. Скиннером наука (бихевиористский анализ поведения) открыла двадцатью годами позднее - что и "базис" (экономика), и "надстройка" (государство) - это лишь идеалистически абстрагированные частности всей совокупности повседневной жизни и общественного порядка, то есть общественных и межличностных отношений, связанных между собой в единую систему оперантным обусловливанием поведения. Поэтому оперантный анализ и модификация поведения имеет в своём распоряжении совсем иные, причём намного более универсальные и мощные инструменты управления поведением, чем экономика.

А это значит, что как и все остальные социальные изменения во всей истории человечества, введение НЭПа было необходимостью, но не экономической, а поведенческой. Оно было необходимо вовсе не потому, что (как лгали и лгут всяческие буржуйские подонки - английская людоедка Тэтчер, Иудушка КаПутин & Co) капитализму якобы не может быть лучшей альтернативы, а потому, что привычки (то есть укоренившиеся шаблоны поведения) являются первой и последней "натурой" человека. И задачей социалистической оперантной социальной инженерии после социалистической революции как раз и будет коренное изменение всей системы привычек, то есть всех общественных и межличностных отношений.

"Четвёртка" - это 1/4 фунта хлеба, а "осьмушка" - 1/8; русский фунт равен 409,5 граммам. Персонажи в этом отрывке - воспитанники ШКИД, за исключением "Викниксора" - директора школы В.Н. Сороки-Росинского и "Сашкеца" - сотрудника школы.

*  *  *

Леонид Пантелеев и Григорий Белых:

"Кончился обед, а Кузя все никак не мог забыть осьмушку хлеба в кармане Слаенова. Он не отходил от него ни на шаг. Когда стали подниматься по лестнице наверх в классы, Слаенов вдруг остановил Кузю.

– Знаешь что?

– Что? – насторожился Кузя.

– Я тебе дам свою пайку хлеба сейчас. А за вечерним чаем ты мне отдашь свою.

Кузя поморщился.

– Ишь ты, гулевой. За вечерним чаем хлеба по четвертке дают, а ты мне сейчас осьмушку всучиваешь.

Слаенов сразу переменил тон.

– Ну, как хочешь. Я ведь не заставляю.

Он опять засунул в карман вынутый было кусок хлеба. Кузя минуту стоял в нерешительности. Благоразумие подсказывало ему: не бери, будет хуже. Но голод был сильнее благоразумия, и голод победил.

– Давай. Черт с тобой! – закричал Кузя, видя, как Слаенов сворачивает в зал.

Тот сразу вернулся и, сунув осьмушку в протянутую руку, уже независимо проговорил:

– Значит, ты мне должен четвертку за чаем.

Кузя хотел вернуть злосчастный хлеб, но зубы уже впились в мякиш.

* * *

Вечером Кузя «сидел на топоре» и играл на зубариках. Хлеб, выданный ему к чаю, переплыл в карман Слаенова. Есть Кузе хотелось невероятно, но достать было негде. Кузя был самый робкий и забитый из всего второго отделения, поэтому так трудно ему было достать себе пропитание. Другие умудрялись обшаривать кухню и ее котлы, но Кузя и на это не решался. Вся его фигура выражала унижение и покорность, и прямо не верилось, что в прошлом за Кузей числились крупные кражи и буйства. Казалось, что по своей покорности он взял чью-то вину на себя и отправился исправляться в Шкиду. Рядом за столом чавкал – до тошноты противно – Кузин сламщик Коренев и, казалось, совсем не замечал, что у его друга нет хлеба.

– Дай кусманчик хлебца. А? – робко попросил Кузя у него, но тот окрысился:

– А где свой-то?

– А я должен новичку.

– Зачем же должал?

– Ну ладно, дай кусманчик.

– Нет, не дам.

Коренев опять зачавкал, а измученный Кузя обратился, на что-то решившись, через стол к Слаенову.

– До завтра дай. До утреннего чая.

Слаенов равнодушно посмотрел, потом достал Кузину четвертку, на глазах всего стола отломил половину и швырнул Кузе. Вторую половину он так же аккуратно спрятал в карман.

– Эй, постой! Дай и мне!

Это крикнул Савушка. Он уже давно уплел свою пайку, а есть хотелось.

– Дай и мне. Я отдам завтра, – повторил он.

– Утреннюю пайку отдашь, – хладнокровно предупредил Слаенов, подавая ему оставшуюся половину Кузиного хлеба.

– Ладно. Отдам. Не плачь.

* * *

На другой день у Слаенова от утреннего чая оказались две лишние четвертки. Одну он дал опять в долг голодным Савушке и Кузе, другую у него купил кто-то из первого отделения. То же случилось в обед и вечером, за чаем. Доход Слаенова увеличился. Через два дня он уже позволил себе роскошь – купил за осьмушку хлеба записную книжку и стал записывать должников, количество которых росло с невероятной быстротой.

Еще через день он уже увеличил себе норму питания до двух порций в день, а через неделю в слаеновской парте появились хлебные склады. Слаенов вдруг сразу из маленького, незаметного новичка вырос в солидную фигуру с немалым авторитетом. Он уже стал заносчив, покрикивал на одноклассников, а те робко молчали и туже подтягивали ремешка на животах. Еще бы, все первое и половина второго отделения были уже его должниками.

Уже Слаенов никогда не ходил один, вокруг него юлила подобострастная свита должников, которым он иногда в виде милостыни жаловал кусочки хлеба. Награждал он редко. В его расчеты не входило подкармливать товарищей, но подачки были нужны, чтобы ребята не слишком озлоблялись против него.

С каждым днем все больше и больше запутывались жертвы Слаенова в долгах, и с каждым днем росло могущество "великого ростовщика", как называли его старшие. Однако власть его простиралась не далее второго класса: самые могучие и самые крепкие – третье и четвертое отделение – смотрели с презрением на маленького шкета и считали ниже своего достоинства обращать на него внимание.

Слаенов хорошо сознавал опасность такого положения. В любой момент эти два класса или даже один из них могли разрушить его лавочку. Это ему не улыбалось, и Слаенов разработал план, настолько хитрый, что даже самые умные деятели из четвертого отделения не могли раскусить его и попались на удочку.

Однажды Слаенов зашел в четвертое отделение и, как бы скучая, стал прохаживаться по комнате. Щепетильные старшие не могли вынести такой наглости: чтобы в их класс, вопреки установившемуся обычаю, смели приходить из первого отделения и без дела шляться по классу! Слаенов для них еще ничего особенного не представлял, поэтому на него окрысились.

– Тебе что надо здесь? – гаркнул Громоносцев.

Слаенов съежился испуганно.

– Ничего, Цыганок, я так просто пришел.

– Так? А кто тебя пускал?

– Никто.

– Ах, никто? Ну, так я тебе сейчас укажу дверь, и ты в другой раз без дела не приходи.

– Да я что же, я ничего. Я только думал, я думал… – бормотал Слаенов.

– Что думал?

– Нет, я думал, вы есть хотите. Хочешь, Цыганок, хлеба? А? А то мне его девать некуда.

Цыган недоверчиво посмотрел на Слаенова.

– А ну-ка, давай посмотрим.

При слове «хлеб» шкидцы оглянулись и насторожились, а Слаенов уже спокойно вынимал из-за пазухи четвертку хлеба и протягивал ее Громоносцеву.

– А еще у тебя есть? – спросил, подходя к Слаенову, Японец. Тот простодушно достал еще четвертку.

– На. Мне не жалко.

– А ну-ка, дай и мне, – подскочил Воробей, за ним повскакали со своих мест Мамочка и Горбушка.

Слаенов выдал и им по куску. Когда же подошли Сорока и Гога, он вдруг сморщился и бросил презрительно:

– Нету больше!

Хитрый паучок почуял сразу, что ни Гога, ни Сорока влиянием не пользуются, а поэтому и тратиться на них считал лишним. Ребята уже снисходительно поглядывали на Слаенова.

– Ты вали, забегай почаще, – усмехнулся Цыган и, войдя во вкус, добавил: – Эх, достать бы сахаринчику сейчас да чайку выпить!

Слаенов решил завоевать старших до конца:

– У меня есть сахарин. Кому надо?

– Вот это клево, – удивился Японец. – Значит, и верно чайку попьем. А Слаенов уже распоряжался:

– Эй, Кузя, Коренев! Принесите чаю с кухни. Кружки у Марфы возьмите. Старшие просят.

Кузя и Коренев ждали у дверей и по первому зову помчались на кухню. Через пять минут четвертое отделение пировало. В жестяных кружках дымился кипяток, на партах лежали хлеб и сахарин. Ребята ожесточенно чавкали, а Слаенов, довольный, ходил по классу и, потирая руки, распространялся:

– Шамайте, ребята. Для хороших товарищей разве мне жалко? Я вам всегда готов помочь. Как только кто жрать захочет, так посылайте ко мне. У меня всегда все найдется. А мне не жалко.

– Ага. Будь спокоен. Теперь мы тебя не забудем, – соглашался Японец, набивая рот шамовкой.

Так было завоевано четвертое отделение. Теперь Слаенов не волновался. Правда, содержание почти целого класса первое время было для него большим убытком, но зато постепенно он приучал старших к себе. В то время хлеб был силой, Слаенов был с хлебом, и ему повиновались. Незаметно он сумел превратить старших в своих телохранителей и создал себе новую могучую свиту.

Первое время даже сами старшие не замечали этого. Как-то вошло в привычку, чтобы Слаенов был среди них. Им казалось, что не они со Слаеновым, а Слаенов с ними. Но вот однажды Громоносцев услышал фразу, с таким презрением произнесенную каким-то первоклассником, что его даже передернуло.

– Ты знаешь, – говорил в тот же день Цыган Японцу, – нас младшие холуями называют. А? Говорят, Слаенову служим.

– А ведь правы они, сволочи, – тоскливо морщился Японец. – Так и выходит. Сами не заметили, как холуями сделались. Противно, конечно, а только трудно отстать… Ведь он, гадюка, приучил нас сытыми быть!

Скоро старшие свыклись со своей ролью и уже сознательно старались не думать о своем падении. Один Янкель по-прежнему оставался независимым, и его отношение к ростовщику не изменилось к лучшему. Силу сопротивления ему давал хлеб. Он был старостой кухни и поэтому мог противопоставить богатству Слаенова свое собственное богатство.

Однако втайне Янкель невольно чувствовал уважение к паучку-ростовщику. Его поражало то умение, с каким Слаенов покорил Шкиду. Янкель признавал в нем ловкого человека, даже завидовал ему немножко, но тщательно это скрывал.

Тем временем Слаенов подготавливал последнюю атаку для закрепления власти. Незавоеванным оставалось одно третье отделение, которое нужно было взять в свои руки. Кормить третий класс, как четвертый, было убыточно и невыгодно, затянуть его в долги, как первый класс, тоже не удалось. Там сидели не такие глупые ребята, чтобы брать осьмушку хлеба за четвертку.

Тогда Слаенов напал на третье отделение с новым оружием. Как-то после уроков шкидцы, по обыкновению, собрались в своем клубе побеседовать и покурить. Клубов у шкидцев было два – верхняя и нижняя уборные. Но в верхней было лучше. Она была обширная, достаточно светлая и более или менее чистая. Когда-то здесь помещалась ванна, потом ее сняли, но пробковые стены остались, остался и клеенчатый пол. При желании здесь можно было проводить время с комфортом, и, главное, здесь можно было курить с меньшим риском засыпаться.

В уборных всегда было оживленно и как-то по-семейному уютно. Клубился дым на отсвете угольной лампочки. Велись возбужденные разговоры, и было подозрительно тепло. На запах шкидцы не обращали внимания. Уборные настолько вошли в быт, что никакая борьба халдеев с этим злом не помогала. Стоило только воспитателю выгнать ребят из уборной и отойти на минуту в сторону, как она вновь наполнялась до отказа.

В верхней-то уборной и начал Слаенов атаку на независимое третье отделение. Он вошел в самый разгар оживления, когда уборная была битком набита ребятами. Беспечно махнув в воздухе игральными картами, Слаенов произнес:

– С кем в очко сметать?

Никто не отозвался.

– С кем в очко? На хлеб за вечерним чаем, – снова повторил Слаенов.

Худенький, отчаянный Туркин из третьего отделения принял вызов.

– Ну давай, смечем. Раз на раз!

Слаенов с готовностью смешал засаленные карты. Вокруг играющих собралась толпа. Все следили за игрой Турки. Все желали, чтобы Слаенов проиграл. Туркин набрал восемнадцать очков и остановился.

– Побей. Хватит, – тихо сказал он.

Слаенов открыл свою карту – король. Следующей картой оказался туз.

– Пятнадцать очков, – пронесся возбужденный шепот зрителей.

– Прикупаешь? – спросил Туркин тревожно. Слаенов усмехнулся.

– Конечно.

– Король!

– Девятнадцать очков. Хватит.

Туркин проиграл.

– Ну, давай на завтрашний утренний сыграем, – опять предложил Слаенов.

Толстый Устинович, самый благоразумный из третьеклассников, попробовал остановить.

– Брось, Турка. Не играй.

Но тот уже зарвался.

– Пошел к черту! Не твой хлеб проигрываю. Давай карту, Слаеныч.

Туркин опять проиграл. Дальше игра пошла лихорадочным темпом. Счастье переходило от одного к другому. Оторваться темпераментный Турка уже не имел силы, и игра прерывалась только на уроках и за вечерним чаем. Потом они играли, играли и играли. В третьем отделении царило невероятное возбуждение. То и дело в класс врывались гонцы и сообщали новости:

– Туркин выиграл у Слаенова десять паек.

– Туркин проиграл пять.

Уже прозвенел звонок, призывающий ко сну, а игра все продолжалась. В спальне кто-то предупредительно сделал на кроватях отсутствующих чучела из одеял и подушек…

Утром стало известно: Туркин в доску проигрался. Он за одну ночь проиграл двухнедельный паек и теперь должен был ежедневно отдавать весь свой хлеб Слаенову. Скоро такая же история случилась с Устиновичем, а дальше началась дикая картежная лихорадка. Очко, как заразная бацилла, распространялось в школе, и главным образом в третьем отделении. Появлялись на день, на два маленькие короли выигрыша, но их сразу съедал Слаенов.

То ли ему везло, то ли он плутовал, однако он всегда был в выигрыше. Скоро третье отделение ужо почти целиком зависело от него. Теперь три четверти школы платило ему долги натурой. Слаенов еще больше вырос. Он стал самым могучим в Шкиде. Вечно он был окружен свитой старших, и с широкого лица его не сходило выражение блаженства.

Это время Шкиде особенно памятно. Ежедневно Слаенов задавал пиры в четвертом отделении, откармливая свою гвардию. В угаре безудержного рвачества росло его могущество. Шкида стонала, голодная, а ослепленные обжорством старшеклассники не обращали на это никакого внимания.

Каждый день полшколы отдавало хлеб маленькому жирному пауку, а тот выменивал хлеб на деньги, колбасу, масло, конфеты. Для этого он держал целую армию агентов. Из-за голода в Шкиде начало развиваться новое занятие – "услужение". Первыми "услужающими" оказались Кузя и Коренев. За кусочек хлеба эти вечно голодные ребята готовы были сделать все, что им прикажут. И Слаенов приказывал. Он уже ничего не делал сам. Если его посылали пилить дрова, он тотчас же находил заместителя за плату: давал кусок хлеба – и тот исполнял за него работу. Так было во всем.

Скоро все четвертое отделение перешло на положение тунеядцев-буржуев. Все работы за них выполняли младшие, а оплачивал эту работу Слаенов. Вечером, когда Слаенов приходил в четвертое отделение, Японец, вскакивая с места, кричал:

– Преклоните колени, шествует его величество хлебный король!

– Ура, ура, ура! – подхватывал класс.

Слаенов улыбался, раскланивался и делал знак сопровождающему его Кузе. Кузя поспешно доставал из кармана принесенные закуски и расставлял все на парте.

– Виват хлебному королю! – орал Японец. – Да будет благословенна жратва вечерняя! Сдвигайте столы, дабы воздать должное питиям и яствам повелителя нашего!

Мгновенно на сдвинутых партах вырастали горы конфет, пирожные, сгущенное молоко, колбаса, ветчина, сахарин. Шум и гам поднимались необыкновенные. Начиналась всамделишная "жратва вечерняя". С набитыми ртами, размахивая толстыми, двухэтажными бутербродами, старшие наперебой восхваляли Слаенова.

– Бог! Божок! – надрывался Японец, хлопая Слаенова по жирному плечу. – Божок наш! Телец златой, румяненький, толстенький!

И, припадая на одно колено, под общий исступленный хохот протягивал Слаенову огрызок сосиски и умолял:

– Повелитель! Благослови трапезу.

Слаенов хмыкал, улыбался и, хитро поглядывая быстрыми глазками, благословлял – мелко крестил сосиску.

– Ай черт! – в восторге взвизгивал Цыган. – Славу ему пропеть!

– Носилки королю! На руках нести короля!

Слаенова подхватывали на руки присутствовавшие тут же младшие и носили его по классу, а старшие, подняв швабры – опахала – над головой ростовщика, ходили за ним и ревели дикими голосами:

Славься ты, славься,
Наш золотой телец!
Славься ты, славься,
Слаенов-молодец!..

Церемония заканчивалась торжественным возложением венка, который наскоро скручивали из бумаги. Доедая последний кусок пирожного, Японец, произносил благодарственную речь.

…Однажды во время очередного пиршества Слаенов особенно разошелся. Ели, кричали, пели славу. А у дверей толпилась кучка голодных должников. Слаенов опьянел от восхвалений.

– Я всех могу накормить, – кричал он. – У меня хватит!

Вдруг взгляд его упал на Кузю, уныло стоявшего в углу. Слаенова осенило.

– Кузя! – заревел он. – Иди сюда, Кузя!

Кузя подошел.

– Становись на колени!

Кузя вздрогнул, на минуту смешался; что-то похожее на гордость заговорило в нем. Но Слаенов настаивал.

– На колени. Слышишь? Накормлю пирожными.

И Кузя стал, тяжело нагнулся, будто сломался, и низко опустил голову, пряча от товарищей глаза. Лицо Слаенова расплылось в довольную улыбку.

– На, Кузя, шамай. Мне не жалко, – сказал он, швыряя коленопреклоненному Кузе кусок пирожного. Внезапно новая блестящая мысль пришла ему в голову.

– Эй, ребята! Слушайте! – Он вскочил на парту и, когда все утихли, заговорил: – Кузя будет мой раб! Слышишь, Кузя? Ты – мой раб. Я – твой господин. Ты будешь на меня работать, а я буду тебя кормить. Встань, раб, и возьми сосиску.

Побледневший Кузя покорно поднялся и, взяв подачку, отошел в угол. На минуту в классе возникла неловкая тишина. Японца передернуло от унизительного зрелища. То же почувствовали Громоносцев и Воробей, а Мамочка открыто возмутился:

– Ну и сволочь же ты, Слаенов.

Слаенов опешил, почувствовал, что зарвался, но уже в следующее мгновение оправился и громко запел, стараясь заглушить ворчание Мамочки.

Рабство с легкой руки Слаенова привилось, и прежде всего обзавелись рабами за счет ростовщика четвертоотделенцы. Все они чувствовали, что поступают нехорошо, но каждый про себя старался смягчить свою вину, сваливая на другого. Рабство стало общественным явлением. Рабы убирали по утрам кровати своих повелителей, мыли за них полы, таскали дрова и исполняли все другие поручения.

Могущество Слаенова достигло предела. Он был вершителем судеб, после заведующего он был вторым правителем школы. Когда оказалось, что хлеба у него больше, чем он мог расходовать, Слаенов начал самодурствовать. Он заставлял для своего удовольствия рабов петь и танцевать. При каждом таком зрелище присутствовали и старшие. Скрепя сердце они притворно усмехались, видя кривлянья младших. Им было до тошноты противно, но слишком далеко зашла их дружба со Слаеновым.

А великий ростовщик бесновался. Часто, лежа в спальне, он вдруг поднимал свою лоснящуюся морду и громко выкрикивал:

– Эй, Кузя! Раб мой!

Кузя покорно выскакивал из-под одеяла и, дрожа от холода, ожидал приказаний. Тогда Слаенов, гордо посматривая на соседей, говорил:

– Кузя, почеши мне пятки.

И Кузя чесал.

– Не так… Черт! Пониже. Да не скреби, а потихоньку, – командовал Слаенов и извивался, как сибирский кот, тихо хихикая от удовольствия.

Ежедневно вечером за хлеб нанимал он сказочников, которые должны были говорить до тех пор, пока Слаенов не засыпал. Доход Слаенова с каждым днем все рос. Он получал каждый день чуть ли не весь паек школы – полтора – два пуда хлеба – и кормил старших. За это старшие устраивали ему овации, называли его "Золотым тельцом" и "Хлебным королем". Слаенов был первым богачом не только в Шкиде, но, пожалуй, и во всем Петрограде. Так продолжался разгул Слаенова, а между тем нарастало недовольство.

Все чаще и чаще на кухне у Янкеля собиралась тройка заговорщиков. Там, за прикрытой дверью, за чаем с хлебом и сахарином, обсуждались деяния Слаенова.

– Ой и сволочь же этот Слаенов, – возмущался Мамочка, поблескивая одним глазом. – Я бы его сейчас отдул, хоть он и сильнее меня!

– И ст-т-оит. И ст-т-оит, – заикался Гога, но Янкель благоразумно увещевал:

– Обождите, ребята, придет время, мы с ним поговорим.

Тройка эта показала Слаенову свои когти. Однажды, когда он попытался заговорить с Мамочкой и ласково предложил ему сахарину, тот возмутился. Прямолинейный и страшно вспыльчивый Мамочка сперва покрыл Слаенова крепкой руганью, потом начал отчитывать:

– Да я тебя, сволочь несчастная, сейчас кочергой пришибу, ростовщик поганый! Обокрал всю школу. Ты лучше со мной и не разговаривай, парша, а то, гляди, морду расквашу!

Нападение было неожиданным. Мамочка искал только предлога, а Слаенов никак не думал, что противники окажутся такими стойкими и злобными. Скандал произошел в людном месте. Кругом стояли и слушали рабы и одобрительно, хотя и боязливо, хихикали." (Окончание следует)

.

СКИННЕР: РАЗМЫШЛЕНИЯ О БИХЕВИОРИЗМЕ И ОБЩЕСТВЕ 7-2

 

Секрет успехов буржуйского Запада в том, что если протянуть ему руку, он её откусит.

Выделенные автором  места подчеркнуты. Мои пояснения в тексте - (в скобках курсивом)

*  *  *

Б.Ф. Скиннер:

"Но как можно восстановить доверие к демократическому процессу? Президент (США) не может просить фармаконцерны производить миллионы инъекций "уверенности", наподобие многочисленных прививок "от гриппа"*. Мы хотим, чтобы люди обсуждали проблемы, выступали за кандидатов и ходили на выборы, но они будут это делать не потому, что у них есть "уверенность" в демократическом процессе, а потому, что следствием этого будут определенные последствия. Потенциальные избиратели остаются дома, когда им ничего не  светит за их хлопоты. Голосование за кандидата, проигравшего президентские выборы 1972 года, не давало, как мы говорим, (оперантного) подкрепления, как и голосование за Никсона - кандидата, который победил. Поведение активистов, пожертвователей и голосующих за кандидата в президенты подверглось известному процессу, называемому по-научному экстинкцией или гашением (акта поведения). Чтобы обратить его вспять, нам надо позаботиться о том, чтобы политически (активное) поведение гражданина снова получало как последствие (положительное) подкрепление. Демократический процесс функционирует, когда имеет значение то, участвуют ли в нём люди или нет.**

Уверенность — это лишь одно из сотен слов, описывающих чувства или состояния ума, которые приходят нам (на язык) привычным и удобным образом в повседневных разговорах о поведении людей, слов, которые по своей сути враждебны научному подходу. Вероятно, отдельный случай как таковой не вызывает серьезных проблем, потому что, когда на карту поставлены важные последствия, принимаются более эффективные меры, но всеобщая тенденция размышлять о поведении именно так, противодействует выяснению роли окружающей среды и, как я считаю, объясняет то, почему мы все еще так бедствуем.

Трудность усугубляется тем фактом, что сами ученые-бихевиористы зачастую не избавились от старых тенденций. Многие устоявшиеся концепции страдают от тех же недостатков. Пример тому - использование в психологии термина "attitude - склонность". Возможно, оно началось как метафора. Поскольку объекты обычно падают в направлении, в котором они наклонены, то мы говорим, что человек склоняется к тому или иному политическому кандидату. Быть склонным что-то сделать - это также находиться в положении, отклоненном от вертикали. Но в какой-то момент этот термин начали применять к внутреннему состоянию ("души"). Выдающийся экономист сэр Артур Льюис заявлял, что "экономический рост зависит от склонности к работе, к богатству, к бережливости, к рождению детей, к изобретениям, к общительности, к приключениям". Он мог бы с таким же успехом сказать, что экономический рост зависит от того, работают ли люди, приобретают ли они богатство, копят, заводят ли детей, изобретают ли они вещи, ладят ли с незнакомцами и исследуют ли мир. Следует ли тогда сказать, что под "склонностью" он подразумевает лишь вероятность того, что люди будут вести себя данным образом? Нет, сэр Артур отвергает такое возможное оправдание, поскольку он продолжает: "и все эти склонности проистекают из глубоких источников человеческого разума". Для него склонности - это больше, чем вероятность действий; это - ментальные силы (разума). Мол, люди работают, копят, потребляют, рожают детей и так далее из-за своих склонностей. Если это так, то мы можем объяснить экономический рост, лишь заглянув внутрь разума человека, но тогда мы должны отвернуться от внешних факторов, в отношении которых можно что-то сделать, экономических условий, в которых люди работают, приобретают товары и копят, и социальных условий, в которых они заводят семьи и относятся друг к другу хорошо или плохо. Говоря о склонностях, мы отвлекаем внимание от роли окружающей действительности в росте экономики.

Другое чувство или состояние ума, которое имеет гарантированное место в социологии, - это отчуждение (alienation). Рабочие на конвейере жалуются на то, что они несчастны, они часто прогуливают, бастуют или увольняются. Говорят, что они делают это, помимо прочего, потому, что они (испытывают) отчуждение. Не следует ли нам тогда изучать, как ощущается отчуждение? Вклад одного авторитета в этой области описан следующим образом: "[Он] не отрицает, что причины отчуждения лежат где-то ещё, вне индивида; либо в окружающей действительности, либо в отношениях индивид - действительность. Но он правильно делает, настаивая на том, что само отчуждение как субъективное ощущение индивида  следует четко отличать от отчуждающих его социальных структур. Проведя это различие, можно затем обсуждать то, следует ли сосредоточиться в первую очередь на самом отчуждении [как субъективном состоянии] или на отчуждающих условиях в социальной структуре, т.е. на самом явлении или на его причинах". Но этим игнорируется важнейшее обстоятельство. Проблема возникает, потому что определенные социальные структуры понуждают людей вести себя определенным образом; они при этом могут вызывать чувства, но это - побочный эффект.

Чувства и состояния ума могут узурпировать эту роль как причину поведения в основном потому, что мы реагируем на наши собственные тела, когда мы реагируем на мир вокруг нас, однако есть и другие причины. Как указал Фрейд, мы часто действуем, не имея соответствующих чувств; в этом случае нам следует искать другие причины. Но Фрейд, вероятно, виноват в том, что мы ищем (причину поведения) в неправильном месте - в глубине психической жизни человека. Он сильно зарывался в глубины психоанализа, как лингвисты (шарлатан Хомский-Чомский с эпигонами) - в "глубинные структуры", и (в сравнении с) этой (претензией на) глубокомыслие (бихевиористский) анализ поведения кажется поверхностным, а копание в чувствах - особенно глубоким. Статья о движении за права человека в России (СССР) содержит следующий вопрос: "Можно ли побудить сознание советских граждан требовать, а сознание советской бюрократии обеспечивать правозаконность?"  Но что здесь делает "сознание"? Почему бы просто не сказать: "Можно ли побудить советских граждан требовать, а советскую бюрократию обеспечивать правозаконность?" С помощью термина "сознание" автор намекает на что-то превыше или глубиннее самого поведения. И действительно, кое-то за пределами поведения действительно надо принимать во внимание, но лишь в определенных государственных и социальных системах, а не глубоко укоренившиеся чувства.

Недавно я получил письмо, которое начиналось так: "Вы когда-нибудь задумывались о том, какой огромный резервуар чувств против войны существует во всем мире? Он растрачивается впустую! Он закупорен, и ничем не возможно продемонстрировать его в плане прогресса на пути к настоящему миру... давайте высвободим этот огромный резервуар чувств". Мы все знаем, о чем речь автора (письма). Мы читаем газеты и смотрим репортажи по телевизору и хотим действовать, но обнаруживаем, что мало что можем сделать. Кажется, что что-то, связанное с войной, действительно "закупорено", и было бы замечательно, если бы мы и миллионы таких, как мы, могли вытащить пробку. Но наружу выплеснулись бы не чувства, а действия. Мы нашли бы что-то, чтобы предотвратить войну. Но почему бы автору письма не потрудиться написать просто так: "Знаете ли вы, сколько людей в мире сделали бы что-то, чтобы остановить войну, если бы могли? Давайте дадим им шанс!" Такое заявление побуждает к ответу: "Но как?" Если что-то и можно сделать, то это будет сделано не высвобождением чувств, а указанием шагов, которые необходимо предпринять для установления мира во всем мире. Закупоренные чувства и шлюзы, требующие открытия, являются мощными метафорами, но они не говорят нам, что делать.

Научный доклад, опубликованный Международной ассоциацией исследований мира, развивает известное заявление, сделанное ЮНЕСКО много лет назад: "Wars begin in the minds of men; hence it is in the minds of men that the defense of peace must be constructed - Войны начинаются в умах мужчин; следовательно, именно в умах мужчин должна быть построена защита мира".*** Но как нам проникнуть в умы мужчин (и, возможно, женщин) и что нам следует построить в защиту мира? Соответствующие факторы находятся во внешнем мире. Войны начинаются во многих местах и ​​по многим причинам: избыток населения (опять глобалистская ложь!), конкуренция в мировой торговле, пограничные споры, концентрация военной мощи, расовые и национальные претензии и встречные претензии, неравное распределение богатства... мы знаем, по крайней мере, часть того, что нужно сделать при проблемах такого рода. Если хотите, назовите это "поверхностным" анализом, но обращаться вместо этого к умам людей, как бы глубоко это ни укоренилось там, значит отказаться от всякой надежды на решение.

Но менталистскому подходу способствует не только это фальшивая глубина. Из его слабостей извлекаются определенные выгоды. Те, кто должны принимать важные решения, терпят ущерб, когда дела идут не так. Они несут ответственность за свои действия в том смысле, что их наказывают за ошибки. Удобный способ избежать наказания - призывать к изменению мышления, а не к действиям.

Таким образом, сказать, что Америке необходимо больше уверенности, приписываемой проекту долины Теннесси, безопаснее, чем сказать, что Америке нужно больше проектов того же рода. Никто не возражает против призыва к уверенности, но предложение построить больше плотин и заводов может быть встречено в штыки. Аналогично, те, кто призывает к большей уверенности в демократическом процессе, не обязательно готовы поддержать изменения в проведении выборов, в методах финансирования кандидатов, в практике лоббирования или в любых других условиях, которые подрывают демократическую систему. И многие из тех, кто призывает к новому отношению к работе, бережливости и семье, могут сомневаться в призывах к социальные изменения, которые эффективно побудят людей работать, экономить и иметь больше или меньше детей. Это же безопасно - призывать к изменению чувств и состояний ума именно потому, что так вообще не произойдет ничего, за что можно было бы нести ответственность.

Чувства играют и иную, причём возможно, более разрушительную роль, когда их считают не причинами (поведения), а ценностями, не как (опыт) предшествовавшего поведения, а как поведение в будущем. Питательная еда необходима для выживания индивидуума; разве поэтому не чрезвычайно важно то, чтобы она была вкусной? Сексуальное поведение необходимо для выживания вида; разве не чрезвычайно важно то, чтобы половые сношения были приятными? Но для индивидуума и вида важно не то, каковы вкус или ощущения, а то, дают ли они подкрепление, то есть усиливают ли они поведение, факторами (подкрепления) которого они являются.

Восприимчивость к подкреплению, очевидно, развилась из-за ее ценности для выживания (вида), когда в результате мутации поведение организма получает более сильное подкрепление от питательной пищи или полового сношения, организм с большей вероятностью поглотит необходимую ему пищу и оставит потомство. Повышенная восприимчивость к подкреплению затем наследуется. Важно то, что восприимчивость должна выживать (при естественном отборе). А чувства побочны.

То же самое относится и к социальным подкрепителям, которые скорее всего называют ценностями. Говорят, что люди ведут себя по отношению друг к другу так, чтобы выражать сострадание и любовь и побуждать к благодарности, но важно то, что этим они вносят вклад в функционирование социальной среды или культуры. Поведение группы, которое мы называем этичным, делает её более эффективной. А чувства или состояния ума, связанные с этим, являются сопутствующими эффектами.

Счастье — это чувство, которое часто считают ценностью. Мы стремимся к счастью, но исследование того, каково ощущение быть счастливым, может не помочь этому. Напротив, оно может сделать это стремление менее успешным. Мы часто чувствуем себя счастливыми, когда наше поведение приводит к обладанию благами, и тогда  мы ошибочно принимаем обладание за причину этого чувства. Мы совершаем ту же ошибку, когда действуем, чтобы осчастливить других, даря им хорошие вещи. Целые философии управления государством были основаны на теории, что если блага распределять "каждому по его потребностям", то люди будут счастливы. Но счастье связано с успешным действием, а не с тем, что приносит это действие. Оно - характерный (эффект) достижения, а не обладания. Обладание приводит к счастью только тогда, когда оно делает возможными дальнейшие действия. То, счастливы люди или нет, имеет большое политическое значение, но субъективная мера качества жизни не ссрособна ни на что, кроме того, чтобы сообщить нам, следует ли делать определенные изменения.

Другое чувство, которое считается важным как ценность, - это свобода, одна из величайших человеческих целей и, возможно, самая важная проблема в современном мире. Мы мало что получим от анализа того, каково чувство свободы; важны условия, в которых мы его испытываем. Когда мы избегаем наказания или угрозы наказания, мы говорим, что мы свободны, и чувствуем себя свободными, но мы остаёмся под управлением других частей окружающей действительности, особенно тех видов последствий, которые называются положительным подкреплением. Это тот вид управления (поведением), при котором мы делаем, как мы говорим, то, что хотим делать. Мы не пытаемся убежать из мира, в котором преобладает такойеуправление; напротив, мы действуем, чтобы его сохранить. Однако, как я утверждаю в книге "Beyond Freedom and Dignity - Превыше свободы и чести", неправильное понимание свободы, которое возникает из-за сконцентрированности на чувствах, фактически увековечило применение наказания и замедлило движение к миру, в котором люди будут чувствовать себя свободнее, чем когда-либо прежде.

Но что сказать о чистом наслаждении жизнью и приятных ощущениях, которые мы получаем, скажем, от искусства, музыки и литературы? Конечно, тут важны чувства. Но мы не должны пренебрегать тем, что мы делаем, наслаждаясь жизнью. Мы слушаем музыку, смотрим на картину, читаем книгу, и это виды поведения. Мы перестаем слушать и смотреть, когда, как мы говорим, в результате не получаем удовольствия. Мы называем некоторые вещи, на которые продолжаем смотреть или слушать, красивыми, но мы могли бы их также назвать подкрепляющими. Мы снова и снова слушаем музыку, которую находим красивой, мы снова и снова смотрим на картину, которую находим красивой. Исследование, которое ограничивается красивыми вещами или тем, какие чувства вызывают в нас красивые вещи, не подскажет нам, как исследовать мир, чтобы найти или создать больше таких вещей. Оно также не скажет нам, почему мы менее склонны покинуть группу людей и более склонны защищать ее и улучшать, если многое в ней даёт подкрепление тем, что мы называем красотой.

И поэтому, вообще мы наслаждаемся жизнью и называем мир прекрасным, а себя свободными и счастливыми, когда наше поведение приносит изобилие хороших вещей. Никакое структурное описание самих вещей или какой-либо анализ чувств, которые возникают, когда поведение получает от них подкрепление, не поможет нам сделать жизнь более приятной, а себя — более свободными и счастливыми. Вместо этого мы должны обратиться к отношениям (оперантного) обусловливания между поведением и его последствиями.

Такая программа не лишает людей их чувств. Она просто ставит чувства на их место и, делая это, ускоряет движение к действительности, в которой ими можно наслаждаться. Отказываясь принимать чувства и состояния ума как причины поведения, мы не делаем его - то, которое, как говорят, проистекает из них, менее важным. Вместо этого мы делаем возможным более успешное управление поведением.

Ясно, что науки о поведении еще не выполнили это обещание. Есть экономисты, которые сомневаются в том, что существует наука об экономике, и, если судить по глобальным стратегиям в современном мире, властвующие мало используют политологию. Антропологи, социологи и социальные психологи все более неуютно чувствуют себя в своих областях. (Один писатель сказал, что социология страдает от "кризиса доверия"). В большинстве этих областей нет недостатка в фактах, и постоянно прилагаются усилия для обнаружения имеющих смысл отношений между ними, математических или иных. Чего нет, так это логически связной теории человеческого поведения.

Я утверждаю, что в этом виновно сохранение ментализма (когнитивизма). Чем скорее мы откажемся от объяснения поведения в терминах чувств и состояний ума, тем скорее мы обратимся к условиям наследственности и окружающей действительности, функцией которых является поведение. Об этих условиях известно уже достаточно, чтобы гарантировать удовлетворительный успех в интерпретации, прогнозировании и управлении человеческим поведением. Отказ воспользоваться тем, что уже имеется, может означать отказ от выживания и уничтожение нашей цивилизации или даже человека как биологический вид.

Есть и те, кто скажет, что такая причина, безусловно, несоизмерима с таким следствием. Менталистская философия сравнительно безобидна, и она не должна серьезно мешать практичным людям. Не преувеличиваю ли я ее важность? Но должна быть какая-то причина, по которой мы не делаем технологических достижений в управлении человеческим поведением, которые столь очевидны в других областях, и причиной может быть наша сохраняющаяся приверженность личности как действующему субъекту. Такова природа человеческого поведения, что причины, кажущиеся пустяковыми, имеют глубокие последствия, чему есть исторический пример, к которому я склонен отнестись серьезно.

Я не историк и обычно не доверяю аргументам, основанным на истории, но я думаю, что в этом случае факты убедительны. С пятого века до нашей эры и примерно до 1400 года нашей эры Китай был столь же продвинут в физических технологиях, как и любая другая часть мира. Недавняя выставка ранней китайской керамики, керамических и бронзовых скульптур, посланная китайским правительством по всему миру, демонстрирует искусство и технологию, полностью равные тем, что были у греков того же периода. Такое положение сохранялось почти две тысячи лет. Затем три великих китайских изобретения - компас, порох и наборный шрифт - привели к необычайным переменам. Но не в Китае! Порох получил мало практического применения, поскольку китайские военные действия были церемониальными и в значительной степени находились под контролем астрологов. Дальние морские путешествия были запрещены, а от компаса было мало пользы для каботажного судоходства. Китайская система письменности с ее тысячами иероглифов не могла воспользоваться преимуществами наборного шрифта. Но вот Запад ухватился за эти три великих китайских изобретения и использовал их с громадными результатами. С компасом Запад исследовал мир, а с порохом завоевал его. Наборный шрифт и печатный станок принесли возрождение учености и распространение западной мысли. А пока все это происходило, Китай оставался средневековым обществом. Некоторые весьма безобидные культурные традиции лишили его преимуществ от собственных открытий.

Возможно ли, что теперь снова происходит что-то подобное, и что на этот раз западная культура пострадает от по сути церемониальных, астрологических и геомантических традиций? Воспримет ли Китай, к счастью незатронутый (древне)греческим "открытием идей", науку о поведении как эквивалент компаса, пороха и наборного шрифта и станет гегемоном новой эры? Или мы еще не опоздали? Сможем ли мы, наконец, начать извлекать пользу из нашего открытия (бихевиористской) науки о поведении и использовать ее, чтобы применить для решения проблем, с которыми сталкивается мир в наше время? В этом весь вопрос." (Продолжение следует)

---

* В данном вопросе Скиннер был потрясающе некомпетентен. "Вирусы гриппа", главную болезнетворную роль которых в гриппе голословно постулируют продажные "авторитеты", горе-врачи даже не пытаются обнаружить в мокроте больных, где там их должно быть великое множество, если верить лживой пропаганде, объявившей "вирусы" возбудителями гриппа. А реально в патогенезе гриппа главную болезнетворную роль играют бактерии, обычно стрептококки и стафилококки. Но вопреки этому неопровержимому факту преступная банда вакцинаторов пропагандирует ежегодные вкалывания "вакцин от гриппа" - не только бесполезных, но и вредных, постепенно истощающих естественный гуморальный и клеточный (лимфоцитный) иммунитет организма против не только гриппа, но и всех прочих инфекций и раковых заболеваний. Сатанинская шайка ВОЗ совершенно наобум нагло "прогнозирует", какой "тип вируса" якобы вызовет "пандемию" в следующем году, давая отмашку мошенническим фармаконцернам на массовое производство соответствующей "вакцины" с гарантией оплаты правительствами, участвующими в этом гнусном сговоре.

** Скиннер демонстрирует тут свою плачевную политическую наивность. Буржуйская "демократия" - это клоунада коррупционеров-марионеток и их хозяев - миллиардеров. Она принципиально и изначально продажна. И её участники более всего боятся политической активности граждан, выдвигающих в "демократическом процессе" свои политические и экономические требования, которые неизбежно противоречат интересам господствующего класса буржуев. Именно поэтому политически активное поведение граждан втихую, но с сокрушительной силой подвергается "экстинкции" - гашению. С другой стороны, подкуп политиканов и всех прочих важных винтиков государственной машины буржуйской "демократии" имеет системный и вездесущий характер. Он известен под названием "лоббирования".

Лоббирование, то есть подкуп функционеров иностранных государств, которые тем самым совершают государственную измену - важнейшая задача буржуазной дипломатии. Именно "лоббирование" Западом верхушки аппарата власти СССР, особенно - КГБ, было главной причиной предательских катастройки горбачева и шеварднадзе, отдавших западному империализму Восточную Европу, и прихватизации ельцина, разодравшего СССР на клочки. В послесоветский период иностранное лоббирование было сильно расширено практикой так называемого грантоедства.

*** Коварное буржуйское лицемерие, сваливающее вину за войны с больной головы господствующего класса на здоровую голову народа.

(Примечания behaviorist-socialist)

.

СКИННЕР: РАЗМЫШЛЕНИЯ О БИХЕВИОРИЗМЕ И ОБЩЕСТВЕ 7-1

Все проблемы, о которых истошно вопят буржуйские масс-медии - или мнимые, или нарочно сформулированы так, что их справедливое и эффективное решение кажется невозможным. Масс-медии настырно забалтывают все реальные проблемы капитализма "проблемами" "конфликта поколений", "гендерной ориентации", "феминизма и мачизма", "столкновения культур", "антисемитизма", "климатической катастрофы", "пандемий", "терроризма" (агентов секретных служб), "экстремизма", драк футбольных болельщиков и прочей ерунды.
Рисунок Сола Стейнберга (Saul Steinberg)

Выделенные автором  места подчеркнуты. Мои пояснения в тексте - (в скобках курсивом)

*  *  *

Б.Ф. Скиннер:

"7. Могут ли нам быть полезны открытия нашей науки о поведении?

И нашевремя происходит много вещей, которые кажутся совершенно бессмысленными, иррациональными, безумными. Населению многих стран позволили вырасти так, что два или три плохих урожая будут означать смерть от голода для десятков или даже сотен миллионов людей.* США и Россия (СССР) тратят ужасающую часть своих доходов на производство вооружений, которые, как все надеются, никогда не будут использованы и, следовательно, окажутся никчемными расходами.** Наши ресурсы энергии и многих видов критически важного сырья, безусловно, заканчиваются, но мы сделали очень мало, чтобы сократить их нынешнее или будущее использование. Окружающая среда становится все менее пригодной для жизни.

Люди всегда были бездумными и близорукими, но можем ли мы продолжать оправдываться, говоря это? Человек (как биологический) вид вышел победителем в долгой конкуренции с другими видами. Его представители могут проявлять репертуары (оперантного) поведения уникальной и чрезвычайной сложности. Речевое поведение было, возможно, его величайшим достижением, и оно привело к появлению социальной среды, которая породила искусство, литературу, религию, право и науку. При помощи физических и биологических технологий наш вид решил проблемы фантастической сложности. Однако в отношении его собственного поведения что-то всегда идет неправильно.*** Легко понять, почему надо задать вопрос: "Ну когда же у нас будут наука и технология (анализа и управления) поведением, необходимые для решения наших проблем?"

Я считаю, что это - неправильный вопрос, что мы должны спрашивать: "Почему мы не используем науку о поведении, которая у нас уже есть?" Рассмотрим, каково положение специалиста по сельскому хозяйству при посещении развивающейся страна. Он видит, как крестьяне сеют сорта зерна, которые не подходят для почвы, осадков или климата или менее устойчивы к болезням. Он видит, что они используют слишком мало удобрений или удобрения неподходящего типа. Они выращивают и собирают урожай с помощью примитивных орудий труда, а также перерабатывают и хранят продукты питания с потерями. Если они затем спросят его: "Когда же у нас будет наука о сельском хозяйстве, которая нам нужна для лучшего использования нашей земли?", то разве он не должен ответить: "А почему вы не используете науку, которая уже существует?"****

Ответов может быть много. Специальные семена, удобрения, техника и складские помещения стоят дорого. Если есть деньги, то те, у кого они есть, должны быть убеждены, что их затрата принесет плоды. Новые методы часто лишают людей заработка и выходят из-под контроля тех, кто получал доходы при старых. Но есть особый вид объяснения, который более важен. Мы все слышали истории о крестьянах "третьего мира", которые переходят на новые методы, пока их рекламируют, и возвращаются к старым, как только потенциальные реформаторы уходят. Эти истории могут быть апокрифами (т.е. якобы выдумками), но в них легко поверить, потому что люди обычно продолжают делать то, что они всегда делали, а укоренившиеся методы задерживают или блокируют любое продвижение к чему-то лучшему (при капитализме оно "лучшее", но не для трудящихся).

У нас нет причин чувствовать превосходство над теми, кто отвергает лучшие методы сельского хозяйства, поскольку мы делаем то же самое в отношении науки о поведении. Параллель (аналогия) с сельским хозяйством не действует, потому что я сегодня не могу указать ни одно место в мире, где бы процветала технология (управления) поведением,***** но недавние достижения в науке о поведении привели к существенным достижениям в управлении поведением человека в таких специальных областях, как государство, промышленность, школы и колледжи, учреждения по уходу за психопатами и умственно отсталыми людьми, а также консультирование по личным и семейным (проблемам). Я не буду описывать эту работу или пытаться доказать, насколько она действенна. Я просто хочу спросить, почему она не получила более широкого признания в решении наших проблем.

Деньги опять-таки имеют к этому отношение, но не потому что мы бедны, а потому что изменения имеют последствия, которые главным образом экономические. И опять-таки верно то, что те, кто принимают решения тратить деньги, например, на образование, часто не знают, что можно сделать. Но главным препятствием, опять же, является укоренелость старых методов, в данном случае старого образа мышления о человеческом поведении. Устаревшие теории, укоренившиеся в нашем языке и нашей культуре, стоят на пути многообещающих научных альтернатив.

Проблемы вызывает не столько сложность человеческого поведения, сколько традиционная практика поиска объяснений поведения внутри человека. Говорят, что люди поступают так, как они поступают, из-за своих чувств, своего мышления, своих намерений, целей и планов. Они действуют, потому что хотят действовать. Их роли в обществе (якобы) являются отражением внутреннего "я" или характера.

Наука о поведении должна искать (объяснение) в другом месте. Она обращается к окружающей среде, которая создала генетическое наследие вида путём естественного отбора и которая теперь формирует и поддерживает репертуар (поведения) индивида путём другого процесса селекции, называемого оперантным обусловливанием. Анализируя эти две роли окружающей среды, мы можем начать понимать поведение и, изменяя окружающую среду, модифицировать его.

Свидетельства всесильного управления, оказываемого окружающей средой, можно получить лишь при помощи довольно изощренных научных приёмов и они никогда не бывают столь же непосредственны или очевидны, как кажущиеся доказательства, которые поддерживают традиционную точку зрения. То, как мы чувствуем - или, точнее, то, как наши тела получают ощущения, - это важный аспект ситуаций, в которых мы действуем, и поэтому мы, вероятно, будем считать чувства причинами действий. И поскольку мы обычно предполагаем, что когда другие действуют так, как и мы, они чувствуют то же, что и мы, то неудивительно, что когда мы хотим, чтобы они действовали определенным образом, мы пытаемся заставить их чувствовать то же, что и мы, делая это. Этот аргумент убедителен, потому что он привычен, но две с половиной тысячи лет размышлений об этом не привели к убедительной менталистской (или, если использовать модное слово, когнитивной) теории, и наши практические неудачи достаточно очевидны в наших нынешних трудностях.

Давайте рассмотрим несколько примеров, в которых эта постоянное желание объясненять "изнутри" отвлекла внимание от воздействий на окружающий мир, которые могли бы приблизить нас к решению наших проблем. Уверенность - это чувство или состояние ума, знакомое каждому. Это слово полезно в ежедневном общении. Как бихевиорист я без смущения скажу, что в данный момент я испытываю чувство уверенности в различных вещах, и я перечислю несколько из них в порядке его убывания. Я полностью уверен, что это кресло и стол будут выдержат меня, пока я пишу. Я достаточно уверен, что слова, которые я пишу, в конечном итоге дойдут до читателей. Я уверен, что некоторые из тех, кто начнет читать, дочитают до конца, и куда менее уверен, что некоторые из них начнут вести себя несколько иначе из-за того, что они прочитают. Таким образом, я сообщаю об определенных состояниях (ощущениях) моего собственного тела. Но спешу отметить, что степень моей уверенности связана со степенью моих прошлых успехов и неудач. Похожие столы и стулья всегда выдерживали меня. Подобные статьи обычно публиковались. Довольно многие читатели читают мои статьи до конца, и читатели иногда меняют свое поведение из-за того, что я написал. В данный момент я пишу статью за своим столом, потому что я уже делал с определенным успехом во многом то же самое в довольно похожих случаях. По тем же причинам у меня есть определенные чувства уверенности. Но я пишу из-за (ожидаемых) последствий, а не из-за чувств. Мои чувства и мое поведение являются побочными результатами моей личной истории.

Это важно, когда такое слово используется при обсуждении практических дел. Бюллетень Королевского общества искусств в Лондоне недавно опубликовал выступление докладчика, который обсуждал то, как выглядит сельская местность в Англии. Он сказал своим слушателям, что "ключ к сохранению наших нынешних ландшафтов состоит в слове "уверенность", без которого люди не стали бы сажать деревья". За последние год или два, сказал он, "эта уверенность была полностью разрушена". Но важным фактом было просто то, что люди перестали сажать деревья. Почему они этого не делали? Нетрудно указать на соответствующие факты. В наши дни люди много переезжают, и когда они это делают, они никогда не увидят, как посаженное ими дерево вырастет до зрелости. Деревья, скорее всего, будут бессмысленно уничтожаться, поскольку прокладываются новые дороги и земельные участки продаются под жилищное строительство. Теперь все больше людей живут в городах, где деревья сажает администрация. Конечно, изменения такого рода являются реальным ключом к сохранению ландшафта. Они снижают вероятность того, что люди будут сажать деревья, но почему мы продолжаем говорить, что они сначала разрушают уверенность в посадке деревьев? Уверенность не является ключом к чему-либо.

В США есть Conference Board (управление по опросам), которое ведёт учёт "уверенности потребителей в экономике". Недавнее снижение индекса (уверенности) было названо "первым значительным падением настроений потребителей с 1974 года". Управление обнаружило, что американцы просто планируют покупать меньше автомобилей, телевизоров и т. д. Зачем приписывать это снижению "уверенности", не говоря уже о "падении настроения"? Управление сделало резонное предположение, что "главным виновником может быть инфляция". Люди планируют покупать меньше, когда им не хватает денег, и когда, как побочный эффект, у них также отсутствует чувство уверенности. Меры "восстановления уверенности в экономике" на самом деле являются мерами по поощрению покупок. Правительство может, например, дать людям больше денег, скажем, за счет снижения налогов, и тогда они с большей вероятностью будут покупать вещи.

Когда говорят о посадке деревьев или покупке телевизоров, термин "уверенность" может просто относиться к вероятности того, что люди будут действовать определенным образом. Очевидно, что чувство на самом деле не должно быть объяснением. Но когда не могут так легко определить поведение, то чувства получают более важную роль. Уверенность начинают рассматривать так, как будто она действительно является причиной, и тогда исследование реальных объяснений осложняется.

Год или два назад в одном еженедельнике новостей Дэвид Э. Лилиенталь обсуждал "преобладающее настроение американцев", которое, по его словам, "стало негативным и робким". Это "настроение неуверенности в себе и страха, которое парализует саму волю к действию", и, добавил он, именно воля к действию может "устранить причины страха и отсутствия уверенности". Мол, США нужно больше уверенности, и Лилиенталь привел в качестве примера Управление долины Теннесси в доказательство своей точки зрения. В начале тридцатых годов почва в долине реки Теннесси утратила свое плодородие, леса были почти уничтожены, земля подвергалась эрозии, и нельзя было ничего сделать. Люди были безработными и бедными. Но после того, как были построены плотины, электроэнергия и удобрения стали доступны, люди применили новые методы ведения сельского хозяйства и восстановили (плодородие) земли. Их доходы выросли, а долина стала зеленой. Лилиенталь приписывает это весьма похвальное изменение "восстановлению уверенности в себе". Но, несомненно, значение имели именно плотины и их строительство! Люди начали делать то, чего не могли делать раньше, а добившись успеха, они, конечно, чувствовали уверенность в себе. (Лилиенталь в качестве другого примера привел Иран (после прозападного переворота, установившего диктатуру монархии) и настаивал на том, что происходящее там было связано с восстановлением веры и уверенности нации в себе, но связь с ценой на нефть, безусловно, нельзя упускать из виду.)

Когда мы говорим об уверенности наций в себе, рассматриваемое поведение гораздо сложнее, чем посадка деревьев или покупка автомобилей, и поэтому мы с большей вероятностью припишем уверенности самостоятельную силу. Но если мы ограничимся тем, что скажем, что все, что нужно Америке сегодня - это новый дух уверенности, мы упустим то, что можно на самом деле сделать, чтобы осуществить желаемые нами изменения.

Чтобы поднять уверенность на ступень выше, сенатор Дэниел П. Мойнихан недавно рассуждал о "утверждениях неких интеллектуалов здесь и за рубежом о том, что демократия теряет свою силу в мировых делах". Мировые лидеры, похоже, все реже обращаются к демократическим процессам для решения своих проблем. London Times высказала примерно ту же точку зрения в недавнем выпуске: "Великие демократии сами отчасти утратили веру в демократию... США, которые пятнадцать лет назад все еще были доминирующей мировой державой, теперь являются лишь одной из сверхдержав, более сильной, но в важных отношениях менее уверенной в себе из двух" (выделено мной). А общенациональный (США) опрос показывает, что доверие общества к нашим учреждениям, включая Конгресс, исполнительную ветвь федерального правительства и корпорации, упало до самой низкой точки с начала проведения опросов. Итак, сенатор Мойнихан говорит: "Мы задаём себе вопрос... не угасает ли надежда и не будет ли она угасать и далее, если не произойдет определенного восстановления доверия и воли с нашей стороны". (Продолжение следует)

---

* Скиннер, напуганный небылицами глобалистской мальтузианской пропаганды, опять глупо причитает об "ужасающем росте населения" и "исчерпании природных ресурсов". А ведь эта статья в книге, опубликованной в 1978 году, сперва была его выступлением в Гарварде в июне 1976 года. С тех пор прошло почти полвека, гнусные лживые вопли проклятой глобалистской сволочи, мечтающей присвоить себе всю Землю под предлогом "защиты окружающей среды", а человечество "сократить" до 500 миллионов и загнать в концлагеря, не прекращались ни на минуту. А человечество тем временем выросло примерно до 6,5 миллиардов, но это не вызвало никаких катастроф (в отличие от политики покорных глобалистам буржуазных правительств, то и дело разжигающих катастрофические конфликты и войны)!

** Теперь-то всем дорогим россиянам должно быть ясно, что те, кто не имеют вооружений, устрашающих проклятый западный империализм, неизбежно становятся жертвами агрессии и порабощения буржуйской глобалистской нечистью.

*** Всё идёт "неправильно" именно потому, что человеческое общество разделено на антагонистические классы "господ" и "нищебродов". Мировая социалистическая революция и социалистическое преобразование общественных отношений поставит жизнь человечества на правильный путь. Но Скиннеру, как я уже писал ранее, абсолютно неведомо классовое понимание социальных проблем. В частности, когда он осуждает "менталистскую привычку" обяснять пороки государственного управления при капитализме "чувством неуверенности" или "нерешительностью" "демократически избранных политиков", он лишь неосознанно повторяет фальшивое объяснение буржуазной пропагандой этих пороков, причина которых - не то, что государство якобы "неэффективно", а то, что оно реально очень даже эффективно служит интересам господствующего класса, а не народа, так как " демократические" политиканы в индивидуальном порядке коррумпированы подкупом их корпорациями.

А ведь классовый подход к проблемам общества не только не противоречит научному (бихевиористскому) пониманию поведения людей, но и является логичным выводом из него. Например, очевидно, что одно и то же общественное положение (например, мелкого чиновника в буржуазном государстве) ощущается как личный образ жизни совершенно по-разному выходцем из семьи трудящихся и выходцем из разорившейся буржуазной семьи. Первый будет доволен им как огромным достижением (положительным подкреплением - улучшением привычного образа жизни), а второй будет считать его унизительной несправедливостью судьбы (отрицательным подкреплением - ухудшением привычного образа жизни).

**** Весь пассаж - опять перепев глобалистской пропаганды, теперь уже пресловутой "зелёной революции", разрекламированной глобалистами, которую насильно насаждали туземные властители и бюрократы, желая получать больше налогов с крестьян. Результат: дорогие западные "фирменные" сорта сельскохозяйственных культур, требовавшие применения громадных количеств дорогих удобрений и ядохимикатов-"средств защиты растений", привели к массовому разорению и многочисленным самоубийствам крестьян, особенно в Индии, что стало известно слишком поздно. Ну а буржуйская брехня подонка ельцина о "фэрмэрах" привела к "приватизации" - захвату лучших совхозных и колхозных земель "предпринимателями"-уголовниками и массовому экспорту зерна из буржуйских клочков СССР - России, Украины, Казахстана и т.д. Реальная проблема человечества - это капитализм, будь он проклят во веки веков!

***** На самом деле технологию манипуляции поведения используют давно и очень широко, но скрытно, чтобы "эффективно" оболванивать ничего не подозревающую публику. Практически всё содержание буржуйских масс-медий - пропаганда и реклама, т.е. скрытная пагубная манипуляция поведения. Принципы буржуйской манипуляции поведения масс изложил подонок - племянник Фрейда пиарщик Эдвард Бернейс (Edward Bernays) в книгах "The Engineering of Consent - Технология (обманного получения) согласия" и "Propaganda - Пропаганда" (Примечания behaviorist-socialist)

.