БЛЕСНА КРАСНОБАЙСТВА ПОЭЗИИ АЛЕКСАНДРА БЛОКА

Начну с шаблонной в подобных случаях фразы: "Александр Блок умер 101 год назад (7 августа 1921 года), но его творчество живо." И в доказательство прежде всего процитирую вот эти его строки:
"О, я хочу безумно жить:
Всё сущее - увековечить,
Безличное - вочеловечить,
Несбывшееся - воплотить!",
которые близки мне потому, что больше всего на свете я хочу воплотить так и не сбывшийся социализм!

Однако не будем спешить и попытаемся трезво разобраться в том, каково творчество Блока и почему оно всё ещё живо для весьма многих в России (смотри например здесь: https://stihi.ru/2011/08/07/34 ).

Итак, Блок был одним из поэтов-символистов российского "серебряного века", то есть позорного царствования Николашки 2-го Кровавого (1895, Ходынка - 1917, Февральская революция). Символизм был отнюдь не русским изобретением, а идеологическим ответом французской реакционной буржуазии на Парижскую коммуну 1870 года, попыткой заслонить мощную реалистическую прозу Бальзака, Золя, Мопассана, Гюго, Флобера и Франса индивидуалистической лирикой, суть которой - мелкобуржуазные эмоции на темы сексуального влечения, неудовлетворенности мещанским существованием и страха перед неизбежной смертью.

В царской России произошло такое же идеологическое столкновение традиции реалистической литературы (Гоголя, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Лескова и Льва Толстого), анализировавшей действительность и критиковавшей её социальные недуги, с завезенным из Франции символизмом, который подменил мысли эмоциями, а правдивую картину реальности - мишурным мельтешением абстрактных символов.

Александр Блок был типичным 100%-ным символистом, мастером плетения словесных символических кружев. Его стихи - хаотический калейдоскоп ярких образов и бессвязных эмоциональных фраз, которые невозможно назвать разумным мышлением. Вот как пример - знаменитое стихотворение "Незнакомка", цитирую лишь вторую половину:

"... А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат
И пьяницы с глазами кроликов
"In vino veritas" кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за тёмную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чьё-то солнце вручено,
И все души моей извилины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине."

В чем тут "глухая тайна"? - Да в том, что эта "незнакомка" - проститутка, и вопрос лишь в том, какова ей цена. Хвалёный "культ Прекрасной Дамы" Блока и прочих символистов - это специфическое циничное чванство богачей, считающих себя "сверхчеловеками", вследствие чего воистину сногсшибательными должны быть не только их автомобили, виллы, яхты, но и, конечно, шлюхи, которыми они бахвалятся как якобы недоступными ни для кого другого сокровищами ("и ключ поручен только мне")...

И хотя у Блока в мозгу качались страусовые перья неврастении, он сам-то всё это отлично знал, видел и даже намекал на это. Не случайно "Незнакомка" садится в ресторане не где-нибудь, а именно у окна - напоказ прохожим, как товар в витрине магазина! Таковы уж ухватки самой древней в мире профессии. Они мне уже намозолили глаза - ведь сюда, в Берлин, понаехала тьма-тьмущая проституток со всего света - из Латинской Америки, Украины, Африки, Таиланда. И они тут засиживают все рестораны и кафе, как мухи оконное стекло.

Сейчас стоит теплынь, и поэтому проститутки сидят не внутри, а за столиками, выставленными наружу, на тротуар, и занимаются ловлей проходящих мимо фраеров. Это - та же самая сцена, которую более ста лет назад на своих полотнах запечатлели французские художники-импрессионисты - Ренуар, Тулуз-Лотрек, Сезанн и Ван-Гог. Единственное новшество в том, что теперь этим занимаются не только "девушки", но и "мальчики" соответствующей наружности... Но вместо реалистического описания торговли сексом символист Блок нагородил какую-то рифмованную шизу, которая сбивает с толку наивную публику. И лишь в поэме "Двенадцать" он наконец-то осмелился правдиво описать ту же самую действительность (цитирую):

"В кружевном белье ходила -
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила -
Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!
Сердце ёкнуло в груди!

Помнишь, Катя, офицера -
Не ушел он от ножа...
Аль не вспомнила, холера?
Али память не свежа?

Эх, эх, освежи,
Спать с собою положи!

Гетры серые носила,
Шоколад "Миньон"  жрала,
С юнкерьём гулять ходила -
С солдатьём теперь пошла?"

Как объяснить это явление? Поэтесса Анна Ахматова, которую я безоговорочно уважаю и чту за то, что она преодолела символизм и стала автором уникальной по силе и правдивости гражданской лирики, направленной против людоедского чудовища сталинщины, сказала об этом очень метко и откровенно (цитирую):

"Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как жёлтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда."

И Ахматова, и Блок были виртуозами своего ремесла - стихосложения, о котором говорится: "Что написано пером, того не вырубишь топором". В их стихах нельзя заменить ни единого слова, не испортив их. Но ценность стихов безусловно определяется их содержанием. Без него стихи - просто яркие безделушки, пустозвонные побрякушки. Ахматова была сильной личностью, поэтому в зрелом возрасте создала замечательные - и по форме, и по содержанию - поэтические шедевры. А вот от Блока нам остались одни пустышки. Но почему?

Блок был поэтом-символистом по образу своей жизни. Грубо говоря, он набирался впечатлений, а потом его тошнило стихами, которые с каждым годом становились всё совершеннее по форме. От впечатлений Февральской и Октябрьской революций 1917 года его вытошнило поэмой "Двенадцать". Но бесполезно искать в этой поэме хоть сколько-нибудь ценные мысли о революции, классовой борьбе и социализме. Нет, вся поэма - не более, чем блестящая имитация пошлых мещанских частушек, но с обычной у Блока эффектной символистской концовочкой (цитирую):

"... Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз -
Впереди - Исус Христос."

Блок вырос избалованным барчуком, защищенным от невзгод и ужасов реальности царской России привилегированным положением и богатством родительского дома. Именно это его и погубило в годы революции. Он привык есть устрицы, пить шампанское и покупать шикарных шлюх, а когда лишился богатства и привилегированного положения и понял, что прежнему образу жизни пришел конец, то "Прекрасная Дама" стала для него "Катькой", а сам он в отчаянии уморил себя насмерть хандрой.

Ну и наконец о самом важном: почему творчество Блока по-прежнему живо для российских интеллигентов определенного сорта. Совершенно естественно, что в нынешнюю реакционную эпоху реставрации капитализма со всеми его мерзостями и преступлениями символистская поэзия столетней давности (наряду с нынешней пошлой и бездарной либерастской макулатурой) не только пропагандируется официальными органами (дез)информации и мракобесного "просвещения", но и помогает "патриотическим" интеллигентам закрывать глаза на отвратительную реальность коррупционного господства в России буржуев и бюрократов, которое (включая царистскую двуглавую курицу и белогвардейско-власовский триколёр) является копией гнилого царизма перед самой его позорной кончиной.

Стихи Блока не вызывают аллергической реакции у националистической буржуазии с её идеологией "русской идеи", "русского мира" и "евразийства", о которой я напишу заметку немного попозже. Кроме того, они не столь инфантильны, как стандартная развлекальщина западных креаклов вроде графомана-русофоба Стивена Кинга:

и не столь откровенно омерзительны, как глобалистская гендерная пропаганда, превращающая мальчиков в пидоров, а девочек - в лесбиянок.

.

МАРКЕС - СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА

Эта дурацкая книжка попортила мне много крови, когда я был старшеклассником. Я прочёл её (конечно, в переводе на русский) - и меня стал мучить вопрос (совершенно резонный для ученика советской школы): а какой сокровенный смысл в этой загадочной книге? Я его так тогда и не нашел, ну а теперь, умудренный жизненным опытом, знаю, что его там просто нет. Но почему?

Гиганты испанской литературы - Сервантес и Лопе де Вега - оставили потомкам простой, выразительный и удобный литературный язык. Но эти потомки, жившие в эпоху варварства политической реакции - не использовали его для создания в 19-м веке даже в подражание великим французским реалистам - Бальзаку, Золя и Флоберу - никаких по-настоящему ценных для культуры и общественной жизни произведений, а с начала 20-го века ударились в подражание французским кривлякам - символистам и экзистенциалистам. В результате испанская и латиноамериканская культура (после Гойи) целиком и литература в частности подражательна, в ней нет ничего оригинального.

Соответственно, "Сто лет одиночества" Маркеса - цирковые выкрутасы, хотя и не столь напыщенные и глупые, как "творчество" латиноамериканского "корифея" Борхеса. Этот Борхес превзошел даже французов в искусстве нести якобы глубокомысленную ахинею. Но и Маркес не считал зазорным хаотичность повествования "100 лет одиночества" и любил по-мещански щегольнуть "учеными" словечками, не зная их смысл. Например, описывая рукописи (ну, конечно же, "пергаменты", которые перестали изготовлять после изобретения бумаги), он называет их литературную форму "encíclicas cantadas" - "песенные энциклики", хотя энциклики - это чисто бюрократические и политические циркуляры римских пап, которые рассылались всем католическим церквам для исполнения, как "генеральная линия". Но из описания следует, что это была поэма или роман в стихах, нечто вроде "Божественной комедии" Данте или "Евгения Онегина" Пушкина. Мне мещанское невежественное употребление слова "энциклика" Маркесом так ненавистно, что я заменил его в нижеследующем переводе концовочки "Ста лет одиночества" на русский.

В зеключение замечу, что в книге Маркеса есть лишь одна оригинальная, но бредовая метафора: рыбки из золота, которые мастерил один из персонажей - полковник Аурелиано Буэндиа. Когда имевшийся у него запас золота подходил к концу, он переплавлял всех изготовленных рыбок в тигле и начинал мастерить рыбок снова. Эти рыбки - как поколения людей по имени Аурелиано - "Золотой", которые рождаются и умирают, но материал и суть - одни и те же. Символистская банальность, чёрт её подери! Но ладно, кончаю критику, потому что её можно  продолжать бесконечно. Поэтому оставляю неизменным выпендрёж Маркеса "la cólera del huracán bíblico" - "гнев библейского урагана" как пример особо глупой словесной завитушки...

Когда я захотел перепостировать упомянутую ранее (здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2021/07/capitalist-apocalypse.html ) концовку этой книги, то решил избавиться от труда перепечатывания текста книги и заглянул в "интернет", чтобы скопировать текст без особых трудов. Потом я сравнил скопированное (отсюда: https://book-save.ru/fb2reader/103/153/ ) со старым советским переводом Н. Бутыриной и В. Столбова в книге и обнаружил, что новый "послесоветский" перевод неуклюж и словарно беден, а потому и подмётки не годится советскому. Поэтому ниже я выкладываю советский перевод концовочки "Ста лет одиночества", немного измененный мною после сличения с оригинальным текстом на испанском.

-

*  *  *

"И только тогда Аурелиано ощутил, как сильно любит своих друзей, как нуждается в них и как много отдал бы за то, чтобы очутиться в этот момент с ними рядом. Он положил ребенка в корзину, приготовленную матерью, закрыл лицо покойной покрывалом и отправился блуждать по опустевшему городу в поисках тропинки, ведущей в прошлое. Он постучал в дверь аптеки, куда уже давно не заходил, и обнаружил, что теперь там столярная мастерская. Открывшая ему дверь старуха с лампой в руке посочувствовала его ошибке, но начисто отрицала, что тут когда-то была аптека, и сказала, что никогда не видела здесь женщины с лебединой шеей и томными глазами по имени Мерседес. Он поплакал, уткнувшись лбом в дверь бывшей книжной лавки ученого каталонца, сознавая, что льет запоздалые слезы по той смерти, которую не оплакал вовремя, не пожелав нарушить чары любви. Он в кровь разбил себе кулаки о стены «Золотого малыша», призывая Пилар Тернеру и не обращая внимания на свечение летающих по небу оранжевых дисков, за которыми он прежде столько раз с детским любопытством наблюдал из сада с выпями. В последнем уцелевшем салоне заброшенного квартала публичных домов ансамбль аккордеонистов исполнял песни Рафаэля Эскалоны, племянника епископа и наследника секретов Франсиско Человека. Хозяин салона, у которого одна рука была усохшая, словно обгорелая из-за того, что он когда-то осмелился поднять её на свою мать, пригласил Аурелиано распить с ним бутылку спиртного, а Аурелиано пригласил его распить вторую. Хозяин рассказал про своё несчастье с рукой, а Аурелиано рассказал ему про несчастье со своим сердцем, иссохшим и выгоревшим, из-за того, что он осмелился полюбить им свою сестру. Потом они оба вместе залились слезами, и Аурелиано почувствовал, что боль на мгновение отпустила его. Но, снова оказавшись в одиночестве при свете последней в истории Макондо утренней зари, он встал посреди площади, раскинул руки и, желая пробудить весь мир, выкрикнул что было силы:

– Все друзья – сучьи дети!

Колдунья вытащила его из лужи слез и блевотины. Привела его к себе в комнату, почистила и заставила выпить бульона из куриных голов. Надеясь, что это его утешит, она зачеркнула углем счёт на стене за все несметные ночи секса, за которые он всё ещё с ней не распплатился, и принялась вспоминать самые тяжкие печали и горести своего одиночества, чтобы не оставлять Аурелиано плакать в одиночестве. На рассвете, после короткого тяжелого сна, Аурелиано пришел в себя. Первое, что он ощутил, была страшная головная боль. Он открыл глаза и вспомнил о ребенке.

В корзине младенца не было. На мгновение душа Аурелиано озарилась радостью - он вообразил, что Амаранта Урсула пробудилась от смерти и занялась младенцем. Но ее тело, твёрдое, как камень, лежало под покрывалом. Вспомнив, что, вернувшись в дом, он видел дверь в спальню открытой, Аурелиано вышел на галерею, благоухающую утренним ароматом душицы, и вбежал в столовую, где до сих пор после родов не были убраны большой таз, окровавленные простыни, черепки с золой и перекрученная пуповина младенца, лежащая посредине расстеленной на столе пеленки, рядом с ножницами и шнурком. Аурелиано подумал, что акушерка, наверно, вернулась ночью за ребенком, и это предположение на минуту успокоило его, дало время собраться с мыслями. Он рухнул в кресло-качалку - то самое, в котором сидела Ребека, когда давала уроки вышивания, в котором Амаранта играла в шашки с полковником Геринельдо Маркесом и в котором Амаранта Урсула шила распашонки  для младенца, и в этот миг - миг внезапного прозрения - он вдруг понял, что его душе не выдержать всей тяжести прошлого. Израненный смертоносными копьями своей собственной и чужой тоски, он в неподвижном воздухе ясного февральского утра удивленно разглядывал дерзкую паутину, опутавшую мертвые кусты роз, и упорно пробивающиеся повсюду сорняки. И тут он увидел ребенка, вернее его сморщенную изъеденную кожицу, которую собравшиеся со всего света муравьи старательно волокли к своим жилищам по выложенной камнями садовой дорожке. Аурелиано оцепенел. Но не от того, что его парализовал ужас, а потому, что в этот момент откровения он разгадал последние ключи шифров Мелькиадеса и перед глазами возник эпиграф к его рукописи, оказавшийся точным предсказанием времен и судеб людей: «Первого в роду привяжут к дереву, а последнего съедят муравьи».

Никогда еще во всей своей жизни Аурелиано не поступал рассудочнее, чем в то утро: он забыл о своих мертвецах и о скорби по ним и снова заколотил все двери и окна деревянными крестовинами Фернанды, чтобы его не отвлекли никакие соблазны, ибо теперь он понял, что на пергаментах Мелькиадеса записана и его судьба. Он нашел их целыми и невредимыми среди допотопных растений, миазмов луж и светящихся насекомых, уничтоживших в этой комнате все следы проживания в ней людей. Не в силах совладать с нетерпением, Аурелиано даже не стал выносить пергаменты на свет и принялся тут же, стоя, расшифровывать их, бегло читая вслух, как будто бы они были написаны на испанском и ярко освещены полуденным солнцем. Это была история семьи Буэндиа, описанная Мелькиадесом во всех подробностях, но предвосхищающая события на сто лет вперед. Цыган написал ее на санскрите, своем родном языке, и зашифровал чётные стихи личным шифром императора Августа, а нечетные – военными шифрами лакедемонян. Последнее ухищрение Мелькиадеса, которое Аурелиано уже начал разгадывать, когда его сразила любовь к Амаранте Урсуле, состояло в том, что Мелькиадес записал события не как хронику по условной человеческой шкале времени, а в переплетенном воедино виде так, как если бы все события за сто лет произошли в одно мгновение. Окрыленный этим открытием, Аурелиано громко, без запинки продекламировал ту часть поэмы, которую сам Мелькиадес когда-то тщетно пытался продекламировать Аркадио, и которая в действительности была предсказанием Аркадио его казни. Затем Аурелиано прочел пророчество о рождении самой прекрасной на свете женщины, которая вознесется на небо душой и телом, и узнал о происхождении двух близнецов, родившихся после смерти их отца, но не сумевших расшифровать пергаменты вовсе не из-за неспособности и нерадивости, а потому, что их попытки были преждевременны. На этом месте, горя желанием узнать о собственном происхождении, Аурелиано пропустил несколько страниц. В этот миг подул ветерок, слабый, лишь собирающийся с силами, наполненный голосами прошлого, шепотом давно отцветших гераний и вздохами разочарования, предшествовавшими неотступной тоске. Аурелиано не заметил ветерка, ибо как раз в этот момент обнаружил прообраз своего собственного характера в своем сладострастном деде, которого легкомысленность завлекла в пустыню миражей, где он искал и нашел красивейшую женщину, но не смог дать ей счастья. Аурелиано узнал его, проследил дальше тайные тропинки своего рода и наткнулся на миг зачатия себя самого среди скорпионов и желтых бабочек в полумраке купальни, где некий мастеровой удовлетворил свою похоть с женщиной, отдавшейся ему из протеста, назло своей матери. Аурелиано был так поглощен чтением, что не заметил и второго, уже яростного порыва ветра, который как ураган сорвал с петель двери и окна, разметал черепицу с крыши восточной части галереи и покосил фундамент. К этому времени он узнал, что Амаранта Урсула была ему не сестрой, а теткой, и что Фрэнсис Дрейк осадил Риоачу только для того, чтобы им обоим пришлось искать друг друга в запутанных лабиринтах родственных связей до тех пор, пока они не произведут на свет то мифологическое существо, которому было суждено стать последним побегом их генеалогического древа. Тем временем Макондо уже превратился в страшный вихрь пыли и обломков, движимый гневом библейского урагана, а Аурелиано пропустил еще одиннадцать страниц, чтобы не терять время на слишком хорошо известные ему события, и начал расшифровывать стихи, написанные о нем в данный момент, читая пророчество о себе самом на последней странице пергамента, как будто глядя в вещее зеркало. Он опять пропустил часть текста, чтобы заглянуть в будущее и узнать час и обстоятельства собственной смерти. Однако ещё не дочитав до последнего стиха, он уже энал, что ему не суждено выйти из этой комнаты, ибо согласно пророчеству пергаментов, этот город-зеркало (или город-мираж) будет стерт с лица Земли ураганом и вычеркнут из памяти людей в тот самый момент, когда Аурелиано Бабилонья закончит чтение пергаментов, и что все написанное в них останется неповторимым от начала дней и во веки веков, потому что роду человеческому, осужденному на сто лет одиночества, не дано второй возможности земного существования."