ХОФШТЕТТЕР: КРИТИКА "ПСИХОЛОГИИ МАСС" - 2

Выкладываю окончание моего перевода 1-й главы книги Петера Р. Хофштеттера "Динамика групп. Критика психологии масс" (Peter. R. Hofstätter: "Gruppendynamik. Kritik der Massenpsychologie"). Мои пояснения - в скобках. Комментарий - после.

--

"3. В ЗАКОЛДОВАННОМ КРУГЕ СЛОВ

Незадолго до своей смерти - в марте 1832 года - Гёте в очередной раз обратился к дискуссии во Французской академии наук (Principes de philosophie zoologique" - "Принципы зоологической (натур)философии"), причем сделал удивительное открытие, что терминология, используемая при ведении научного диспута, заранее направляет его по определенному пути: "Они выражаются метафорами, но уверены, что говорят исключительно прозой."

"Психология масс" ЛеБона как раз и состоит из вариаций на концептуальное содержание слова "foules" - "толпы, массы" и из ничего более. Это (французское) слово происходит, равно как и его итальянский эквивалент "folla", от латинского "fullo", означающего "валяльщик шерсти" и "суконщик", то есть тот, кто внешним силовым воздействием придаёт форму бесформенному материалу. Эта "вынужденная" форма, которая не созревает изнутри или кристаллизуется, а создаётся действием извне, также видна в этимологии немецкого слова "Masse" - "масса". Оно происходит от греческого существительного μάξα, означающего "хлебное тесто" и от глагола μάσσειν - "месить". Как раз неспособность самостоятельно организоваться и является  главной особенностью, которую "психология масс" приписывает людям в группе (коллективе).

--

"Навеки лишенный дара стать чем-то высшим: кристаллом. Пожалуй, масса такого рода должна испытывать страдания, сравнимые со страданиями дерева, которому вовек не судьба зацвести" - так у Ганса Кароссы (Hans Carossa) рассуждает один из героев об аморфном минерале опале (в "Schicksale Dr. Bürgers", 1930). Опять-таки, ту же самую этимологию мы встречаем в английском слове crowd - "толпа", родственном средневерхненемецкому слову "kroten", означающему "давить, отжимать". Тема тупой податливой материи (матери), которая сама не может придать себе форму, но которой можно придать любую форму, уже содержится с одной стороны в "Метафизике" Аристотеля, и с другой стороны - в библейском мифе о сотворении мира; она также взаимосвязана с весьма спорным идеалом женственности, согласно которому только мужчина оплодотворением создаёт форму. Вот как об этом говорит Аполлон в трагедии Эсхила "Орестея":

"Мать для ребенка, который зовёт её матерью, это не источник жизни, а всего лишь вместилище юного семени. Отец зачинает его, а она сохраняет росток ..."

Достаточно принять тесто в качестве модели для человека или для группы (коллектива), и тогда все тезисы "психологии масс" получаются почти самопроизвольно, а именно тезис о том, что масса "женоподобна", и что она получает удовлетворение лишь от изнасилования её лидером.

Я считаю важным напомнить о том, что человек в библейско-христианской традиции не является "массой", не тем бесформенным тестом тупой материи, потому что ему как живому существу дан формирующий принцип души. Кроме того, "corpus mysticum Christi - мистическое тело Христово", отражением которого в Средневековье считалась церковь как сообщество людей, не является аморфной массой. В противном случае невозможно серьёзно говорить о человеческом достоинстве. В обоих случаях постулируется живое единство формы и материи. Вся традиция западной мысли свидетельствует о том, что совершенно неприемлемо говорить о человеке - будь то в единственном или во множественном числе - как о массе. Если так поступать и к тому же ещё пытаться произвольно лепить эту массу как тупую материю, то согласно христианской идеологии она неизбежно окажет сопротивление, причина которому - собственная форма человека. Тем самым обнаруживается именно та традиция, чьи считавшиеся само собой разумеющимися общеобязательные шаблоны мышления должны были быть поколеблены, чтобы рассуждения о "массе" могли показаться бесспорными.

Я не буду долго останавливаться на смехотворном триумфе тех, кто презирает массы и претендует на суперменство, и займусь более важным вопросом о том, в каком случае эта модель "теста" возможно описывает реальную жизнь человека. Роковое значение понятия массы, если оно вообще возможно, должно быть видно именно здесь. Бесформенная материя с одной стороны и формирующая деятельность с другой, "женщина" и "мужчина", масса и лидер - вот три случая такого дуализма. Однако мужчина в своем отношении к женщине выступает с гротескной фальшью, если он не ощущает себя порожденным женщиной, не происходит от неё; так же обстоит дело и с отношением лидера к группе (коллективу). Тут остаётся лишь поразмыслить о том, что организацию людей в общество правильней описывать (метафорой) кристаллизации, чем (метафорой) штамповки внешним воздействием. Положительный ответ на этот вопрос является ядром динамики групп (как раздела психологии).

ЛеБон и его последователи придерживались очень удобной дуалистической формулы противоположности между духом и материей, причем они в этой классической традиции тайком заменили тело (=масса) на тюрьму или на надгробие души (=путеводная мысль). Однако они упустили из виду тот факт, что такой анализ возможен только на уровне понятий, но не на уровне реальности.

Если отделить лидера от группы (коллектива) его последователей, то он больше не является лидером, ну разве только по титулу. Но там, где он создает и поддерживает порядок, он делает это будучи сам членом группы, а не извне. Поэтому образ пластичного теста никоим образом не адекватен для представления явлений человеческих взаимоотношений. "Мы считаем, что здесь видны как в деталях, так и в совокупности пережитки той эпохи, когда народ предавался сенсуализму и привык пользоваться материальными, механическими и атомистическими выражениями; как унаследованный практический язык он достаточен для обыденных разговоров, но как только разговор поднимается в область духовного, то он определённо препятствует более возвышенным воззрениям достойных людей "- так Гёте писал о злоупотреблении словом "материал" в морфологии организмов.

4. ФИКЦИЯ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Чтобы подойти к ней непредвзято, наша первая задача будет состоять в том, чтобы порвать с тем представлением, что "масса" якобы является, так сказать, изначальной и прирождённой формой человеческого общества. В самом деле, ЛеБон конструирует возникновение культур из некоего исходного состояния "варварства", которое он рисует как "сметенных ветрами в одну кучу людей различного происхождения, объединенных случайным образом кочевьями, набегами и завоеваниями". "Будучи различной крови, с разными языками, а также с различными взглядами, эти люди не удерживаются вместе никакой иной связующей силой, кроме как полуосознанным законом их вождя. В их хаотической толпе обнаруживаются в максимальном выражении психологические характеристики массы. Они задают взаимосвязь на краткий миг, храбрость, слабости, импульсивные действия и насилие. У них нет ничего длительного." Такой нарисованный ЛеБоном образ просто нереален. Какой причудливый каприз судьбы (заметим: в первобытных условиях жизни) должен был объединять в одну толпу людей совершенно разного происхождения и языка? Можно подумать, будто здесь французский "Иностранный легион" послужил образцом для "варварского" образа жизни. Тут ЛеБон делает грубейшую ошибку, не видя того, что первобытное человеческое общество, несомненно, представляло собой крупную семью (или род-племя), и вовсе даже не ту малую семью под властью отца-вождя в римских учреждениях ("patria potestas"). Это исходное состояние, которое нафантазировал ЛеБон, почти столь же гротескно, как и у Эмпедокла, который представлял себе, как от земли произошли отдельные члены тела: "Из неё выпочковалось множество голов без шей, и руки блуждали в одиночку - без плеч, и глаза катались в одиночку, в отсутствие лиц." (Фрагмент 57)

Эта ложная исходная позиция была свойственна многим представлениям о человеке в конце 19-го века. Фрейд принял гипотезу о жившей в хаосе сексуальной распущенности первобытной орде - той, которую Л.Х. Морган (L.H. Morgan) нафантазировал как стадию первобытного коммунизма. Масса представлялась ему "как возрождение первобытной орды», причём он выдвинул гипотезу о том, что "первобытный человек заложен внутри каждом из нас". А для ЛеБона началом всех начал является хаотическая первобытная толпа с максимальной степенью омассовления. Обе эти концепции при тщательном рассмотрении оказываются совершенно нереальными. Общей для них концепцией является та не высказываемая явно аксиома, что порядок может возникнуть только из беспорядка, из путаницы, из хаоса. Однако справедливость этой аксиомы чрезвычайно сомнительна как в биологии, так и в социологии, где порядок всегда происходит из предшествовавшего ему порядка. Отдельные части могут вычленяться из недифференцированного целого, а иногда даже может утрачиваться порядок, но ни коим образом нельзя приписывать беспорядку (разрушению биологической организации организма - примечание behaviorist-socialist) или хаотической массе-толпе атрибут первоосновы. Этот факт чрезвычайно важен, поскольку и Фрейд, и ЛеБон склонны рассматривать утрату порядка (организации) как возврат к первобытному состоянию, как будто бы дегенерация (вырождение) и регресс (возврат к прошлому) обязательно должны быть синонимами, причём надо поставить вопрос о том, возможен ли вообще в принципе какой-либо реальный регресс.

Итак, помимо бесплодной метафоры, которая крутится вокруг слова "масса", у ЛеБона имеется ещё и слепая механистическая концепция первобытного состояния человека.

Соединением этих двух представлений с третьей неявно выраженной предпосылкой его "теории" - учением о разумности только отдельных индивидов, мы получаем целую идеологическую позицию, значение которой состоит вовсе не в её фактической правильности, а в том, что она в мире, где всё бывшее прежде само собой разумеющимся, ставится под сомнение и даёт интеллигенту самооправдания, сомнительные по своей сути. И действительно, ЛеБон ни в одной фразе своей книги не даёт себе труда хотя бы обсудить вопрос об интеллектуальном превосходстве человека-одиночки (над коллективом). Ему очевидно даже не приходит в голову, что этим своим утверждением он затрагивает принципиальный вопрос, на который возможен совершенно противоположный ответ: "Народ мудрее и уравновешеннее, чем князь, и судит более здраво, чем он; не без оснований голос народа сравнивают с голосом Бога - ведь мы видим, что в целом общественное мнение в предсказании грядущих событий творит чудеса. Можно почти поверить в то, что народ предугадывает благоденствие и бедствия благодаря какой-то тайной силе", - это написал Макиавелли в "Discorsi" - "Беседах" (1509).

Да разве индивид не ведет себя очень глупо в критических ситуациях? Например, из горящего дома он спасает бесполезный хлам, в то время как важные вещи остаются в огне. Жертвой паники вполне может стать отдельный человек, например если он своей суетой лишается возможного выхода из опасного положения. Вполне реальны и одинокие оргии алкоголика или наркомана, которые могут иметь фатальный исход для него. Одиночки не менее групп (коллективов) способны как на обычную глупость, так и на исступленное безумие; поэтому весьма сомнительна способность одиночек к подлинному благоразумию. Более того, возможен ли вообще мысленный диалог индивида, если он сперва не обучится этому благородному человеческому искусству в разговорах с реальными собеседниками, в рамках живого общения в группе? Вовсе не случайно мы обращаемся к другим людям за советом, если мы не можем в одиночку справиться с какой-то проблемой. Это - примеры жизненного опыта столь обыденного характера, что их едва ли можно счесть достойными научного исследования; тем не менее о них нужно напоминать, потому что разглагольствования ЛеБона не содержат даже намёка на их возможность. Если судить объективно, то феномен советования гораздо интереснее, чем паника в горящем театре, не только потому, что он случается гораздо чаще, но и потому, что в нем проявляются намного более существенные межличностные отношения, чем в ошалелой сумятице.

Чтобы с научной объективностью судить о свойствах человеческого общения, то как объект для этого намного более пригодны порою тихие и почти всегда более спокойные ситуации продуктивного сотрудничества, чем драматическая неразбериха и случаи неудачи объединённых усилий. Примеры, приводимые ЛеБоном и его адептами показывают почти исключительно случаи дезорганизации групповых (коллективных) структур и их неудач. Конечно, любой порядок может быть нарушен. Но если из этого факта спешат сделать вывод, что стремление нескольких или многих людей к достижению общей цели всегда имеет глупый или бредовый характер, то этим создаётся в корне неправильная картина. Крайне удивительно то, что такое представление вообще хоть на мгновение может кем-то восприниматься всерьёз. Отсюда следует, что многочисленность приверженцев ЛеБона вынуждает нас поставить вопрос о том, каким образом отношение западных интеллектуалов к общественным структурам своей культуры могло столь испортиться, что они сочли необходимым отойти от них и разыгрывать роль полного одиночки. Этот вопрос можно считать решенным в общих чертах указанием на критическое разложение общеобязательных бесспорных убеждений. Отсюда возможно предположение, что диагноз болезненного состояния нашей культуры как "омассовления" было бы гораздо более правильно описать как "отчуждение, одиночество". Соответственно, группа (коллектив) может теперь рассматриваться в аспекте случайных фактов её вырождения - глазами тех, кто отчуждены от неё.

И тут снова напрашивается сравнение с аналогичным вывертом во фрейдистском мышлении: оно тоже смешивает извращения в семье - случаи кровосмесительного секса - с нормальной динамикой семейной спаянности. Фрейда и ЛеБона надо рассматривать параллельно, так как они оба дали извращенное толкование одной из двух основ человеческого общественного устройства - каждый в своей области. Во фрейдистском истолковании, (буржуазную - примечание behaviorist-socialist) семью скрепляет вместе слепой инстинкт секса именно потому, что он надругается над нею, но результатом этого становится принудительное восстановление "порядка". По ЛеБону, жизнь общества тоже представляет собой слепую игру инстинктов, которая становится видимой именно в массовых событиях, то есть именно тогда, когда происходит потрясение основ этого общества. В обоих этих случаях, а также во множестве иных высказываний по этой теме, утверждается, что суть человека определяется неким прирожденным инстинктивным антиобщественным ядром. Оба автора имеют склонность помещать это ядро в спинном мозгу или по меньшей мере в филогенетически более древних частях головного мозга. К этому следует добавить, что по профессии ЛеБон тоже был медиком, и что он тоже навязчиво рассматривал живое только в зеркале его болезней. В этой формулировке я хочу подчеркнуть разницу между медиками и врачами (т.е. между теми, кто ставит диагноз, и теми, кто лечит - примечание behaviorist-socialist) .

В силу этого есть достаточные основания моментально поставить Фрейда и ЛеБона бок о бок, и при этом необходимо отметить, что создатель психоанализа как философ намного превосходит создателя психологии масс. Там, где Фрейд мучительно борется со своими концепциями и где он наносит чувствительные удары своей собственной человеческой природе, ЛеБон остается писателем лёгкого стиля, который избегает трудностей и для себя, и для своих читателей. Но если делать оценку его исторических заслуг, то из них, вероятно, можно полностью признать лишь тот импульс, который он дал социологии. А как отрицательную черту следует отметить, что у ЛеБона, по-видимому, никогда не возникало сомнений относительно своих тезисов. У него нет серьёзного исследования, а есть лишь агитация за определенную идеологию. А она утверждает, что масса не ценит доказательств и тонких различий - вот ЛеБон и не считал, что большинство его читателей способно на это. В итоге реальный плод риторики ЛеБона - это "масса" как удобный козёл отпущения для массы. Тут трудно отделаться от впечатления, что он как автор не принимал всерьез своих читателей. А вот то, что вопреки этому его читатели приняли его самого совершенно серьезно, является одним из самых печальных событий истории социологии. Принципиальная недооценка (общественной) природы человека всегда опасна."

ХОФШТЕТТЕР: КРИТИКА "ПСИХОЛОГИИ МАСС" - 1

Выкладываю мой перевод 1-й главы книги Петера Р. Хофштеттера "Динамика групп. Критика психологии масс" (Peter R. Hofstätter: "Gruppendynamik. Kritik der Massenpsychologie"). Мои пояснения - в скобках. Комментарий - после.

--

"ДИНАМИКА ГРУПП. КРИТИКА "ПСИХОЛОГИИ МАСС"

Эпиграф: Uxori Carissimae: Mutato nomine de te fabula narratur

- Драгоценнейшие жёны: эта притча о тебе, изменено лишь имя (лат.) 

Глава 1: Превращение общества в массу одиночек

1. ЛЕБОН КАК УТЕШИТЕЛЬ

Если вы захотите написать трактат по социальным вопросам, которому было бы гарантированы восторженное одобрение и широкое распространение, то вот уже много лет имеет смысл придерживаться лишь одного очень простого и в сущности абсолютно парадоксального рецепта: достаточно лишь приписывать так называемым "массам" все низменные и зловредные качества, какие только можно выдумать. Таким способом изобретаются некие мифические существа, которые, как нас уверяют, мыслят не головой, а спинным мозгом, причём лишь образами ("имиджами"), а не понятиями; которые пребывают в состоянии постоянной злобы; которые слепы, глупы и алчны; чья  совершенно беспросветная пошлость и подлость не подлежат ни малейшему сомнению. Создаётся впечатление, что главная забота этих "масс" - это подвергаться изнасилованию лидерами, специалистами по пиару и рекламе, пропагандистами и шарлатанами, а когда их не насилуют, то они впадают в апатичную дрёму, убаюканные  обилием никчемного ширпотреба и банальной поверхностностью масс-медий. В этом же духе можно было бы расписывать и дальше - на сто, и на двести страниц, причём гениальный и столь похвально озабоченный благополучием человечества автор, разумеется, не должен забывать о необходимости настойчиво твердить о разрушении культуры в хаосе "омассовления".

После краткого уведомления, что я решительно отвергаю использование этого рецепта - который, ради признания заслуг его автора, назовём рецептом ЛеБона - следует прежде всего выяснить причины того, почему клевета на людей, объединенных в группу, получает столь единодушное одобрение.

Ведь не подлежит сомнению, что ни одному из миллионов читателей Ортеги-и-Гассета или ЛеБона было бы вовсе не лестно признать себя частью этой массы и, следовательно, носителем всей её пошлости и бездарности. Такое признание может случиться лишь в те редкие времена, которым свойственна чрезмерная склонность к покаянию. Но дело принимает совсем иной оборот, если индивида, испытывающего здоровое отвращение к примитивности масс, уверяют, что сам-то он как личность вовсе не принадлежит к этим массам. Для этого достаточно только расхваливать тех, кто занимается разоблачительством "масс". В результате этого Проницательный Читатель гордо возвышается над массами, даже если он не обладает никакими другими сколь-либо выдающимися способностями; он в собственном воображении становится почти "Великим", причём скорее всего воображает себя членом "духовной элиты". Более того, если оказывается, что на массы можно произвести впечатление с помощью одних лишь простейших фраз, так как они ненавидят всё непривычное, "инакомыслящее", то можно будет получить двойное оправдание тому, что сам индивид, несмотря на своё собственное членство в элите, не производит впечатления на массы - ведь это был бы самый что ни на есть позор - и тому, что индивид ненавидит большую часть окружающих его - ведь ненавидеть их совершенно справедливо. Поэтому очень полезно прислушаться к тому, что вещают те, кто презирают массы.

Давайте рассмотрим литературу по так называемой "психологии масс", начиная с Зигеле - Sighele (1893 г.) и ЛеБона - LeBon (1891 г.) как феномен общественной культуры, парадоксальность которого состоит в том, что в ошельмовании масс соучаствуют сами эти массы. По аналогии представим себе, что было бы вовсе не легко или не безболезненно объявить неполноценными всех тех, у кого на лице веснушки, особенно для тех, кто не может не видеть их на своем собственном лице. Поэтому важно создать как объект презрения такой образ, который имеет комфортное для читателя несходство с ним. Однако этим задача создания такого образа ещё не выполнена, потому что то презренное, что нас не затрагивает, не вызывает к себе исступленной ненависти; его можно спокойно игнорировать как не имеющее ни малейшего значения.

--

Конструирование такого коллективного зла, таким образом, заключает в себе две не столь легко совместимые друг с другом задачи: это чудовище должно быть нам близким и одновременно чуждым. Не должно быть повода для подозрений в том, что у нас есть что-то общее с этой нечистью, однако должно быть очевидным, что то, что мы избежали этой опасности - лишь наша заслуга. Величина угрозы тем самым стала масштабом той обособленности, которая преодолевает её. Однако из этого логически следует то, что формы, в которых воплощается жизнь человеческого общества, должны быть определенным образом искажены; целью является сфабриковать жуткую карикатуру, которая должна быть клеветнической, так как в противном случае мы не сможем быть достаточно твёрдо уверены в нашей собственной непохожести на неё. С другой стороны, этот образ можно исказить только лишь в определенных пределах правдоподобности, так как иначе не будет обеспечено устрашающее действие этого образа. Оба эти условия проще всего соблюсти, создав образ человека 1) явно неадекватный, который поэтому легко отвергнуть 2) обрисованный расплывчато, причём таким образом, что публике порой трудно его с идентифицировать с кем-то. Нечетко обрисованная карикатура удобна ещё и тем, что она способна противостоять большинству попыток её разоблачения. По сути мы имеем дело с концепцией, не имеющей чёткого определения, которая - при манипулировании ею - видоизменяется, так что в конце концов ею можно выразить и всё, и ничего.

"Масса" по ЛеБону удовлетворяет этим требованиям очень даже характерным образом: она везде и нигде, в отрядах революционеров и в школах, на скамьях присяжных заседателей и в парламенте, в сектах и общественных организациях, в театре и в казарме. "В определенные исторические моменты лишь полдюжины людей образуют психологическую массу, в то время как даже сотни случайным образом объединённых людей не могут её образовать. С другой стороны, иногда целый народ даже без очевидной мобилизации, а всего лишь благодаря некоему внушению, может превратиться в массу." Продолжаем цитировать ЛеБона: "Собрание некоторого числа индивидов образует массу, и даже если это будут выдающиеся ученые, то они будут все те вещи, которые находятся вне их поля компетенции, воспринимать так, как их воспринимает масса (толпа). Проницательность и критический дух каждого из них при этом бесследно исчезает". Эту тему озвучивали уже в Древнем Риме: " Senatores omnes boni viri, senatus romana mala bestia " - "Все сенаторы - достойные люди, а римский сенат - гнусная бестия"; мы слышим её опять в известной фразе Шиллера: "jeder, sieht man ihn einzeln, ist leidlich klug und verständig, sind sie in corpore, gleich wird euch ein Dummkopf daraus" - "каждый, если рассмотреть его отдельно, вполне разумен и сообразителен, но собери их вместе - из них сразу же получится дурак" и, наконец, у К. Г. Юнга: "Большая компания, состоящая исключительно из почтеннейших людей, уподобляется в области морали и интеллекта какому-то большому, тупому и жестокому животному." Повсюду и нигде - эта масса (толпа) по ЛеБону является некоей омерзительной альтернативой человеческого существования, которая всегда готова проявиться.

В этом смысле она подобна греховности, от которой человек, как нас уверяют проповедники, может уберечься лишь благодаря постоянной бдительности. И как проповедники успокаивают нас именно тем, что они наделяют воплощение всех грехов такими свойствами, которые лишь исключительно редко можно найти объединенными в одном человеке, так и масса по ЛеБону по необходимости иллюстрируется такими примерами, которые редко встречаются в действительности, например, в случае (массовой) паники, о которой хотя все и говорят, но немногие на деле пережили - даже во время войны с её ночными бомбардировками. Утешительное, и даже возвышающее для о(б)суждающих массу по ЛеБону заключается именно в том, что её образ основан на том, что наблюдается лишь в чрезвычайно редких случаях. А это столь чуждо нашему повседневному жизненному опыту, что мы - публика, внимающая ЛеБону - не видим никаких оснований причислять себя к этой массе. Тем самым наше чувство превосходства напоминает самолюбование человека, который уверен в своём принципиальном отличии от Каина потому, что у него самого нет братьев. Мы поэтому благодарны автору за то, что он избавил нас от малейших подозрений в принадлежности к массе. Отныне не может быть никакого сомнения в том, что только "другие" могут быть этой массой.

Утешение, раздаваемое при этом, хотя и более утонченное, чем в доктрине расизма, но имеет с ней общие черты. В самом деле, ЛеБон разглагольствует не только о "духе массы", но и о "духе расы". Если вы твёрдо убеждены, что вашей наследственности совершенно чужда низменность, то этим вы получаете завидное чувство собственного превосходства, иллюзорный характер которого, тем не менее, легко обнаруживается, если постоянно не выставлять на вид реальные или вымышленные, но правдоподобные примеры низости представителей других рас.

2. ИНДИВИДУАЛИЗМ И РАЗЛОЖЕНИЕ БЕССПОРНЫХ УБЕЖДЕНИЙ

Успех ЛеБона обусловлен демагогическим трюком высшего сорта. Его суть: не больше и не меньше, чем секуляризированное отпущение всех грехов. Дескать, я - это не масса, потому что мне ясна массовая суть других. Понимать идеологию ЛеБона, равно как и его более позднего соотечественника Конта (Comte), можно лишь как попытку выстроить храм богини Разума по образцу церкви (как метафизический рационализм - примечание behaviorist-socialist). Мы имеем тут дело с элементами сотворения религии некоего "внутреннего мира" (ментализма-когнитивизма - примечание behaviorist-socialist) , которая, не уходя в трансцендентальность, способна служить опорой в жизни. В то время как большинство затей подобного рода закрепощают индивида в некоей новой организации и тем самым подчиняют его регламенту, идеология "психологии масс" освобождает индивида ото всех связей с обществом, чтобы - полностью отвергнув их - оставить его наедине с собой. Индивидуализм как культ должен был рано или поздно привести к идеологии "психологии масс", то есть к отрицанию группы (общества).

Следует со всей серьезностью задать вопрос, а не является ли "омассовление" всего лишь крайне сомнительным названием для той ситуации, которая создаётся в процессе индивидуалистической изоляции людей. Если "я" своей претензией на исключительность выламывается из группы (общества), то тогда образ группы (общества) дегенерирует в образ "массы". Поэтому уже очень пренебрежительно звучит используемое Лютером выражение: "Herr Omnes" - "господин Чернь":

"Но если господин Чернь восстает, то не будучи в состоянии ни отличать зло от благочестия, ни делать выбор между ними, он собирается случайным образом в толпы, и тут уж не обходится без огромных и страшных несправедливостей" (1521/1522). Примерно в то же самое время (крестьянской войны против феодалов в Германии - примечание behaviorist-socialist) слово "Populus" - "народ" приобретает негативный смысл как "Pöbel" и "Povel" - "хам(ы)", ещё более унизительный в словах, возникших в 18‑м веке: "pöbelhaft", "anpöbeln" - "хамский", "хамить" и т.п.

Глашатаи "духа массы" - ЛеБон и Конт, Ортега-и-Гассет и деМан (deMan) - отталкиваются от окружающей среды религии и общественного порядка, которую уже невозможно считать само собой разумеющейся и потому нерушимой. Идеология "психологии масс" в конечном итоге даёт ответ на вопрос, почему интеллектуал перелома 19 и 20 веков не чувствовал себя как дома в своей эпохе. Он уверил себя, что это вина не его, а эпохи, её "омассовления". При этом почти всегда слышно нечто тоскливое, ностальгия по неким "старым добрым временам" без определённой датировки, в которые великие личности управляли мирозданием. Нам излишне даже обсуждать вопрос о том, существовали ли когда-либо на самом деле такие времена, потому что доказательства их существования легко приводятся на основании многотомных хроник всемирной истории, в которые занесены одни лишь имена и свершения королей и военачальников.

Интеллектуалы перелома 19 и 20 веков, возможно, лишь добросовестно заблуждались, когда грезили о временах до "омассовления"; им невозможно отказать в искренности. Те "слишком многие", против которых ополчался Ницше, "слишком человеческое" которых он противопоставлял "человеческому", на несколько более высоком уровне соответствуют высказываниям ЛеБона о "массе" и Ортеги о "среднестатистическом человеке". Здесь мы видим занятия критикой культуры, а не психологией и не социологией; причём эта критика культуры является самообманом, так как усматривает изменение вовсе не там, где оно фактически происходит: в изоляции интеллигенции.

Если мы подробно распишем умозаключения "психологии масс", то они будут выглядеть так:

I. Ныне население Европы в три раза больше, чем в любой момент с 600 по 1800 год.

A (Современная Европа) является

B (густонаселенной).

II Львиная доля культурных ценностей Европы была создана до 1800 года.

A (Современная Европа) является

C (некреативной).

III. "Культурный упадок" является следствием "омассовления".

В является причиной C.

Насколько сомнительна логика такого рода, видно уже из того, что с её помощью можно "доказать" красивую старинную побасенку о том, что младенцев приносят аисты:

I. В определённые годы на севере Германии гнездится больше аистов, чем обычно.

II В эти же самые годы на севере Германии рождается больше детей, чем обычно, а из этого следует, что:

III. (...)

Я совершенно серьезно утверждаю, что идеология "психологии масс" даёт интеллигенту, неуютно чувствующему себя в своём времени, такие ответы, которые намного ниже по уровню воображаемой им у себя самого интеллектуальности. Сомнительные умозаключения люди принимают за чистую монету только в том случае, если ощущают очень серьезную опасность; излишне говорить, что в этом случае было бы лучше просто обойтись без них. Но для этого потребовалась бы объективность, которую труднее всего сохранить именно в опасной ситуации.

Так как это собственно не является предметом нашего обсуждения, то я изложу альтернативу рассуждениям "психологии масс" лишь кратко: может оказаться, что существование обязательного шаблона мышления в определённую эпоху гарантировано лишь постольку, поскольку эта эпоха обладает общеобязательными и самоочевидными постулатами, незыблемыми аксиомами. Однако в ходе созревания культуры от столетия к столетию мышление объективизирует её аксиоматику и тем самым срывает с неё защитные покровы непререкаемости, и тогда (мышление) теряет свой внутренний эталон. В результате возникает возможность критиковать и понимать, но теряется возможность просто утверждать. Как только появляется понимание того, что все возможные точки зрения, отличающиеся от (традиционного) мировоззрения, являются следствиями некоей посторонней аксиоматики, тогда каждый собственный (традиционный) постулат начинает звучать фальшиво. Но тогда становится неизбежным тезис о том, что поведение превыше слов (Гёте), машина превыше романа и закон о пенсиях превыше философской системы. То, что здесь происходит, глубоко заложено в самой природе мышления: оно в конце концов не может оставаться верным самому себе без того, чтобы принципиально поставить под вопрос самого себя. Дискомфорт, гнетущий индивидуалистов поздней эпохи, поклявшихся в верности мышлению, имеет своей причиной диалектику самого мышления, не видимую ими.

Обрисованная выше альтернатива содержит мало утешительного; однако этот факт не оправдывает попыток выдумывать козлов отпущения, которых можно было бы колотить, хотя бить следовало бы самого себя. "Массовый человек" "слишком человеческого" служит европейцам нового времени мальчиком для битья, когда они пытаются отвергнуть доминирование действия, закона о пенсиях и машины над "проблемами", как якобы нечто, им самим не свойственное. Так они изобличают злодея и вновь обретают ощущение реальности дьявола, хотя именно его реальность улетучивается быстрее всего в ходе критического мышления.

Эта интеллектуальная игра в прятки, которой идеология "психологии масс" обязана своим происхождением, вызывала бы чувство стыда, если бы не создавала иллюзию "непорочности мышления". (Этим) некоторое время можно сохранять ощущение уверенности в том, что гениальность индивида пала жертвой "масс". А в случае, если предостережение от чудовища-"массы" будет проигнорировано, то индивидуалистскому интеллекту по меньшей мере гарантируется сойти со сцены как трагическому герою. В этом случае снова легко обнаруживаются аналогичные возможности, которые содержит в себе психология расизма.

Анализ идеологии "психологии масс" с позиций социологии культуры выявляет у ЛеБона аспекты, которые были, конечно, неизвестны этому автору. Такой анализ далек от того, чтобы сомневаться в его личной интеллектуальной честности. Но он уличает эту идеологию в игре в прятки, которая прячет вполне реальную проблему за явно иллюзорным решением. Тут прежде всего настораживает громадный успех "Психологии масс" у публики, а точнее - та одержимость, с которой в "массовый век" выдвигаются обвинения в адрес этих самых масс. Если бы ЛеБон действительно затронул проблемы своей эпохи, тогда он должен был бы хоть иногда осознавать масштабы того неприятия, от которого Фрейд страдал всю жизнь. Я имею в виду Фрейда не как автора написанного явно в стиле ЛеБона опуса "Психология масс и анализ человеческого «Я»", а как человека, который осмелился описывать кризис человеческого чувства семейственности в эпоху, когда её самоочевидность была разбита вдребезги. Фрейд заострял противоречия и своего, и нашего времени, и благодаря ему стало видно, как ложное представление человека о самом себе ставит под угрозу его жизнь. То, что Фрейд сам был приверженцем этого ложного представления о человеке, а конкретно - мнения о том, что вершиной развития человека является способность к размножению, теперь почти утратило своё значение. В отличие от Фрейда, ЛеБону высказывалось мало возражений, потому что он льстил каждому из своих читателей, а также потому, что он использовал тот единственный шаблон мышления, который уже давно был выкристаллизован в готовой словесной форме. В сущности, ЛеБон был не более чем экзегетом-начётчиком."

(Окончание следует)

ПРОФ. СКИННЕР ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ ПРОФ. ЭВАНСА - 4А

(Окончание главы 4)

"Э: Наша беседа теперь подошла к порогу следующей важной проблемы в психологии: вопросу о построении теории в противовес созданию парадигмы или модели. Что вы об этом думаете?

С: Это зависит от того, что вы понимаете под словом "теория". Меня называли антитеоретиком, вероятно потому, что я написал статью с заголовком "Нужны ли теории научения?" - "Are Learning Theories Necessary?" (42), хоть я и дал точное определение того, что я подразумеваю под (такой) теорией. Я определил эти теории как попытки объяснить поведение как нечто, происходящее в совершенно иных мирах, называемых "мышление" или "нервная система". Я не считаю,что теории подобного рода необходимы или полезны. Более того, они опасны. Они являются причиной самых разнообразных заблуждений. Но я буду рад общей теории человеческого поведения, которая свяжет воедино массу фактов и выразит их в более обобщенном виде. Вот такую теорию я с большим воодушевлением буду поддерживать, и в этом смысле я считаю себя теоретиком. Я работаю над книгой, которая вероятно получит название "Факторы подкрепления" - "Contingencies of Reinforcement", но которую можно было бы также озаглавить "Теоретический анализ поведения" - "A Theoretical Analysis of Behavior."

Однако я не признаю большую часть нынешних анализов научной методологии, а также статистических методов, которые преподают так, как будто бы они являлись способом научного мышления. Вообще говоря, научная методология не является правильным отражением того, что ученые делают на самом деле. Это же ошибка - учить студентов так: "Начинайте с постановки проблемы, потом выработайте гипотезу, выведите из неё теорему, задумайте эксперимент для проверки этой теоремы, и им подтвердите или опровергните гипотезу." Ведь это же идеализованная реконструкция того, что якобы происходит, которая не отражает реального поведения ученого. К счастью для науки, научный метод и статистика не были сформулированы до середины девятнадцатого века. Наука уже успела далеко продвинуться вперед ещё до того, как ученым стали указывать, что они должны делать. Я, разумеется, считаю, что мою собственную научную деятельность адекватно не опишешь ни статистикой, ни научным методом, ни построением моделей.

Э: Когда вы указываете на различия в теориях, в противоположность построению моделей, возникает вопрос о преподавании для студентов. Мы продолжаем обучать студентов применению гепотетическо-дедуктивного метода, поэтому очевидно, что ему приписывается очень большое значение. А вы вроде бы говорите, что область планирования экспериментов - это не столь уж важный пункт в деле обучения студентов, не так ли?

С: Я предпочитаю, чтобы мои студенты как можно быстрее вникали в суть проблем, и показываю им, как обнаруживать плодотворные направления исследований и как отбрасывать бесполезные. Ни один мой студент, насколько мне известно, никогда не "планировал эксперимент". Планирование эксперимента приемлемо лишь для очень простого манипулирования переменными, как например в работах Фишера (13, 14), но оно неприменимо для науки в целом. Эти сформулированные методы приходится всякий раз применять с натяжкой, чтобы они подошли к исследованию, к которому прежде не были адаптированы, а в конце концов эта затея не даёт никаких интересных результатов. Дайте молодому психологу оборудование и животное и предоставьте ему исследовать способы манипулирования поведением этого организма, и ему не будет нужды ни в каком формальном методе. И вскоре он обнаружит факты, представляющие собой определенную ценность, и тем самым он получит массу положительного подкрепления своей деятельности.

Э: Это подводит нас к рассмотрению следующего вопроса по теме преподавания психологии студентам, касающегося того мнения, что каждый научается какой-то определенной методологии или набору принципов, отчего он становится пленником в узкой области исследований. Как вы считаете, надо ли при подготовке молодых психологов включать в этот процесс преподавание, например, литературы или истории? Считаете ли вы, что этот более широкий круг знаний окажется им полезен и будет положительным вкладом в их образование? Иначе говоря, насколько разносторонне должно быть образование психологов?

С: Ответом на этот вопрос я, наверно, осрамлюсь. Ну да ладно. Я признаюсь с самого начала, что я мещанин и невежда, и это будет моим исходным положением. Следовательно, я не считаю, что доктрина великих шедевров литературы правильна. Я не вижу смысла в том, чтобы каждый учащийся карабкался вверх по древу знаний, начав с его корней. Ведь античные греки натворили много ошибок. Конечно, они сделали и кое-что хорошее, и мы уважаем их за это, но нам нет нужды думать обо всем точно так же, как и они. Мы не должны ожидать того, чтобы физики начинали с изучения древнегреческой физики, а психологи - древнегреческой психологии. Если какая-то идея дошла до нас неизменной, то это свидетельствует о том, что она плоха. Она не была достаточно плодотворна для того, чтобы породить новую, лучшую идею. Если бы мне поручили составить учебный курс для студентов, которым не пришлось бы отвечать на чьи-то вопросы на выпускных экзаменах, которые были бы искренне заинтересованы в понимании человеческого поведения, и которые желали бы эффективно разбираться в нем, то я бы не возился, например, с традиционной теорией научения. Я бы удалил из него большую часть сенсорной психологии и полностью - всяческую когнитивную психологию. Я включил бы в него минимум измерения и тестирования интеллекта. Мои студенты никогда бы не увидели барабан памяти. Они учили бы совсем немногое по теме восприятия, но совершенно иначе.

Э: Здесь вполне очевидно следующее возражение, д-р. Скиннер: Мы должны констатировать, что вы, выступающий за откровенно радикальный отход от нынешних тенденций в обучении психологов, вы и большинство ваших студентов являетесь продуктами очень широкого и многостороннего образования, причем вы являетесь автором целого ряда очень творческих (креативных) трудов. А в силу того, как было показано выше, что мы знаем крайне мало о развитии творческих личностей, нужно ли преднамеренно рисковать тем, что их творческий потенциал не разовьётся, если мы ограничим их образовательный кругозор так, как вы тут предлагаете?

С: Э, я вовсе не желаю узости учебной программы. Я хотел бы, чтобы студенты знали кое-что из истории и литературы. И из других наук. Мне было бы более по душе, если бы студент-психолог прослушал курс физической химии, а не статистики. Взаимосвязи в физической химии намного ближе к тому типу взаимосвязей, который обнаружен в анализе поведения. Курс физической химии показывает студенту, как обращаться с системами переменных. Да, я включил бы в программу другие науки, и даже поэзию, музыку и изобразительное искусство. Почему бы и нет? Можно ввести их на место курса теории научения.

Э: Так значит, вы выступаете за хорошо образованного человека, который просто не перегружен балластом ненужного материала, имеющего отношение только к узкой области психологии?

С: Я говорил только о тех областях психологии, которые мне кажутся бесполезными.

Э: Мне хотелось бы поподробнее обсудить ваши прежние замечания об употреблении и злоупотреблении статистикой в психологических исследованиях. Кажется, вы утверждали, что результатом озабоченности статистическим анализом иногда является недостаточное внимание к поведению отдельных организмов.

С: Да, это так. Есть тенденция усреднения линий на графиках, и те, кто получили достаточно большой грант, могут усреднить данные тысячи или десяти тысяч опытов и получить в итоге красивенькую гладкую кривую. Но эта красивая гладкая линия не отражает ничего из характерных особенностей того организма, который вы изучаете. Одним из плюсов изучения оперантного поведения является то, что мы можем успешно экспериментировать лишь с одним организмом в рамках одного опыта. Если организмы различаются, то мы уже приглядываемся детальнее, чтобы найти причину этого. И степень достоверности результата, достигаемая на одном организме, теперь очень удовлетворительная. Замечу, что кривые, опубликованные в 1938 году в книге "Поведение организмов" - "The Behavior of Organisms", теперь были бы забракованы. В них было много "шума" (т.е. разброса) данных и прочих недостатков. С тех пор мы разработали улучшенные методы управления поведением, но мы не сглаживаем усреднением кривые данных. Я мог бы это сделать в 1938 году, но я не сделал этого, и в этом - одна из причин того, что мы научились управлять переменными, которые были причиной "шума данных" в более ранних опытах. Суть тут в том, что надо заниматься решением проблемы, а не пытаться избавиться от неё. А статистика часто и является способом избавиться от проблем с разбросом данных индивидуальных опытов.

Но тут есть и другие аспекты. Насколько я это осознаю, я стараюсь избежать того сорта мошеннической важности, которая появляется вместе с напыщенной терминологией и глубокими "принципами". Есть психологи, которые очевидно нуждаются в ощущении того, что каждый выполненный ими эксперимент требует немедленной перестановки всей психологии с ног на голову. Им кажется, что ничто не заслуживает публикации, если не предъявляет такие претензии. Но ведь исследования имеют самостоятельную ценность, и не нужно фабриковать фальшивые обоснования их важности. Другая опасная западня для исследователей в новых областях знания - это решить, что некие данные значительны потому, что они чем-то напоминают определенное достижение в другой области. Фрейд как-то раз додумался до неврологической теории неврозов. О носился с ней две или три недели, пребывая в почти патологическом возбуждении, а потом вдруг забросил её. Его переписка с Fliess в интерпретации Джонса (Jones) (22) показывает нам, как он сперва был очарован растущей правдоподобностью, которую неврологическая теория придавала его воззрениям на невроз, которые подвергались критике со всех сторон. Но вскоре ему пришлось признать, что его воодушевила не правильность неврологии, а лишь её словесность. Говоря иначе, это была поэма, написанная высокопарными словами, которая сбила Фрейда с толку на пару недель. Но у Фрейда хватило гениальности на то, чтобы прозреть, и в итоге он её отбросил. Но многие люди не способны на такое. Вот таким вещам я бы учил молодых психологов на тему о деятельности ученого.

Э: Давайте вернемся к вашим прежним замечаниям об удачливости (serendipity) и случайных открытиях. Вроде бы вы говорили, что случайное открытие на самом деле не столь уж случайное, как это может порой показаться.

С: Оно может быть случайным как конкретное открытие, но нет ничего случайного в том, что открытия делаются, когда продолжаешь изыскания. Даже если вы ищете что-то неправильное, то это лучше, чем не искать совсем. Конечно, лучше искать в правильном направлении, но имейте в виду, что причина находки - поиск. Если вы ищете что-то одно, а находите нечто совсем иное - то вам посчастливилось.

Э: Кстати, на меня произвел громадное впечатление один из местных книжных магазинов здесь, в Кембридже (США). Я посетил его вчера, и в нем есть даже особый отдел об удачливости. Должно быть, здесь в Гарварде есть какое-то пристрастие к ней.

С: Разумеется, эту идею пропагандировал Уолтер Кэннон (Walter Cannon), когда он был профессором физиологии на медицинском факультете. Недавно в журнале Science пошла дискуссия о том, что должно означать это слово (serendipity). Мне кажется, что последняя заметка, которую я прочел, ведет в неправильном направлении. Кэннон считал, что его значение - это счастливая находка, которую находишь тогда, когда ищешь что-то другое, и это же значение подразумевалось и в первоисточнике - сказке о царевне Серендиба (арабское название острова, который в средневековой Европе и "Городе Солнца" Томмазо Кампанеллы назывался Тапробана, позже - Цейлон, а ныне известного как Шри Ланка).

Э: Ещё одна тема, важная для психологии - это совершенно фантастический прорыв за последние годы в других отраслях науки, например, открытия, сделанные в области биохимии дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК), и то значение, которое они имеют для объяснения жизни. Мне интересно узнать ваше мнение о том, как такие открытия повлияют на концепции в психологии.

С: Я думаю, что подобные прорывы будут происходить и дальше, да они уже и происходят, например в экспериментальном анализе поведения. Но если вы имеете в виду то, каково будет влияние фактов из химии и биологии на науку о поведении, до это другой вопрос. Я надеюсь, что они сыграют важную роль, и весьма скоро. Как я сказал ранее, я вовсе не противник исследования того, что происходит внутри организма, и я предвкушаю тот день, когда факты из физиологии окажут содействие научному анализу поведения. Несомненно, что существует нечто внутри организма, где заключено объяснение взаимосвязи между предысторией схемы (подкрепления) и нынешними актами (оперантного) поведения. Если кому-то удастся идентифицировать это нечто - например, некий комплекс молекул - то это было бы замечательно! Это даже стимулировало бы дальнейший интерес к изучению поведения, однако у нас есть множество причин интересоваться поведением самим по себе. Независимо от того, сколь успешно будет заполнен промежуток (между поведением и этим нечто), необходимо будет и далее исследовать поведение на более высоком уровне. Да и генетик в конечном итоге будет говорить о (наследуемых) признаках и поколениях; он не будет вечно далдонить лишь о ДНК. Было бы интересно выяснить, почему именно частота выполнения (кондиционированных) актов поведения варьирует в зависимости от степени голодания, но до этого мы будем продолжать использовать голодание для управления частотой актов поведения.

Э: Вот вопрос, который вам задали на симпозиуме в Хьюстоне некоторое время назад, и мне кажется, что у вас тогда не было возможности на него ответить. Философ Майкл Скривин (Michael Scrivin) говорил что-то вроде того, что опасность точной и совершенной методологии для любой из наук состоит в том, что она просто будет поглощена другими науками и утратит свою идентичность как самостоятельная наука. Психологи очень часто и даже рьяно сотрудничают с другими учеными в таких областях как нейрофизиология, биология и биохимия. Может ли случиться так, что методы психологии (как например оперантное кондиционирование) будут просто поглощены этими другими науками?

С: Я как ученый-бихевиорист вовсе не озабочен своей идентичностью. Ряд исследователей оперантного поведения нашел себе место в практической деятельности, например, в исследовании медикаментов, хотя многие из них весьма скоро вернулись в среду ученых. Фармацевтические компании обучили свой собственный персонал делать такую же работу, но если психолог из-за этого потерял работу, это меня не волнует. Что важно, так это то, что наш метод работает. И если работа может быть выполнена лаборантом, то так это должно и быть. Я не могу представить себе гематолога, который возмущался бы тем, что не гематологи, а лаборанты берут у людей кровь на анализ. Это вовсе не важно для них, к тому же я не могу себе представить, чтобы химики, исследующие молекулу ДНК, могли бы почувствовать утрату своей идентичности оттого, что результатами их работы теперь пользуются генетики.

Э: Вы говорите, что по мере того, как развивается методология, становиться неважно, кто её использует.

С: Важна не личность, важен метод. Главная цель состоит в том, чтобы сохранилась психология как исследовательская деятельность. То же самое относится и к культурным традициям; бессмертие возможно только для них, а не для личностей.

Э: Мы ранее обсуждали ваши взгляды относительно применения оперантных принципов в экономике Советского Союза. Переходя к другой теме, скажите, как вы оцениваете общее состояние советской психологии в настоящее время?

С: Я думаю, что советская психология всё ещё страдает от идеологизации и политизации. Рэй Бауэр (Ray Bauer) в книге "Новый человек в Советской психологии" - "The New Man in Soviet Psychology" (5) очень хорошо рассказывает эту историю. Павлов пришелся по душе ранним коммунистам (ленинцам) потому, что его работа была созвучна их методам; а условный рефлекс - это как раз то, чего они хотели. Людей следовало изменить, изменяя их окружающую (общественную) действительность. Однако годы шли, и они обнаружили, что русские не особенно-то и изменились, и они стали стыдиться приверженности условному рефлексу. Сталин устроил поворот к понятиям личной инициативы и внутренних побудительных мотивов, и условный рефлекс был заменен на волюнтаристскую психологию. И тогда даже физиологи отошли от изучения поведения. Но потом, когда уверенность в себе была восстановлена победой в войне, Павлов снова вошел в фавор, и психология вернулась к изучению условных (conditioned) поведенческих реакций. Но вред ей был уже нанесен, он очевиден и поныне. Психологию преподают даже в сфере образования в упакованном в неврологическую фразеологию виде, и все делают это явно напоказ. Директор педагогического института будет говорить вам о том, как он озабочен высшей нервной деятельностью. В настоящий момент русские не могут иметь объективную науку о поведении, подобную существующей в нашей стране (США), потому что она была бы заклеймлена как "идеалистическая". Но они компенсируют это кибернетикой. В СССР сейчас куда больше активности в области кибернетики, чем у нас, потому что она позволяет им исследовать поведение в терминах, которые не являются ни идеалистическими, ни неврологическими. Математика является защитой от любых обвинений в том, что кто-то "идеологически размягчился". Кибернетика - это вполне возможный выход из той ловушки, в которую их загнала история идеологии. Они серьёзно интересуются оперантным кондиционированием, однако большая часть работ весьма плоха. Я не поставил бы у нас студенту хорошую оценку за курсовую работу, если бы в ней были такие же исследования, какие я видел там. Но по меньшей мере они считают, что "в этом что-то есть".

Э: Разумеется, в СССР неизменно отвергают теорию психоанализа, которую фрейдисты категорически считают НЕ идеалистической. Как вы считаете, почему там сопротивляются такой ориентации?

С: Да будь она хоть менталистской или идеалистической, однако чистый результат будет тот же самый. Мой знакомый психиатр и русский психиатр при совместном посещении психиатрической больницы обсуждали между собой истории болезни и лечение. Всё лечение было сформулировано в терминологии условных рефлексов, но мой знакомый психиатр сказал, что даже будь лечение выражено во фрейдистской терминологии, практически оно было бы таким же. По моему личному мнению, как фрейдизм, так и условная рефлексология по Павлову - это громоздкие и бесполезные доктринерские системы.

Э: Вы ранее сказали, что вам плохо известно состояние дел в Китае. Имели ли вы возможность узнать, интересуются ли в Китае психологией?

С: Нет, но я пытаюсь теперь съездить туда и узнать всё это на месте. Я знаю, что они заинтересованы в применении обучающих машин. Ещё мне хотелось бы посетить народные коммуны. Похоже, они всё ещё процветают, несмотря на сообщения СМИ о противном. Но я не думаю, что традиция психологии пережила череду постигших Китай страшно разрушительных войн и революций, ведь она не пережила войну и в Англии, Германии и Франции. Там очень мало общего между довоенным и послевоенным состоянием психологии, и я буду крайне удивлен, если обнаружу в Китае психологию, которую можно было бы признать как таковую."

(продолжение следует)

ПРОФ. СКИННЕР ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ ПРОФ. ЭВАНСА - 1

Начинаю выкладывать мой перевод на русский язык книги: "B.F. Skinner: The Man and His Ideas" by Richard I. Evans, N.Y. 1968.

Ценность этой книги в том, что она представляет собой диалог двух ученых - ответы проф. Скиннера на вопросы его коллеги - проф. Эванса. Тем самым она является редким отрадным явлением в нынешнем сумасшедшем мире, в котором интервью делают не специалисты, а медиасты-пресститутки, как правило остающиеся всю жизнь наглыми недоучками, которых служба хозяевам-буржуям превратила в лжецов.

В скобках - мои (вероятно излишние) пояснения. Список литературы, обозначенной в тексте цифровыми ссылками, будет выложен в конце всей публикации.

В первой главе проф. Скиннер ясно и честно изложил позиции радикального бихевиоризма в естествознании, обозначил его границы и зоны конфликтов с другими, модными ныне течениями в психологии. При этом читатель может убедиться в честности Скиннера как ученого, откровенно признающего, что естественнонаучная методология бихевиористского анализа поведения не может дать ответов на "великие" метафизические вопросы.

Поучительно сравнить позицию Скиннера с безответственным бахвальством модных ныне учений всяческих когнитивистов-менталистов, которые мошеннически слеплены из надерганных с бору по сосенке весьма сомнительных "междисциплинарных исследований" при помощи нарочито запутанного метафизического схоластического многословия.

* * *

"ГЛАВА 1: ПОЗИЦИЯ В ОТНОШЕНИИ РАЗЛИЧНЫХ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ

-- Фрейдистская модель и "бессознательное"

-- Мотивация и эмоции

-- Психофизиология

-- Ощущение, восприятие и феноменология

-- Учение Павлова о рефлексах

-- Классическое и оперантное кондиционирование (обуславливание)

Эванс (Э): Д-р Скиннер, давайте начнём с выяснения вашей позиции в отношении других воззрений в психологии, которые, вероятно, оказали на вас некоторое влияние. Например, у множества людей знакомство с психологией начинается с изучения идей основателя психоанализа - Зигмунда Фрейда. По вашему мнению, что пытался сказать Фрейд о развитии личности, и каково ваше отношение к его идеям? Мне, конечно, известно, что вы уже детально обсуждали этот вопрос в ваших более ранних публикациях (45).

Скиннер (С): Менталистские конструкции Фрейда, по-моему, скорее бессмыслица. Однако у Фрейда есть другие, причем серьёзные заслуги. Будучи детерминистом, он убедил массу публики в том, что вещи, которые прежде считались игрой случая, на самом деле являются закономерными, и как раз в этом-то он и был прав. Но когда он взялся заполнять пробелы между событиями, между которыми он видел причинно-следственную взаимосвязь, он занялся конструированием некоей сложной системы ментальных процессов, которые якобы происходят внутри организма. Это делалось им особенно беззастенчиво, когда он пытался найти взаимосвязь между поведением взрослого и тем, что с ним произошло в детстве. Положим, проходит пятьдесят лет, в течение которых в поведении нет ничего, что имело бы очевидную причину (в детстве); однако вдруг происходит нечто, что выглядит якобы как последствие некоего события, пережитого этой личностью в детстве. Конечно, я не отрицаю, что возможны взаимосвязи такого рода, но фрейдистские формулировки не очень-то хорошо согласуются с тем, что происходит в действительности, и не позволяют проследить их вплоть до нынешнего (взрослого) поведения. Ребенок, конечно, как биологическое существо

подвержен влияниям и изменениям в результате всего, что с ним случается, однако тезис о том, что ребёнок из нашего прошлого каким-то образом сохраняется внутри нас - это лишь разновидность анимизма, которая совершенно непригодна как объяснение нашего нынешнего поведения. Возьмем, например, тезис о соперничестве между близнецами. При этом предполагается, что взрослый человек оказывается неспособным быть откровенным и свободным в своих нынешних отношениях с людьми якобы из-за страха, вызванного тем, что отец наказал его в детстве за то, что он ударил брата или сестру.

И утверждается, что результат этого происшествия в детском возрасте преобразовался в некий постоянно ощущаемый страх, который якобы ощущается и в настоящем, и что нынешний дефект поведения вызван именно этим ощущением страха. Этот ментальный процесс якобы соединяет вместе эти два дискретных события, интерпретируя их неправильно. Подавленные желания и страхи - вовсе не правильный способ интерпретации того, что случается с людьми в детстве, и я не вижу необходимости в такого рода вещах в качестве "объяснений" того, что происходит со взрослыми. Я согласен, что Фрейд показал важные причинно-следственные взаимосвязи между нынешним поведением человека и тем, что случилось с ним прежде, особенно в раннем детстве. Но я не согласен с тем, что он якобы создал плодотворную систему концепций для того, чтобы увязать обе эти вещи.

Э: Однако Эрих Фромм (9) подчеркивает, что фрейдисты используют эмпирический подход, который, как я полагаю, они обязаны считать плодотворным. По-видимому, тут дело в важном вопросе определения понятий. Я заметил, что вы часто используете слово "эмпирический". Очевидно, что при этом вы имеете в виду нечто совсем иное, чем психоаналитики. Я полагаю, что то, что они якобы "наблюдают" как причинно-следственные взаимосвязи, совершенно отлично от того, что вы описываете как действительно наблюдаемые явления.

С: Да, можно сказать очень многое против того, чтобы причинно-следственные взаимосвязи "объяснялись" при помощи чувств, эмоций, воспоминаний, памяти и тому подобного. Моя область интересов - это наука о поведении, которая является частью науки биологии; она имеет дело с действительно наблюдаемыми явлениями, а не с тем аппаратом фикций или метафор, который фрейдисты вообразили, что "наблюдают" в организме. По моему мнению, всё это - варианты своеобразного примитивного анимизма.

Э: Теория Фрейда делает важное различие между сознаваемым и бессознательным. Каково ваше мнение об этом?

С: Для меня нет какого-либо различия между сознаваемым и бессознательным, так как причинно-следственные взаимосвязи в поведении не зависят от осознания. Сознание - это нечто навязанное нам; мы осознаем то, что мы делаем, и то, почему мы это делаем, в результате того, что общество настаивает на том, чтобы мы говорили об этих вещах. Окружающие говорят: "Почему ты это делаешь?" или: "А что ты будешь делать потом?" - и ребенок приучается к оглядке на окружающих, к тому, что надо иметь наготове ответ. В результате он становится осознающей себя личностью. Интересно, что именно общество побуждает человека к самонаблюдению, ведь у него нет никаких иных причин для этого. В окружающей среде без общества нет абсолютно ничего, что каким-то образом породило бы самосознание. Самосознание - это реакция на часть окружающей среды (как, впрочем, и любое другое поведение), но оно оказывается (социальной) частью окружающей среды, которая как бы содержится внутри самого организма.

Э: Если говорить о фрейдистской теории мотивации, то помимо подчеркивания ею бессознательного, мы видим, что эта теория (как и большинство нынешних теорий) делает особый упор на физиологическое понятие гомеостаза, или равновесия. Согласно этим теориям, мотивация включает в себя все условия, которые создают организм, поддерживают его существование и управляют им. Каково ваше отношение к этому подходу к понятию мотивации с поведенческой точки зрения?

С: По-моему, здесь не одна проблема, а две. Первая заключается в границах поведения как такового. Я бы определил поведение как движение организма в пространстве относительно самого себя или любой практически значимой точки отсчета. Но иногда мы имеем дело не с самим движением, а его результатами, например, в случае речи, когда мы наблюдаем не сами по себе движения мускулов. Это - весьма специфическое определение поведения, и поэтому большинство людей предпочитают ему более общее описание. Они используют для этого слова "приспособление", "адаптация", "поддержание гомеостаза" и так далее. А это опасно потому, что является попыткой избежать необходимость дать точное описание поведения. Однако, если вы просто пытаетесь объяснить тот факт, что один индивид сохраняет равновесие, а другой - нет, вам достаточно лишь другой системы отсчета. Ведь говоря, что кто-то успешно справился с ситуацией, или что его самочувствие улучшается в течение данного отрезка времени, вы не уточняете соответствующие конкретные действия. А с другой стороны, для того, чтобы идентифицировать те переменные, которые вызывают адаптацию организма, вам придется говорить более конкретно о поведении и о его причинах. Тут уже недостаночно будет заявить: "Ну, причина поведения - это же вся масса условий внутри организма." Если вам надо идентифицировать причины (поведения), которыми можно управлять, вы должны выделить их изо всей массы и затем подвергнуть опытной проверке, изменяя из и наблюдая за тем, что происходит. Я бы предпочел иметь дело с вероятностью (какой-то конкретной) реакции (организма), но в силу того, что невозможно наблюдать вероятность как таковую, я наблюдаю за частотой, с которой выполняется эта реакция. И я идентифицирую эту частоту как функцию управляемых и воспроизводимых условий. А если частотой реакции невозможно управлять, если (причину) реакции невозможно идентифицировать, то тут уже ничто не поможет. Вы, конечно, можете гадать (на кофейной гуще). Однако область мотивации - дело несложное. Если у вас есть ситуация, при которой вы можете наблюдать частоту, с которой животное или человек выполняет какое-то определенное действие, то вы можете вести поиск всех переменных, от которых зависит эта частота. И когда вы их обнаружите, то вы сможете дать их полное описание.

Э: Ваш коллега, проф. Мёрри (H.A. Murray) (32) в качестве несколько иного подхода к мотивации выдвинул ряд конкретных потребностей индивида. А другой коллега, проф. МакКлеланд (D.C. McClelland) (26), изучая одну из этих потребностей - потребность в достижениях - считает, что интенсивность, с которой ребенка сызмала приучают к самостоятельности, будет прямо пропорциональна силе его потребности в успехе, когда он вырастет. Каково ваше мнение о постулировании различных потребностей и определении ранних шаблонов (поведения) в жизни ребенка для объяснения их относительной силы в последующей жизни индивидуума?

С: Я не вижу ни малейшей причины для того, чтобы постулировать потребности где бы то ни было. Публика часто жалуется, что в нашей экспериментальной работе мы пользуемся конкретными биологическими подкрепителями (reinforcers) - например, удовлетворяющими голод, жажду или половое влечение - а потом она спрашивает: "А как вы поступаете в случае небиологических подкрепителей, которые не удовлетворяют никакой очевидной потребности?" Но еда является подкрепителем вовсе не потому, что удовлетворяет конкретную потребность. Прием пищи изменяет биологическое состояние организма, но еда вовсе не из-за этого является подкрепителем. По-моему, если ребенок получает подкрепление от звука погремушки, то этот звук столь же пригоден для объяснения какого-то акта поведения, как и еда во рту ребенка. Различия этого сорта отнюдь не важны для меня. Однако, что касается успеха, то публика вообще склонна пренебрегать чрезвычайной важностью условий подкрепления (conditions of reinforcement). Ведь важно вовсе не то, что вы что-то получаете, а то, что вы делаете для его получения. Я могу сделать из голубя чемпиона в достижении (конкретного) успеха, давая ему подкрепление по эффективной схеме. Но я не могу этого сделать, составляя шкалу его потребностей. Я не знаю, как сделать шкалу потребностей. Да и нет способа, которым можно было бы, нажав на кнопку, произвольно включить потребность. Возможно другое - дать организму проголодаться или изощренно использовать пищу как подкрепитель так, чтобы подопытный выполнял (оперантно подкрепляемую) работу с высокой интенсивностью, будучи при этом почти не голодным. Если вы желаете, чтобы люди были активны и продуктивно работали, тут важно анализировать факторы подкрепления (contingencies of reinforcement), а вовсе не потребности, нуждающиеся в удовлетворении.

Э: Продолжая обсуждение мотивации в психологии, скажите, может ли концепция эмоций быть более полезной для этого, чем концепция потребностей?

С: Вряд ли. Эмоция подобна потребности, если она обозначает внутреннее состояние (психики), которым якобы объясняется поведение. Несомненно, можно обнаружить физиологические процессы, которые имеют отношение к конкретному, длительному и внутриорганизменному проявлению в эмоциях, как в случае лишения пищи. Разгневанный человек может получить интенсивное подкрепление, если он кого-нибудь обругает или побьёт, однако дать определение гнева как такого конкретного шаблона независимых реакций, проявляющихся в это время, не будет успешным, потому что такие реакции неспецифичны и одинаковы для множества других вещей, включая многие из тех, которые мы никак не можем назвать эмоциями. Внутреннее состояние человека после силовых упражнений может выглядеть ужасно эмоциональным, если судить по данным, полученным на полиграфе ("детекторе лжи"), но они вовсе не обязательно связаны с какой-то эмоцией. Эмоция, насколько я могу судить, связана с вероятностью проявления неких актов поведения, которые влекут за собой определенные последствия. Гнев - это повышенная вероятность нападения, страх - это повышенная вероятность бегства, а любовь - это повышенная вероятность положительного подкрепления любимого человека. Двое любящих постоянно дают друг другу (положительное) подкрепление, и эффект взаимности может быть очень сильным. Он является важным фактором в анализе человеческого поведения. Физиология, несомненно, станет более осмысленной, если ей удастся выяснить эти разнообразные аспекты (деятельности) организма. Но в настоящее время её попытки объяснения поведения слишком расплывчаты и представляются мне бесполезными.

Э: Как вы считаете, может ли представление офизиологических изменениях, которыми сопровождаются эмоции, оказаться полезным - по меньшей мере в качемтве модели - для биологов, изучающих стресс, даже если это и не имеет отношения к анализу поведения?

С: Я вполне могу себе это представить. Когда-нибудь в будущем всё, что происходит внутри организма, станет понятным, и его значение для реакций организма на окружающую среду станет ясным. Будучи аналитиком поведения, я стремлюсь сопоставлять вероятность реакции с большим количеством независимых переменных, даже в том случае, если эти переменные разделены во времени и пространстве. Что-то должно заполнить этот пробел, и я предвкушаю то время, когда физиологи будут способны рассказать об этом. Но я всегда возражал против заполнения этого пробела умозрительными теориями о том, что якобы происходит внутри (организма). Физиологи должны непосредственно наблюдать всё то, о чем они говорят, и они понемногу приступают к этому. Это - многообещающее и внушающее надежды явление. Одако большинству исследователей-психологов по-видимому неведом прогресс в области анализа поведения. Они пытаются выдумывать фиктивные объяснения поведения. Возьмем, например, понятие опыта; мы можем вполне успешно его использовать без того, чтобы прослеживать передачу стимула внутри организма. Однако есть физиологи, которые тщатся найти копию внешней окружающей среды где-то в нервной системе.

Э: Считаете ли вы, что это замечание было бы справедливо также в отношении и других нинешних тенденций в нейрофизиологии?

С: Если окажется, что стимуляция при помощи имплантированных электродов станет общепринятой переменной, изменяющей поведение, то на это следует рассчитывать. То же самое справедливо и в отношении психотропных веществ. Технология оперантного кондиционирования теперь широко используется в оценке и исследовании веществ. влияющих на поведение, и в силу этого психотропные вещества становятся своеобразными новыми переменными, используемыми в анализе поведения. Конечно, они намного интереснее для физиологов, и я считаю, что в этом состоит их основное значение.

Э: Мне кажется, что вы делаете тонкое различие между двумя языками, применяемыми для описания физиологических исследований. Один - это тот, который по вашему описанию является фиктивным жаргоном, который по вашему мнению может лишь мешать ясному пониманию поведения. А другой - это язык, прямо отражающий суть поведения.

С: Да. Я полностью удовлетворен, когда физиологи занимаются своим делом. Если могу, то я всегда готов помочь им, но я настоятельно рекомендую им прекратить попытки объяснения психологических фикций и заняться серьёзным делом объяснения доказанных взаимоотношений между поведением и независимыми переменными, от которых оно зависит.

ПРОФ. СКИННЕР ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ ПРОФ. ЭВАНСА - 1А

(Окончание главы 1)

Э: Перейдем от мотивации и эмоций к другим темам современной психологии, которые продолжают вызывать интерес - к ощущению и восприятию. Более традиционные исследователи всегда выдвигали на первый план дисциплинированное исследование органов чуств, например, зрения. Но теперь, кажется, всё больше интереса проявляется в отношении сути наивного человеческого опыта, или к так называемому феноменологическому подходу. Как вы это можете объяснить?

С: Я думаю, что упомянутая вами тенденция обусловлена тем фактом, что то, что по мнению английских эмпириков должно было привести к анализу знания, на деле стало предметом исследований в физиологии, то есть того, как функционируют (нервные) окончания органов чувств. Но при этом осталась вся та загадочная (нервная) деятельность, которую приписывают восприятию, а не ощущениям, при которой (нервные) окончания сами по себе очевидно не объясняют преобразования (ощущений) между физической окружающей средой и чем-то внутри (организма). Изучению восприятия вредит то представление, что человек каким-то образом увязывает (чувственный) опыт с реальностью. Человек смотрит в комнату с преднамеренно искаженной перспективой (оптическую иллюзию), и видит её с одной точки зрения совсем иначе, чем с другой. И он считает, что видел её и так, как она кажется, и так, как она есть на самом деле. Но это же бессмыслица. В обоих случаях он видит её просто так, как она выглядит, если можно так выразиться.

Я в данный момент особо даже и не заинтересован в экспериментах такого рода, потому что я не считаю, что сперва надо искать ответ на самые сложные проблемы в науке. Люди изучают восприятие потому, что они заинтригованы феноменами восприятия. Гештальт-психологи занимаются каверзными зрительными иллюзиями уже более пятидесяти лет. Они мастерят всё новые и новые иллюзии, и те очаровывают всё больше и больше людей, но сами исследования на деле лишь очень незначительно продвинулись вперед. В феноменах восприятия есть тонкости, объяснения которых нам придется ждать до тех пор, пока наш аналитический аппарат не станет более мощным. Я могу делать предположения о том, каким должен быть объективный подход, например, к (проблеме) постоянства размера, но я не делаю их. И я не рекомендую никому делать это сейчас. Я считаю, что прогресс в науке движется от ответов на более простые вопросы к более сложным.

Э: Говоря об эксперименте "комната с искаженной перспективой", вы заявили, что независимо от условий, при которых человек видит обстановку, он всегда "видит" искаженную форму. Это несколько напоминает концепцию философа Иммануила Канта (23) о том, что не существует действительности помимо восприятия её человеком, и интересно знать, намеревались ли вы на это намекнуть?

С: Нет. Мне кажется, что в этом деле я бы поступил так, как обычно поступал Уайтхед... Я бы обошел Канта, вернувшись к английским эмпирикам. Но меня не удовлетворяет ни та, ни другая формулировка.

Э: Разумеется, ведь в книге "Речевое поведение" - "Verbal Behavior" (47) вы предположили, что изучение речевых реакций может стать плодотворным подходом к исследованию эмпирического, индивидуального и перцептивного мира личности.

С: Я считаю, что анализ речевого поведения, не прибегающий к менталистским концепциям вроде "смысла", является шагом вперед в правильном направлении. Множество поведенческих феноменов, таких как метафора, имеют поразительное сходство с проблемами восприятия. Я не сдался перед проблемой восприятия и, конечно, готов обсуждать её со всеми желающими. Но я считаю, что так сильно выпячивать её в центр внимания психологии несколько преждевременно. В общем плане могу сказать, что изучение какого-нибудь феномена восприятия - это вопрос исследования всего разнообразия стимулов, которое приводит к общей реакции. Суждение о двух объектах, которые "на самом деле" разные, делается одинаковым. Я не вижу оснований для невозможности того, чтобы любую проблему восприятия преобразовать в исследование целого ряда стимулов, которые вызывают эквивалентные реакции. Но предметом изучения всегда будут эти реакции, а не то, что вы видите. Именно этого не хватает физиологическому и психологическому прослеживанию стимула внутри организма. И получается, что все (психологи) якобы ощущают где-то в мозгу копию (мира) природы, и в восприятии они якобы ощущают, что они изучают то, как эта копия отличается от действительности.

Но я настаиваю на том, что там нет вообще никакой копии; что как только организм начинает реагировать на окружающий мир, он просто реагирует на него, а не дублирует его, и если, например, он видит треугольник, то нет нужды, чтобы в организме "хранилось" что-либо "треугольное" в каком бы то ни было смысле этого слова, будь то в физиологическом, перцепционном или поведенческом. Изучать восприятие треугольника как то, что вы видите, смотря на треугольник - это не видеть суть проблемы. Треугольник, который вы видите - он во внешнем мире, а не внутри вас; и не существует ничего, с чем вы могли бы соотнести то, что в восприятии. В окружающем мире есть треугольники, и есть различные пути, которыми мы учимся реагировать на треугольники. Экспериментируя некоторое время назад с голубями, мы учили их клевать маленькие треугольники. Мы получали с помощью копировальной бумаги копии клюнутых точек, и обнаружили, что когда мы выставляли им для клевков большой треугольник, то они клевали в его углы. Их реакцию определяло то, что было общего между маленькими треугольниками и углами большого треугольника. Однако такая формулировка, конечно, не разрешит всех наших проблем.

Э: Вы говорили, д-р Скиннер, об анализе речевых реакций как способе изучения человеческого восприятия. Мне вспомнилось раннее исследование другого рода. Может, вы помните, что Макс (L.W. Max) (30), а также другие исследователи, пытались регистрировать мышечные реакции человека во время его различных мыслительных процессов. Каково ваше отношение к такому способу анализа реакций?

С: Возможен подход к поведению при помощи анализа влияния факторов на реакцию маленькой группы мускулов. Но реакции, которыми я занимаюсь - это четко выраженные массивные реакции организма на окружающую среду, и я определяю реакцию в аспекте её воздействия на окружающую среду. В моём понимании изучение того, что происходит с мускулами ладони, когда она реагирует, или с мускулами голосового аппарата, когда он говорит, не даёт чего-либо существенного для понимания самой реакции.

Э: Другими словами, вы считаете, что подход Макса к регистрации мускульной реакции в действительности не отвечает тому, что вы рассматриваете как достаточно массивные данные о реакции (организма).

С: Нет. Всё это дрыганье мускулов, в котором я не вижу никакого смысла. Многие исследователи считают, что так или иначе именно этот сорт анализа является наиболее респектабельным и "приземленным". Согласен, что нервная система "приземленная" по натуре, тогда как поведение трудноуловимо, но интересные вещи как раз трудноуловимы, и их надо наблюдать тогда, когда они происходят. Такова природа изучаемого объекта, и с ней надо обращаться соответственно.

Э: Как вам известно, электроэнцефалография или ЭЭГ, регистрирующая электрические потенциалы мозга, уже использовалась для исследований в этой области. Считаете ли вы, что это плодотворное направление исследований?

С: Нет. Конечно, можно измененять картину ЭЭГ-реакции, делая что-то фактором этого изменения, но то, что происходит с самой картиной ЭЭГ во время акта поведения - это опять-таки относится к области физиологии. Оно не добавляет ничего к пониманию сути на поведенческом уровне.

Э: Давайте перейдем теперь от обсуждения восприятия к другой интересной области современной психологии - научению. Основополагающей для обсуждения научения неизбежно является концепция кондиционирования (обуславливания), выдвинутая Павловым (см. например, 34). Скажите, каким образом работы Павлова, посвященные условным рефлексам, повлияли на ваши представления, когда вы приступили к выработке собственного подхода к научению?

С: Ну разумеется, я начал с понятий рефлекса и условного рефлекса в самом начале моей работы психологом. Но вскоре я понял, что тут что-то не так, и ещё до публикации (моей книги) "Поведение организмов" - "The Behavior of Organisms" (40) я ввел фундаментальное понятие операнта, хотя я всё ещё использовал слово "рефлекс" намного чаще, чем делаю это теперь. Оперант принципиально отличается и от рефлекса, и от условного рефлекса по Павлову. Моё понимание этого с тех пор очень сильно изменилось. Я даже не уверен в том, как образом я теперь сформулирую принцип Павлова. То, что он наткнулся на слюноотделительный рефлекс, было курьёзной случайностью, с одной стороны - счастливой, а с другой стороны - несчастливой. Ныне известно не столь уж много реакций (организма), которые подтверждают эту парадигму, и многие исследователи указывали на противоречия и затруднения с анализом по Павлову. Но это не представляет для меня интереса просто потому, что я интересуюсь (актами) поведения, которые не начинаются как рефлекс и не становятся рефлексом по Павлову.

Э: При обсуждении деталей процесса кондиционирования Павловым и другими исследователями использовалось много описательных терминов. Изо всех этих терминов слово "инструментальный", кажется, лучше всего описывает тот тип кондиционирования, с которым вы работаете. Однако вы предпочитаете слово "оперантный", а не "инструментальный". Почему?

С: Я не считаю это слово удачным потому, что оно подразумевает использование неких инструментов, а ведь существуют акты поведения, к которым это слово никак не подходит. Я предпочитаю использовать слово "оперант" в смысле такого поведения, которое оперирует, воздействует на окружающую среду и приносит (в результате этого) эффекты подкрепления. Мы характеризуем операнты по (обусловленным ими) действиям (организма) и изучаем его по действиям (организма) на экспериментальную установку. Оперантное поведение, как я его понимаю и изучаю, это попросту то самое, которое обычно называют преднамеренным, целенаправленным. Цель какого-либо действия - это его ожидаемые последствия. Фактически в случае оперантного кондиционирования мы изучаем уже те последствия, которые это действие имело в прошлом. Изменение вероятности (определенной) реакции (организма) происходит тогда, когда она имеет некое определенное последствие. Оно может действовать как положительное или отрицательное подкрепление - по конкретному выбору (экспериментатора), но наблюдаемые и регистрируемые данные всегда представляют собой вероятность того, что организм отреагирует данным образом. Таким образом, оперант представляет собой целый класс реакций, а реакция является единичным актом поведения, принадлежащим к этому классу.

Э: При таком анализе оперантов для вас, очевидно, важны временнЫе взаимосвязи, когда вы говорите о действии, за которым следует некое конкретное последствие. Такие взаимосвязи, разумеется, исследовал Гатри (Guthrie) (17) с его концепцией ассоциации. Интересна ли для вас концепция ассоциации?

С: Ассоциация, в том смысле, который вкладывал в неё Гатри, это для меня не особо интересная концепция. Я использую слово "contingencies" - "факторы" для описания условий, которые царят в любой соответствующий момент времени и которые связывают акт поведения с его последствиями. Все разнообразные виды сложного оборудования, которые мы используем в лаборатории, сконструированы так, чтобы создавать определенные факторы подкрепления (contingencies of reinforcement), причем таким образом, что когда реакция имеет требуемую форму (топографию), то за нею или заведомо последует определенное событие, или это событие, но по определенной схеме, или это же событие, но только в присутствии определенного стимула, и так далее. Я рассматриваю изучение оперантного поведения как в сущности исследование воздействия всех факторов подкрепления, которые существуют в окружающем нас мире или могут быть созданы в лаборатории.

Э: Д-р Скиннер, в истории психологии ести две парадигмы - парадигма стимул-реакция - S‑R, и парадигма стимул-организм-реакция - S‑O‑R.. Оказывается, обе эти парадигмы всё ещё развиваются как конкуренты. Бывает, что изучающим психологию трудно решить, что это такое значит - S‑R-психолог. Значит ли это, что всё, что происходит внутри организма или "O" - этого таинственного "черного ящика" - между стимулом, которому подвергается испытуемый, и реакцией, которую он вызывает, вовсе не важно для исследователя поведения? Значит ли это, что для того, чтобы считать себя учеными, му должны говорить о "пустом организме"? Каковы ваши взгляды относительно всей этой проблематики?

С: Мне кажется, что тут два вопроса. Во-первых, позвольте мне заявить. что я не считаю себя " S‑R-психологом". Стимул - только одна из большого числа разнообразных переменных. Так уж получилось, что я не считаю "реакцию" особо полезной концепцией. Ведь поведение очень пластично; оно не состоит из множества маленьких "реакций" в общей упаковке. Я надеюсь дожить до того времени, когда появится формулировка, которая бы принимала во внимание эту пластичность. Стимулирующая окружающая среда занимает важное место среди переменных, от которых зависит поведение, но она ни в коем случае не пребывает в гордом одиночестве. Мне не нравятся старания расширить концепцию стимула, зачисляя в "стимулы" инстинктивные состояния и условия, являющиеся результатом подкрепления. Это же неверно - предполагать, что существуют некие внутренние стимулы, и пытаться сформулировать всё как "S‑R-психологию". Например, я не считаю, что голод следует считать стимулом. Да, существует стимуляция, ассоциированная с состояниями лишения, но лишение вовсе не активно в создании стимулов, которые воздействуют на поведение. Мы позаимствовали эту картину "стимул-реакция" из физиологии рефлексов, и там она была полезной, но здесь у нас имеется куда более эффективная формула. Топография реакции - это только одно её свойство. Но если вы будете регистрировать частоту реагирования, то особенности каждой отдельной реакции станут менее важны. И всё, что вам будет нужно - это возможность подсчёта последовательности актов поведения для определения их частоты. И, наблюдая эту частоту, вы начинаете поиск чего-нибудь, что бы воздействовало на неё. И среди этих факторов воздействия некоторые можно будет вполне считать стимулами, а другие - нет.

Однако я думаю, что корни проблемы куда глубже. Если организм обозначить как O, а его "ввод и вывод информации" как S‑R, тогда возникает вопрос: в чём важность этого O? Полагаю, что мне более претит постулировать какое-то влияние O, чем прямолинейная формулировка S‑R. В моем понимании, дело психологии - это выяснять отношения между поведением организма и силами, которые на него действуют. Разумеется, организм должен быть "в наличии"... На самом деле я не верю в "пустой организм". Это была не моя фраза. Но те взаимосвязи, которые открывает психология, формулирую проблему заполнения пробелов, которую решать должен уже физиолог. Изучаемые нами переменные разделены во времени и пространстве, и в этом разделяющем пробеле что-то происходит. Я надеюсь, что исследование именно этого "что-то" пойдет по возможности быстро. Я никогда не говорил ничего против физиологических исследований, и я считаю что я даже сделал всё возможное для того, чтобы им способствовать, четко формулируя проблемы, которыми придется заняться физиологам. И в то же самое время я не желаю заимствовать подпорки из физиологии, когда рушатся мои формулировки. Если я не могу дать четкое и ясное изложение взаимоотношения между поведением и предшествовавшими ему переменными, то тут не помогут разглагольствования о чём-то внутри организма, якобы заполняющем этот пробел. Этот пробел зияет в моих данных. Это что-то, что я должен по возможности заполнить, совершенствуя анализ, а не заимствуя откуда-то со стороны. С моей точки зрения, этот "организм" неуместен ни как место, где происходят физиологические процессы, ни как обиталище менталистской "деятельности". Я не верю, что организм привносит что-то в это совокупное взаимоотношение помимо того факта, что мы исследуем поведение именно организма. Мы начинаем с организма как творения генетики (и эволюции). Он быстро обретает свою личную историю, и нам, исследователям поведения, приходится иметь дело с организмом, имеющим свою историю. Если мы обнаруживаем, что мы можем управлять кое-какими из этих исторических переменных, то мы это делаем. Если мы не можем, мы пробуем делать это на генетически гомогенном материале. Мы можем выращивать организмы из зародышей в контролируемых условиях, чтобы быть уверенными в (гомогенности) их генетической наследственности. Но мы не можем отмахиваться от того факта, что мы изучаем организм. Мы должны изучать и этологию и инстинктивное поведение. По какой-то причине этологи, кажется, недовольны тем, что они делают; мне кажется, что они считают свою работу значительной только в том случае, если она идёт вразрез с анализом научения. Я не знаю, что они хотят от нас и чего мы не делаем, но мы заведомо признаем тот факт, что мы не имеем изначально "пустой организм" или tabula rasa. Любой типичный экземпляр конкретного биологического вида обладает характеристиками этого вида. Но он еще имеет и индивидуальную историю.

Э: Д-р Скиннер, ранее вы упомянули слово "неуместен" в отношении определенных концепций. Так как в этом контексте ваше употребление этого термина может быть неправильно понято, пожалуйста, поясните, что вы имели в виду.

С: Когда я говорю, что концепция неуместна, это значит, что она не имеет отношения к тому анализу, который я разрабатываю. Можно предположить, что она опосредованно связана с теми зависимостями, которые я изучаю, но я возражаю против того, чтобы гипотетические менталистские или нейрологические процессы притягивали для "объяснения" того, как чашку проносят мимо губ. Я не думаю, что вымышленные концепции адекватно компенсируют пробелы, существующие в (бихевиористском) анализе поведения. Нам нужна полная картина того, что происходит вне организма (т.е. его поведенческого взаимодействия с окружающим миром). Прежде всего, организм не может ничего спонтанно предпринять, если только вы не постулируете его способность к немотивированным действиям. Будучи детерминистом, я должен предполагать, что организм попросту действует как посредник во взаимоотношениях между силами, действующими на него ("вводом" в смысле кибернетики), и своим собственным (поведенческим) "выводом", и вот этот-то тип взаимосвязей я и стараюсь выяснить. Из соображений интеллектуальной гигиены мне претит ускальзывать в некую иную вселенную для того, чтобы заштукатурить недостатки моего анализа.

Э: Гуманисты часто обвиняют бихевиористов в отсутствии внимания к человеческим ценностям и благу человечества, потому что бихевиористы рассматривают человека якобы всего лишь как машину. Эта критика, несомненно отчасти основана на трудах вроде книги К.Галла "Принципы поведения" - Clark Hull, "Principles of Behavior" (20), где тот уже в первой главе выдвигает тезис, что "для того, чтобы анализировать поведение, нам приходится делать допущение, что человек - это машина." И хотя Галл очевидно не собирался заявить, что он буквально считает, что человек - это машина, его слова интерпретируются именно так, даже многими его последователями. Например, я вспоминаю курс лекций, который читал один из сторонников Галла, начатый им с вопроса: "Кто из вас считает, что человек - это машина?" И тех, кто не поднял руки, этот профессор, похоже, зачислил в категорию "подозреваетых" в том, что они - не настоящие "ученые". Как бы вы отреагировали на эту критику бихевиоризма со стороны гуманистов?

С: Если под словом "машина" вы подразумеваете просто любую систему, поведение которой закономерно, то тогда и человек, и все остальные животные - это машины. Но это ни в коем случае не противоречит убеждениям гуманистов или просто отзывчивых людей в их отношениях с ближними. Бихевиористы, подобно вообще всем ученым, стремятся достичь определенных целей. Они используют свои собственные методы, чтобы достичь этих целей, точно так же, как гуманисты используют свои собственные методы для достижения своих целей. И хотя я считаю себя бихевиористом, мне не особенно нравится это название. Очевидно, что гуманисты и бихевиористы имеют различные концепции человека и человеческой природы. Но если нам важнее цели, а не слова, тогда я считаю, что вся совокупность фактов доказывает нашу правоту. Например, в области образования мы можем конкретно рекомендовать материалы и методы, которые способны произвести те изменения в учащемся, которых мы добиваемся, причём очень эффективным путем, намного более эффективным путем, чем те, кто думают, что учащийся - это личность, желания которой надо уважать, которая сама должна принимать решения и так далее. Конечно, он может принимать решения, но необходимо понимать те силы, которые побуждают его к этому. Те, кто выражает максимум уважения к учащемуся как к личности, рано или поздно бывают вынуждены сознаться, что необходимо создавать такие условия, которые побудили бы учащегося к тому, чтобы он хотел того же самого, что они хотят от него.

Продолжение - здесь:  http://behaviorist-socialist-ru.blogspot.de/2014/06/2_7256.html