ХОФШТЕТТЕР: КРИТИКА "ПСИХОЛОГИИ МАСС" - 2

Выкладываю окончание моего перевода 1-й главы книги Петера Р. Хофштеттера "Динамика групп. Критика психологии масс" (Peter. R. Hofstätter: "Gruppendynamik. Kritik der Massenpsychologie"). Мои пояснения - в скобках. Комментарий - после.

--

"3. В ЗАКОЛДОВАННОМ КРУГЕ СЛОВ

Незадолго до своей смерти - в марте 1832 года - Гёте в очередной раз обратился к дискуссии во Французской академии наук (Principes de philosophie zoologique" - "Принципы зоологической (натур)философии"), причем сделал удивительное открытие, что терминология, используемая при ведении научного диспута, заранее направляет его по определенному пути: "Они выражаются метафорами, но уверены, что говорят исключительно прозой."

"Психология масс" ЛеБона как раз и состоит из вариаций на концептуальное содержание слова "foules" - "толпы, массы" и из ничего более. Это (французское) слово происходит, равно как и его итальянский эквивалент "folla", от латинского "fullo", означающего "валяльщик шерсти" и "суконщик", то есть тот, кто внешним силовым воздействием придаёт форму бесформенному материалу. Эта "вынужденная" форма, которая не созревает изнутри или кристаллизуется, а создаётся действием извне, также видна в этимологии немецкого слова "Masse" - "масса". Оно происходит от греческого существительного μάξα, означающего "хлебное тесто" и от глагола μάσσειν - "месить". Как раз неспособность самостоятельно организоваться и является  главной особенностью, которую "психология масс" приписывает людям в группе (коллективе).

--

"Навеки лишенный дара стать чем-то высшим: кристаллом. Пожалуй, масса такого рода должна испытывать страдания, сравнимые со страданиями дерева, которому вовек не судьба зацвести" - так у Ганса Кароссы (Hans Carossa) рассуждает один из героев об аморфном минерале опале (в "Schicksale Dr. Bürgers", 1930). Опять-таки, ту же самую этимологию мы встречаем в английском слове crowd - "толпа", родственном средневерхненемецкому слову "kroten", означающему "давить, отжимать". Тема тупой податливой материи (матери), которая сама не может придать себе форму, но которой можно придать любую форму, уже содержится с одной стороны в "Метафизике" Аристотеля, и с другой стороны - в библейском мифе о сотворении мира; она также взаимосвязана с весьма спорным идеалом женственности, согласно которому только мужчина оплодотворением создаёт форму. Вот как об этом говорит Аполлон в трагедии Эсхила "Орестея":

"Мать для ребенка, который зовёт её матерью, это не источник жизни, а всего лишь вместилище юного семени. Отец зачинает его, а она сохраняет росток ..."

Достаточно принять тесто в качестве модели для человека или для группы (коллектива), и тогда все тезисы "психологии масс" получаются почти самопроизвольно, а именно тезис о том, что масса "женоподобна", и что она получает удовлетворение лишь от изнасилования её лидером.

Я считаю важным напомнить о том, что человек в библейско-христианской традиции не является "массой", не тем бесформенным тестом тупой материи, потому что ему как живому существу дан формирующий принцип души. Кроме того, "corpus mysticum Christi - мистическое тело Христово", отражением которого в Средневековье считалась церковь как сообщество людей, не является аморфной массой. В противном случае невозможно серьёзно говорить о человеческом достоинстве. В обоих случаях постулируется живое единство формы и материи. Вся традиция западной мысли свидетельствует о том, что совершенно неприемлемо говорить о человеке - будь то в единственном или во множественном числе - как о массе. Если так поступать и к тому же ещё пытаться произвольно лепить эту массу как тупую материю, то согласно христианской идеологии она неизбежно окажет сопротивление, причина которому - собственная форма человека. Тем самым обнаруживается именно та традиция, чьи считавшиеся само собой разумеющимися общеобязательные шаблоны мышления должны были быть поколеблены, чтобы рассуждения о "массе" могли показаться бесспорными.

Я не буду долго останавливаться на смехотворном триумфе тех, кто презирает массы и претендует на суперменство, и займусь более важным вопросом о том, в каком случае эта модель "теста" возможно описывает реальную жизнь человека. Роковое значение понятия массы, если оно вообще возможно, должно быть видно именно здесь. Бесформенная материя с одной стороны и формирующая деятельность с другой, "женщина" и "мужчина", масса и лидер - вот три случая такого дуализма. Однако мужчина в своем отношении к женщине выступает с гротескной фальшью, если он не ощущает себя порожденным женщиной, не происходит от неё; так же обстоит дело и с отношением лидера к группе (коллективу). Тут остаётся лишь поразмыслить о том, что организацию людей в общество правильней описывать (метафорой) кристаллизации, чем (метафорой) штамповки внешним воздействием. Положительный ответ на этот вопрос является ядром динамики групп (как раздела психологии).

ЛеБон и его последователи придерживались очень удобной дуалистической формулы противоположности между духом и материей, причем они в этой классической традиции тайком заменили тело (=масса) на тюрьму или на надгробие души (=путеводная мысль). Однако они упустили из виду тот факт, что такой анализ возможен только на уровне понятий, но не на уровне реальности.

Если отделить лидера от группы (коллектива) его последователей, то он больше не является лидером, ну разве только по титулу. Но там, где он создает и поддерживает порядок, он делает это будучи сам членом группы, а не извне. Поэтому образ пластичного теста никоим образом не адекватен для представления явлений человеческих взаимоотношений. "Мы считаем, что здесь видны как в деталях, так и в совокупности пережитки той эпохи, когда народ предавался сенсуализму и привык пользоваться материальными, механическими и атомистическими выражениями; как унаследованный практический язык он достаточен для обыденных разговоров, но как только разговор поднимается в область духовного, то он определённо препятствует более возвышенным воззрениям достойных людей "- так Гёте писал о злоупотреблении словом "материал" в морфологии организмов.

4. ФИКЦИЯ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Чтобы подойти к ней непредвзято, наша первая задача будет состоять в том, чтобы порвать с тем представлением, что "масса" якобы является, так сказать, изначальной и прирождённой формой человеческого общества. В самом деле, ЛеБон конструирует возникновение культур из некоего исходного состояния "варварства", которое он рисует как "сметенных ветрами в одну кучу людей различного происхождения, объединенных случайным образом кочевьями, набегами и завоеваниями". "Будучи различной крови, с разными языками, а также с различными взглядами, эти люди не удерживаются вместе никакой иной связующей силой, кроме как полуосознанным законом их вождя. В их хаотической толпе обнаруживаются в максимальном выражении психологические характеристики массы. Они задают взаимосвязь на краткий миг, храбрость, слабости, импульсивные действия и насилие. У них нет ничего длительного." Такой нарисованный ЛеБоном образ просто нереален. Какой причудливый каприз судьбы (заметим: в первобытных условиях жизни) должен был объединять в одну толпу людей совершенно разного происхождения и языка? Можно подумать, будто здесь французский "Иностранный легион" послужил образцом для "варварского" образа жизни. Тут ЛеБон делает грубейшую ошибку, не видя того, что первобытное человеческое общество, несомненно, представляло собой крупную семью (или род-племя), и вовсе даже не ту малую семью под властью отца-вождя в римских учреждениях ("patria potestas"). Это исходное состояние, которое нафантазировал ЛеБон, почти столь же гротескно, как и у Эмпедокла, который представлял себе, как от земли произошли отдельные члены тела: "Из неё выпочковалось множество голов без шей, и руки блуждали в одиночку - без плеч, и глаза катались в одиночку, в отсутствие лиц." (Фрагмент 57)

Эта ложная исходная позиция была свойственна многим представлениям о человеке в конце 19-го века. Фрейд принял гипотезу о жившей в хаосе сексуальной распущенности первобытной орде - той, которую Л.Х. Морган (L.H. Morgan) нафантазировал как стадию первобытного коммунизма. Масса представлялась ему "как возрождение первобытной орды», причём он выдвинул гипотезу о том, что "первобытный человек заложен внутри каждом из нас". А для ЛеБона началом всех начал является хаотическая первобытная толпа с максимальной степенью омассовления. Обе эти концепции при тщательном рассмотрении оказываются совершенно нереальными. Общей для них концепцией является та не высказываемая явно аксиома, что порядок может возникнуть только из беспорядка, из путаницы, из хаоса. Однако справедливость этой аксиомы чрезвычайно сомнительна как в биологии, так и в социологии, где порядок всегда происходит из предшествовавшего ему порядка. Отдельные части могут вычленяться из недифференцированного целого, а иногда даже может утрачиваться порядок, но ни коим образом нельзя приписывать беспорядку (разрушению биологической организации организма - примечание behaviorist-socialist) или хаотической массе-толпе атрибут первоосновы. Этот факт чрезвычайно важен, поскольку и Фрейд, и ЛеБон склонны рассматривать утрату порядка (организации) как возврат к первобытному состоянию, как будто бы дегенерация (вырождение) и регресс (возврат к прошлому) обязательно должны быть синонимами, причём надо поставить вопрос о том, возможен ли вообще в принципе какой-либо реальный регресс.

Итак, помимо бесплодной метафоры, которая крутится вокруг слова "масса", у ЛеБона имеется ещё и слепая механистическая концепция первобытного состояния человека.

Соединением этих двух представлений с третьей неявно выраженной предпосылкой его "теории" - учением о разумности только отдельных индивидов, мы получаем целую идеологическую позицию, значение которой состоит вовсе не в её фактической правильности, а в том, что она в мире, где всё бывшее прежде само собой разумеющимся, ставится под сомнение и даёт интеллигенту самооправдания, сомнительные по своей сути. И действительно, ЛеБон ни в одной фразе своей книги не даёт себе труда хотя бы обсудить вопрос об интеллектуальном превосходстве человека-одиночки (над коллективом). Ему очевидно даже не приходит в голову, что этим своим утверждением он затрагивает принципиальный вопрос, на который возможен совершенно противоположный ответ: "Народ мудрее и уравновешеннее, чем князь, и судит более здраво, чем он; не без оснований голос народа сравнивают с голосом Бога - ведь мы видим, что в целом общественное мнение в предсказании грядущих событий творит чудеса. Можно почти поверить в то, что народ предугадывает благоденствие и бедствия благодаря какой-то тайной силе", - это написал Макиавелли в "Discorsi" - "Беседах" (1509).

Да разве индивид не ведет себя очень глупо в критических ситуациях? Например, из горящего дома он спасает бесполезный хлам, в то время как важные вещи остаются в огне. Жертвой паники вполне может стать отдельный человек, например если он своей суетой лишается возможного выхода из опасного положения. Вполне реальны и одинокие оргии алкоголика или наркомана, которые могут иметь фатальный исход для него. Одиночки не менее групп (коллективов) способны как на обычную глупость, так и на исступленное безумие; поэтому весьма сомнительна способность одиночек к подлинному благоразумию. Более того, возможен ли вообще мысленный диалог индивида, если он сперва не обучится этому благородному человеческому искусству в разговорах с реальными собеседниками, в рамках живого общения в группе? Вовсе не случайно мы обращаемся к другим людям за советом, если мы не можем в одиночку справиться с какой-то проблемой. Это - примеры жизненного опыта столь обыденного характера, что их едва ли можно счесть достойными научного исследования; тем не менее о них нужно напоминать, потому что разглагольствования ЛеБона не содержат даже намёка на их возможность. Если судить объективно, то феномен советования гораздо интереснее, чем паника в горящем театре, не только потому, что он случается гораздо чаще, но и потому, что в нем проявляются намного более существенные межличностные отношения, чем в ошалелой сумятице.

Чтобы с научной объективностью судить о свойствах человеческого общения, то как объект для этого намного более пригодны порою тихие и почти всегда более спокойные ситуации продуктивного сотрудничества, чем драматическая неразбериха и случаи неудачи объединённых усилий. Примеры, приводимые ЛеБоном и его адептами показывают почти исключительно случаи дезорганизации групповых (коллективных) структур и их неудач. Конечно, любой порядок может быть нарушен. Но если из этого факта спешат сделать вывод, что стремление нескольких или многих людей к достижению общей цели всегда имеет глупый или бредовый характер, то этим создаётся в корне неправильная картина. Крайне удивительно то, что такое представление вообще хоть на мгновение может кем-то восприниматься всерьёз. Отсюда следует, что многочисленность приверженцев ЛеБона вынуждает нас поставить вопрос о том, каким образом отношение западных интеллектуалов к общественным структурам своей культуры могло столь испортиться, что они сочли необходимым отойти от них и разыгрывать роль полного одиночки. Этот вопрос можно считать решенным в общих чертах указанием на критическое разложение общеобязательных бесспорных убеждений. Отсюда возможно предположение, что диагноз болезненного состояния нашей культуры как "омассовления" было бы гораздо более правильно описать как "отчуждение, одиночество". Соответственно, группа (коллектив) может теперь рассматриваться в аспекте случайных фактов её вырождения - глазами тех, кто отчуждены от неё.

И тут снова напрашивается сравнение с аналогичным вывертом во фрейдистском мышлении: оно тоже смешивает извращения в семье - случаи кровосмесительного секса - с нормальной динамикой семейной спаянности. Фрейда и ЛеБона надо рассматривать параллельно, так как они оба дали извращенное толкование одной из двух основ человеческого общественного устройства - каждый в своей области. Во фрейдистском истолковании, (буржуазную - примечание behaviorist-socialist) семью скрепляет вместе слепой инстинкт секса именно потому, что он надругается над нею, но результатом этого становится принудительное восстановление "порядка". По ЛеБону, жизнь общества тоже представляет собой слепую игру инстинктов, которая становится видимой именно в массовых событиях, то есть именно тогда, когда происходит потрясение основ этого общества. В обоих этих случаях, а также во множестве иных высказываний по этой теме, утверждается, что суть человека определяется неким прирожденным инстинктивным антиобщественным ядром. Оба автора имеют склонность помещать это ядро в спинном мозгу или по меньшей мере в филогенетически более древних частях головного мозга. К этому следует добавить, что по профессии ЛеБон тоже был медиком, и что он тоже навязчиво рассматривал живое только в зеркале его болезней. В этой формулировке я хочу подчеркнуть разницу между медиками и врачами (т.е. между теми, кто ставит диагноз, и теми, кто лечит - примечание behaviorist-socialist) .

В силу этого есть достаточные основания моментально поставить Фрейда и ЛеБона бок о бок, и при этом необходимо отметить, что создатель психоанализа как философ намного превосходит создателя психологии масс. Там, где Фрейд мучительно борется со своими концепциями и где он наносит чувствительные удары своей собственной человеческой природе, ЛеБон остается писателем лёгкого стиля, который избегает трудностей и для себя, и для своих читателей. Но если делать оценку его исторических заслуг, то из них, вероятно, можно полностью признать лишь тот импульс, который он дал социологии. А как отрицательную черту следует отметить, что у ЛеБона, по-видимому, никогда не возникало сомнений относительно своих тезисов. У него нет серьёзного исследования, а есть лишь агитация за определенную идеологию. А она утверждает, что масса не ценит доказательств и тонких различий - вот ЛеБон и не считал, что большинство его читателей способно на это. В итоге реальный плод риторики ЛеБона - это "масса" как удобный козёл отпущения для массы. Тут трудно отделаться от впечатления, что он как автор не принимал всерьез своих читателей. А вот то, что вопреки этому его читатели приняли его самого совершенно серьезно, является одним из самых печальных событий истории социологии. Принципиальная недооценка (общественной) природы человека всегда опасна."

ХОФШТЕТТЕР: КРИТИКА "ПСИХОЛОГИИ МАСС" - 1

Выкладываю мой перевод 1-й главы книги Петера Р. Хофштеттера "Динамика групп. Критика психологии масс" (Peter R. Hofstätter: "Gruppendynamik. Kritik der Massenpsychologie"). Мои пояснения - в скобках. Комментарий - после.

--

"ДИНАМИКА ГРУПП. КРИТИКА "ПСИХОЛОГИИ МАСС"

Эпиграф: Uxori Carissimae: Mutato nomine de te fabula narratur

- Драгоценнейшие жёны: эта притча о тебе, изменено лишь имя (лат.) 

Глава 1: Превращение общества в массу одиночек

1. ЛЕБОН КАК УТЕШИТЕЛЬ

Если вы захотите написать трактат по социальным вопросам, которому было бы гарантированы восторженное одобрение и широкое распространение, то вот уже много лет имеет смысл придерживаться лишь одного очень простого и в сущности абсолютно парадоксального рецепта: достаточно лишь приписывать так называемым "массам" все низменные и зловредные качества, какие только можно выдумать. Таким способом изобретаются некие мифические существа, которые, как нас уверяют, мыслят не головой, а спинным мозгом, причём лишь образами ("имиджами"), а не понятиями; которые пребывают в состоянии постоянной злобы; которые слепы, глупы и алчны; чья  совершенно беспросветная пошлость и подлость не подлежат ни малейшему сомнению. Создаётся впечатление, что главная забота этих "масс" - это подвергаться изнасилованию лидерами, специалистами по пиару и рекламе, пропагандистами и шарлатанами, а когда их не насилуют, то они впадают в апатичную дрёму, убаюканные  обилием никчемного ширпотреба и банальной поверхностностью масс-медий. В этом же духе можно было бы расписывать и дальше - на сто, и на двести страниц, причём гениальный и столь похвально озабоченный благополучием человечества автор, разумеется, не должен забывать о необходимости настойчиво твердить о разрушении культуры в хаосе "омассовления".

После краткого уведомления, что я решительно отвергаю использование этого рецепта - который, ради признания заслуг его автора, назовём рецептом ЛеБона - следует прежде всего выяснить причины того, почему клевета на людей, объединенных в группу, получает столь единодушное одобрение.

Ведь не подлежит сомнению, что ни одному из миллионов читателей Ортеги-и-Гассета или ЛеБона было бы вовсе не лестно признать себя частью этой массы и, следовательно, носителем всей её пошлости и бездарности. Такое признание может случиться лишь в те редкие времена, которым свойственна чрезмерная склонность к покаянию. Но дело принимает совсем иной оборот, если индивида, испытывающего здоровое отвращение к примитивности масс, уверяют, что сам-то он как личность вовсе не принадлежит к этим массам. Для этого достаточно только расхваливать тех, кто занимается разоблачительством "масс". В результате этого Проницательный Читатель гордо возвышается над массами, даже если он не обладает никакими другими сколь-либо выдающимися способностями; он в собственном воображении становится почти "Великим", причём скорее всего воображает себя членом "духовной элиты". Более того, если оказывается, что на массы можно произвести впечатление с помощью одних лишь простейших фраз, так как они ненавидят всё непривычное, "инакомыслящее", то можно будет получить двойное оправдание тому, что сам индивид, несмотря на своё собственное членство в элите, не производит впечатления на массы - ведь это был бы самый что ни на есть позор - и тому, что индивид ненавидит большую часть окружающих его - ведь ненавидеть их совершенно справедливо. Поэтому очень полезно прислушаться к тому, что вещают те, кто презирают массы.

Давайте рассмотрим литературу по так называемой "психологии масс", начиная с Зигеле - Sighele (1893 г.) и ЛеБона - LeBon (1891 г.) как феномен общественной культуры, парадоксальность которого состоит в том, что в ошельмовании масс соучаствуют сами эти массы. По аналогии представим себе, что было бы вовсе не легко или не безболезненно объявить неполноценными всех тех, у кого на лице веснушки, особенно для тех, кто не может не видеть их на своем собственном лице. Поэтому важно создать как объект презрения такой образ, который имеет комфортное для читателя несходство с ним. Однако этим задача создания такого образа ещё не выполнена, потому что то презренное, что нас не затрагивает, не вызывает к себе исступленной ненависти; его можно спокойно игнорировать как не имеющее ни малейшего значения.

--

Конструирование такого коллективного зла, таким образом, заключает в себе две не столь легко совместимые друг с другом задачи: это чудовище должно быть нам близким и одновременно чуждым. Не должно быть повода для подозрений в том, что у нас есть что-то общее с этой нечистью, однако должно быть очевидным, что то, что мы избежали этой опасности - лишь наша заслуга. Величина угрозы тем самым стала масштабом той обособленности, которая преодолевает её. Однако из этого логически следует то, что формы, в которых воплощается жизнь человеческого общества, должны быть определенным образом искажены; целью является сфабриковать жуткую карикатуру, которая должна быть клеветнической, так как в противном случае мы не сможем быть достаточно твёрдо уверены в нашей собственной непохожести на неё. С другой стороны, этот образ можно исказить только лишь в определенных пределах правдоподобности, так как иначе не будет обеспечено устрашающее действие этого образа. Оба эти условия проще всего соблюсти, создав образ человека 1) явно неадекватный, который поэтому легко отвергнуть 2) обрисованный расплывчато, причём таким образом, что публике порой трудно его с идентифицировать с кем-то. Нечетко обрисованная карикатура удобна ещё и тем, что она способна противостоять большинству попыток её разоблачения. По сути мы имеем дело с концепцией, не имеющей чёткого определения, которая - при манипулировании ею - видоизменяется, так что в конце концов ею можно выразить и всё, и ничего.

"Масса" по ЛеБону удовлетворяет этим требованиям очень даже характерным образом: она везде и нигде, в отрядах революционеров и в школах, на скамьях присяжных заседателей и в парламенте, в сектах и общественных организациях, в театре и в казарме. "В определенные исторические моменты лишь полдюжины людей образуют психологическую массу, в то время как даже сотни случайным образом объединённых людей не могут её образовать. С другой стороны, иногда целый народ даже без очевидной мобилизации, а всего лишь благодаря некоему внушению, может превратиться в массу." Продолжаем цитировать ЛеБона: "Собрание некоторого числа индивидов образует массу, и даже если это будут выдающиеся ученые, то они будут все те вещи, которые находятся вне их поля компетенции, воспринимать так, как их воспринимает масса (толпа). Проницательность и критический дух каждого из них при этом бесследно исчезает". Эту тему озвучивали уже в Древнем Риме: " Senatores omnes boni viri, senatus romana mala bestia " - "Все сенаторы - достойные люди, а римский сенат - гнусная бестия"; мы слышим её опять в известной фразе Шиллера: "jeder, sieht man ihn einzeln, ist leidlich klug und verständig, sind sie in corpore, gleich wird euch ein Dummkopf daraus" - "каждый, если рассмотреть его отдельно, вполне разумен и сообразителен, но собери их вместе - из них сразу же получится дурак" и, наконец, у К. Г. Юнга: "Большая компания, состоящая исключительно из почтеннейших людей, уподобляется в области морали и интеллекта какому-то большому, тупому и жестокому животному." Повсюду и нигде - эта масса (толпа) по ЛеБону является некоей омерзительной альтернативой человеческого существования, которая всегда готова проявиться.

В этом смысле она подобна греховности, от которой человек, как нас уверяют проповедники, может уберечься лишь благодаря постоянной бдительности. И как проповедники успокаивают нас именно тем, что они наделяют воплощение всех грехов такими свойствами, которые лишь исключительно редко можно найти объединенными в одном человеке, так и масса по ЛеБону по необходимости иллюстрируется такими примерами, которые редко встречаются в действительности, например, в случае (массовой) паники, о которой хотя все и говорят, но немногие на деле пережили - даже во время войны с её ночными бомбардировками. Утешительное, и даже возвышающее для о(б)суждающих массу по ЛеБону заключается именно в том, что её образ основан на том, что наблюдается лишь в чрезвычайно редких случаях. А это столь чуждо нашему повседневному жизненному опыту, что мы - публика, внимающая ЛеБону - не видим никаких оснований причислять себя к этой массе. Тем самым наше чувство превосходства напоминает самолюбование человека, который уверен в своём принципиальном отличии от Каина потому, что у него самого нет братьев. Мы поэтому благодарны автору за то, что он избавил нас от малейших подозрений в принадлежности к массе. Отныне не может быть никакого сомнения в том, что только "другие" могут быть этой массой.

Утешение, раздаваемое при этом, хотя и более утонченное, чем в доктрине расизма, но имеет с ней общие черты. В самом деле, ЛеБон разглагольствует не только о "духе массы", но и о "духе расы". Если вы твёрдо убеждены, что вашей наследственности совершенно чужда низменность, то этим вы получаете завидное чувство собственного превосходства, иллюзорный характер которого, тем не менее, легко обнаруживается, если постоянно не выставлять на вид реальные или вымышленные, но правдоподобные примеры низости представителей других рас.

2. ИНДИВИДУАЛИЗМ И РАЗЛОЖЕНИЕ БЕССПОРНЫХ УБЕЖДЕНИЙ

Успех ЛеБона обусловлен демагогическим трюком высшего сорта. Его суть: не больше и не меньше, чем секуляризированное отпущение всех грехов. Дескать, я - это не масса, потому что мне ясна массовая суть других. Понимать идеологию ЛеБона, равно как и его более позднего соотечественника Конта (Comte), можно лишь как попытку выстроить храм богини Разума по образцу церкви (как метафизический рационализм - примечание behaviorist-socialist). Мы имеем тут дело с элементами сотворения религии некоего "внутреннего мира" (ментализма-когнитивизма - примечание behaviorist-socialist) , которая, не уходя в трансцендентальность, способна служить опорой в жизни. В то время как большинство затей подобного рода закрепощают индивида в некоей новой организации и тем самым подчиняют его регламенту, идеология "психологии масс" освобождает индивида ото всех связей с обществом, чтобы - полностью отвергнув их - оставить его наедине с собой. Индивидуализм как культ должен был рано или поздно привести к идеологии "психологии масс", то есть к отрицанию группы (общества).

Следует со всей серьезностью задать вопрос, а не является ли "омассовление" всего лишь крайне сомнительным названием для той ситуации, которая создаётся в процессе индивидуалистической изоляции людей. Если "я" своей претензией на исключительность выламывается из группы (общества), то тогда образ группы (общества) дегенерирует в образ "массы". Поэтому уже очень пренебрежительно звучит используемое Лютером выражение: "Herr Omnes" - "господин Чернь":

"Но если господин Чернь восстает, то не будучи в состоянии ни отличать зло от благочестия, ни делать выбор между ними, он собирается случайным образом в толпы, и тут уж не обходится без огромных и страшных несправедливостей" (1521/1522). Примерно в то же самое время (крестьянской войны против феодалов в Германии - примечание behaviorist-socialist) слово "Populus" - "народ" приобретает негативный смысл как "Pöbel" и "Povel" - "хам(ы)", ещё более унизительный в словах, возникших в 18‑м веке: "pöbelhaft", "anpöbeln" - "хамский", "хамить" и т.п.

Глашатаи "духа массы" - ЛеБон и Конт, Ортега-и-Гассет и деМан (deMan) - отталкиваются от окружающей среды религии и общественного порядка, которую уже невозможно считать само собой разумеющейся и потому нерушимой. Идеология "психологии масс" в конечном итоге даёт ответ на вопрос, почему интеллектуал перелома 19 и 20 веков не чувствовал себя как дома в своей эпохе. Он уверил себя, что это вина не его, а эпохи, её "омассовления". При этом почти всегда слышно нечто тоскливое, ностальгия по неким "старым добрым временам" без определённой датировки, в которые великие личности управляли мирозданием. Нам излишне даже обсуждать вопрос о том, существовали ли когда-либо на самом деле такие времена, потому что доказательства их существования легко приводятся на основании многотомных хроник всемирной истории, в которые занесены одни лишь имена и свершения королей и военачальников.

Интеллектуалы перелома 19 и 20 веков, возможно, лишь добросовестно заблуждались, когда грезили о временах до "омассовления"; им невозможно отказать в искренности. Те "слишком многие", против которых ополчался Ницше, "слишком человеческое" которых он противопоставлял "человеческому", на несколько более высоком уровне соответствуют высказываниям ЛеБона о "массе" и Ортеги о "среднестатистическом человеке". Здесь мы видим занятия критикой культуры, а не психологией и не социологией; причём эта критика культуры является самообманом, так как усматривает изменение вовсе не там, где оно фактически происходит: в изоляции интеллигенции.

Если мы подробно распишем умозаключения "психологии масс", то они будут выглядеть так:

I. Ныне население Европы в три раза больше, чем в любой момент с 600 по 1800 год.

A (Современная Европа) является

B (густонаселенной).

II Львиная доля культурных ценностей Европы была создана до 1800 года.

A (Современная Европа) является

C (некреативной).

III. "Культурный упадок" является следствием "омассовления".

В является причиной C.

Насколько сомнительна логика такого рода, видно уже из того, что с её помощью можно "доказать" красивую старинную побасенку о том, что младенцев приносят аисты:

I. В определённые годы на севере Германии гнездится больше аистов, чем обычно.

II В эти же самые годы на севере Германии рождается больше детей, чем обычно, а из этого следует, что:

III. (...)

Я совершенно серьезно утверждаю, что идеология "психологии масс" даёт интеллигенту, неуютно чувствующему себя в своём времени, такие ответы, которые намного ниже по уровню воображаемой им у себя самого интеллектуальности. Сомнительные умозаключения люди принимают за чистую монету только в том случае, если ощущают очень серьезную опасность; излишне говорить, что в этом случае было бы лучше просто обойтись без них. Но для этого потребовалась бы объективность, которую труднее всего сохранить именно в опасной ситуации.

Так как это собственно не является предметом нашего обсуждения, то я изложу альтернативу рассуждениям "психологии масс" лишь кратко: может оказаться, что существование обязательного шаблона мышления в определённую эпоху гарантировано лишь постольку, поскольку эта эпоха обладает общеобязательными и самоочевидными постулатами, незыблемыми аксиомами. Однако в ходе созревания культуры от столетия к столетию мышление объективизирует её аксиоматику и тем самым срывает с неё защитные покровы непререкаемости, и тогда (мышление) теряет свой внутренний эталон. В результате возникает возможность критиковать и понимать, но теряется возможность просто утверждать. Как только появляется понимание того, что все возможные точки зрения, отличающиеся от (традиционного) мировоззрения, являются следствиями некоей посторонней аксиоматики, тогда каждый собственный (традиционный) постулат начинает звучать фальшиво. Но тогда становится неизбежным тезис о том, что поведение превыше слов (Гёте), машина превыше романа и закон о пенсиях превыше философской системы. То, что здесь происходит, глубоко заложено в самой природе мышления: оно в конце концов не может оставаться верным самому себе без того, чтобы принципиально поставить под вопрос самого себя. Дискомфорт, гнетущий индивидуалистов поздней эпохи, поклявшихся в верности мышлению, имеет своей причиной диалектику самого мышления, не видимую ими.

Обрисованная выше альтернатива содержит мало утешительного; однако этот факт не оправдывает попыток выдумывать козлов отпущения, которых можно было бы колотить, хотя бить следовало бы самого себя. "Массовый человек" "слишком человеческого" служит европейцам нового времени мальчиком для битья, когда они пытаются отвергнуть доминирование действия, закона о пенсиях и машины над "проблемами", как якобы нечто, им самим не свойственное. Так они изобличают злодея и вновь обретают ощущение реальности дьявола, хотя именно его реальность улетучивается быстрее всего в ходе критического мышления.

Эта интеллектуальная игра в прятки, которой идеология "психологии масс" обязана своим происхождением, вызывала бы чувство стыда, если бы не создавала иллюзию "непорочности мышления". (Этим) некоторое время можно сохранять ощущение уверенности в том, что гениальность индивида пала жертвой "масс". А в случае, если предостережение от чудовища-"массы" будет проигнорировано, то индивидуалистскому интеллекту по меньшей мере гарантируется сойти со сцены как трагическому герою. В этом случае снова легко обнаруживаются аналогичные возможности, которые содержит в себе психология расизма.

Анализ идеологии "психологии масс" с позиций социологии культуры выявляет у ЛеБона аспекты, которые были, конечно, неизвестны этому автору. Такой анализ далек от того, чтобы сомневаться в его личной интеллектуальной честности. Но он уличает эту идеологию в игре в прятки, которая прячет вполне реальную проблему за явно иллюзорным решением. Тут прежде всего настораживает громадный успех "Психологии масс" у публики, а точнее - та одержимость, с которой в "массовый век" выдвигаются обвинения в адрес этих самых масс. Если бы ЛеБон действительно затронул проблемы своей эпохи, тогда он должен был бы хоть иногда осознавать масштабы того неприятия, от которого Фрейд страдал всю жизнь. Я имею в виду Фрейда не как автора написанного явно в стиле ЛеБона опуса "Психология масс и анализ человеческого «Я»", а как человека, который осмелился описывать кризис человеческого чувства семейственности в эпоху, когда её самоочевидность была разбита вдребезги. Фрейд заострял противоречия и своего, и нашего времени, и благодаря ему стало видно, как ложное представление человека о самом себе ставит под угрозу его жизнь. То, что Фрейд сам был приверженцем этого ложного представления о человеке, а конкретно - мнения о том, что вершиной развития человека является способность к размножению, теперь почти утратило своё значение. В отличие от Фрейда, ЛеБону высказывалось мало возражений, потому что он льстил каждому из своих читателей, а также потому, что он использовал тот единственный шаблон мышления, который уже давно был выкристаллизован в готовой словесной форме. В сущности, ЛеБон был не более чем экзегетом-начётчиком."

(Окончание следует)