НЕВОСТРЕБОВАННОЕ НАСЛЕДИЕ СОКРАТА

Я медлил с написанием заметки о значении Сократа для современности в силу того, что мои соображения по этой теме резко расходятся с мнениями идеалистических "филозофов" и прочих "экспертов" о Сократе. Поэтому в последние пару месяцев я искал в литературе хоть что-то, созвучное моему пониманию Сократа и его наследия, но нашел лишь тоненькую, но довольно хорошую биографию Сократа ГДРовского автора Иоганна Ирмшера - "Sokrates" von Johannes Irmscher, Verlag Philipp Reklam jun., Leipzig 1985. Эта книжка хороша тем, что чисто по-марксистски излагает биографию Сократа в неразрывной связи с происходившими при его жизни событиями. Это, конечно, всего лишь предпосылка для моего изложенного ниже вывода о том, что общественная деятельность Сократа была вовсе не "философией" в нынешнем понимании, а самым светлым, прогрессивным практическим компонентом уникального по своей парадоксальности и потому недолговечного исторического явления - демократии древнегреческого полиса Афин, ведь она была (представьте себе!) одновременно рабовладельческой и социалистической.

Обложка этой книги с рисунком Фотиса Цапрасиса (Fotis Zaprasis)

Соответственно, для меня Сократ является прародителем истинной, социалистической демократии, причём именно бихевиористской, потому что аргументы, которыми он убеждал собеседников - как можно судить по свидетельствам современников, в особенности Ксенофонта, - он неизменно излагал как положительные оперантные подкрепители его мнения и/или отрицательные подкрепители мнений оппонентов. Но давайте разберем этот вопрос по порядку.

Начнем с конца - с суда, приговорившего Сократа к смерти. Для всех, писавших об этом, было ясно, что Сократ стал жертвой одной из мночисленных политических интриг печального конца афинской полисной демократии. Можно сказать, что смерть Сократа знаменовала конец этой демократии, который был вызван окончательным поражением Афин в борьбе с олигархическим режимом Спарты. Все последующие события в истории древней Греции представляли собой борьбу олигархических и монархических полисов между собой.

Несомненно, что Сократу очень подгадил тот факт, что большинство его слушателей (включая Ксенофонта и Платона) были представителями аристократии, но по моему мнению, главную роль в обвинительном приговоре Сократу, вынесенном демократическим судом Народного Собрания (то есть сотнями граждан, многие из которых лишь понаслышке знали о Сократе), сыграла клеветническая пьеса Аристофана "Облака", в которой Сократ карикатурно изображен как шарлатан-натурфилософ. Это мнение может кое-кому показаться необоснованным, но я напомню, что в древней Греции представления в театре были общественными событиями, а пьесы были аналогом нынешней масс-медиальной пропаганды, причем присутствие граждан на всех представлениях было обязательным!

Роковым для Сократа было ложное обвинение в непочитании богов, колдовстве и занятиях натурфилософией. Ведь люди античности были чрезвычайно суеверны, недаром все античные трагедии бесконечно муссируют один и тот же лозунг беззащитности людей перед волей богов. Именно это является главной идеей мифа об Эдипе и его многочисленных обработок античными драматургами. Так что сексуальные умствования шарлатана-"психоаналитика" Фрейда на тему Эдипа - это брехня и шиза с первого до последнего слова.

По античным представлениям боги карали не только индивидуально самих нечестивцев, но заодно ещё и их семьи, общины и полисы. Стоит лишь вспомнить повествование Гомера о роли богов в ходе троянской войны. Поэтому обвинение Сократа в нечестивости и колдовстве (некромантии), а также в таинственных занятиях натурфилософией автоматически вызвало у граждан Афин, ввергнутых в невзгоды и лишения после военного поражения Афин, желание разделаться с ним и тем отвести гнев богов от себя лично и Афин в целом.

Но как раз безбожной натурфилософией - в отличие от практически всех философов Древней Греции и до, и после него - Сократ вообще не занимался. Его главной заботой было абсолютно необходимое для демократии дело - разработка и популяризация культуры аргументации при принятии практических, в особенности - политических решений. Это - чисто бихевиористский подход к решению проблем, особенно - общественных. Сократ не предавался абстрактному теоретизированию, а занимался решением конкретных практических поведенческих проблем отдельных граждан и полиса в целом. В этом убедится любой, кто прочтёт хоть пару страниц из написанного Ксенофонтом о Сократе.

Всяческие идеалистические "филозофы" нового времени, столкнувшись с высочайшей оценкой Сократа современниками, не могли это понять, ведь Сократ не оставил после себя собственной "филозофской системы", в отличие от всех остальных античных философов. Эти "исследователи" изощрялись в субъективных домыслах к свидетельствам о Сократе его современников, и в результате высосали из пальца фиктивную "школу сократиков", т.е. мнимых последователей Сократа, в которую первым зачислили Платона.

Это мне напоминает совсем недавнюю историю о том, как реакционные невежественные гуманитарии-идеалисты (например, мистер Хомский-Чомский) "опровергли", то есть попросту бездоказательно оплевали радикальный бихевиоризм профессора Б.Ф. Скиннера, противопоставив ему идеалистическую псевдонауку когнитивистско-менталистской психологии, повторявшую древние натурфилософские выдумки Платона и Аристотеля о некоей "душе", отделимой от "плоти". Затем когнитивизм породил уже совершенно бредовые представления о "трансгуманизме", "киборгах" и переселении "души" индивидуума в компьютер. Чтобы полностью скомпрометировать и сфальсифицировать радикальный бихевиоризм Скиннера, эти шарлатаны после его смерти сварганили некий "когнитивистский бихевиоризм", не имеющий с бихевиоризмом вообще ничего общего.

Но вернемся к временам после смерти Сократа. Естественно, что с уничтожением афинской демократии и установлением во всей тогдашней греческой "эйкумене", включая колонии, олигархических режимов, которые, естественно, действовали не убеждением подданных, а насилием, культивировавшееся Сократом демократическое искусство (честно) убеждать выродилось в софистику со всевозможными бесчестными, лживыми уловками и демагогией. А занятием "философов" снова стало сочинение идеалистических философских систем.

Каждая эпоха выдвигает на передний план родственных ей по духу знаменитостей. Соответственно, в наступившую эпоху антидемократической олигархической реакции ученик Сократа Платон и ученик Платона Аристотель уже не занимались проблемами воспитания достойных граждан демократического полиса, а полностью переключились на традиционное для античных философов-аристократов праздное идеалистическое натурфилософское теоретизирование. Эта традиция затем продолжалась веками - во времена эллинизма (после Александра Македонского) и во времена господства Рима. Параллельно мудрецы Греции и Рима посвятили себя софистике - искусству адвокатского краснобайства в судах, чем прославился, например, Цицерон. Затем эта традиция перешла по эстафете к христианским схоластам и инквизиторам Средневековья, а от них - к идеалистическим западным философам нового времени, к заумной пустопорожней брехне таких индивидов, как Кант и Гегель.

Как писал поклонник Платона А.Н. Уайтхед в книге "Процесс и реальность" ("Process and Reality" by Alfred North Whitehead):
"Наиболее надежная (верная) характеристика европейской философской традиции - это то, что она состоит из комментариев к Платону".
Это - ценное признание, из которого следует однозначный вывод, что вся западная идеалистическая философия была переливанием из пустого в порожнее и сказкой про белого бычка, бесконечное повторение которой позволяло десяткам поколений брехливых схоластов и "филозофов" важно надувать щёки и кичиться своим мнимым превосходством над "необразованной чернью".

Короче, извращение "филозофами" последующих поколений сути того, чему учил своих слушателей Сократ, и подмена мёртвой бесплодной схоластикой его живого, практического управления конкретными явлениями общественной действительности - это неизбежный процесс при реакционном движении истории вспять от демократии к феодальной деспотии. Средневековые схоласты заслонили Сократа своими никчемными штудиями Платона и Аристотеля. Вот вопиюще лживое средневековое изображение взаимоотношений между Сократом и его учеником Платоном - Платон якобы диктовал свои сверхценные идеи Сократу, а тот послушно их записывал:

В наше время подобным образом занудная сталинско-брежневская ревизионистская догматика подменила живой революционный марксизм. Вот как в конце 1980-х, уже под влиянием горбачёвской катастройки, в ГДР изобразили Маркса и Энгельса наподобие египетских фараонов: в скованных, неестественно застывших позах. Этот памятник в центре Берлина, конечно, не был уничтожен после присоединения ГДР к буржуйской ФРГ, а оставлен в назидание публике - как антикоммунистическое пугало:

Ну так в чём же значение Сократа для современности?

Во-первых, оно состоит в опровержении лживых буржуйских мифов о том, что нынешняя буржуйская коррупционная "представительная" псевдодемократия Запада, служащая лишь ширмой для реального тоталитарного господства закулисной олигархии мультимиллиардеров, якобы является преемницей афинской античной демократии. На самом деле афинская демократия была "direct democracy" - непосредственной демократией общественного самоуправления, в котором участвовали все граждане, и решения которого были обязательны для каждого. В силу этого она была по сути социалистической, то есть основанной на равноправии граждан полиса (но рабовладельческой, то есть исключавшей рабов, мигрантов и женщин!), в отличие от плутократической олигархии - результата захвата власти кучкой богачей.

Любой человек, у которого мозги не промыты буржуйской пропагандой, понимает, что демократия возможна лишь в обществе действительно равных людей. Буржуйская пропаганда поэтому лицемерно далдонит о туманном "равенстве возможностей, шансов", что, конечно, сбивает с толку тех, кто считает, что личный успех (или его отсутствие) - это якобы "справедливое" неравенство. Античная демократия Афин была парадоксальной именно потому, что была изначально основана на неравенстве свободных граждан с одной стороны и рабов с другой. Классовый конфликт между первыми и вторыми и был причиной её недолговечности, ведь политическая диктатура привилегированного класса (олигархия) имела более сильные инструменты грубого принуждения, необходимые для существования рабовладельческого общества.

По той же причине непримиримого классового антагонизма между паразитическим классом буржуазии и трудящимися народными массами принципиально недолговечна и фальшивая буржуазная "демократия". В периоды кризисов господствующий класс заменяет её на более или менее репрессивные фашистоидные режимы. И если раньше - после 2-й мировой войны - такие режимы были типичны лишь для стран Азии, Африки и Латинской Америки, экономически разграбленных и политически растлённых (коррумпированных) западным колониализмом, то теперь мы наблюдаем медленное, но неуклонное сползание самих метрополий Запада (США и Западной Европы) в фашизм, замаскированное медиальной истерией вокруг мнимой угрозы "ковид-пандемии". Господствующая закулиса миллиардеров очень осторожна в осуществлении своего проекта глобальной фашистской диктатуры "Great reset", прячась за своими безмозглыми и бесхребетными марионетками-политиканами и превращая массы людей в инвалидов ядовитыми ген-модифицирующими инъекциями так называемых "ковид-вакцин".

К несчастью, существует множество идиотов, поддерживающих репрессии, потому что они оболванены "сильной властью", которая якобы "заботится" о подданных. Их настойчиво плодит официальная пропаганда. В царской России это были черносотенцы, которые одобряли подавление революции 1905 года и Ленский расстрел 1912 года; при сталине это были профессиональные стукачи-сексоты и подлые мещане, писавшие клеветнические анонимные доносы; при фашистской диктатуре Ельцина это были либерасты, которые были в восторге от массового расстрела москвичей и обстрела танковыми орудиями Верховного Совета РСФСР осенью 1993 года; а теперь это ослы-сталинисты, которые безоговорочно оправдывают сталинский террор, огульно записывая во "враги народа" все его жертвы, которые были по преимуществу коммунистами, возмущенными политическим авантюризмом восточного подонка сталина, и которым сталинские палачи заткнули рты пулями. А на Уркаине мы видим бандерофашистов (особенно западэньцев), которые мечтают только о том, как бы поголовно истребить всех русских на Украдине, составляющих как минимум половину её населения...

А ведь ясно, что любое "закручивание гаек" на народе репрессиями - вовсе не решение, а лишь отсрочивание и обострение проблем, беспокоящих господствующий класс, оно увеличивает давление народного недовольства и в конце концов приводит к революциям. Однако господствующие клики (например, путиноидная олигархическая бюрократия) не допускают и мысли о том, что виновником всех бед и проблем являются они сами (своей коррупцией и прозападной антинародной политикой, продолжавшейся 30 лет).

"Закручивание гаек" - это политическое насилие, губительное для страны и ненавистное народу. Поэтому демократия люба всем, даже тем же хохлам, но она - редчайшее явление в мировой истории (буржуйская продажная "демократия" - это гнуснейшая фальшивка) именно потому, что необходимой предпосылкой для истинной, функционирующей демократии является реальное равенство людей по имущественному и правовому статусу. Поэтому-то демократия может быть только социалистической.

Во-вторых, пример демократической общественной практики Сократа (смотри многочисленные примеры у Ксенофонта) показывает её абсолютную необходимость для целенаправленного создания гармоничной системы новых общественных отношений (а не идеологической фикции!) кропотливым конкретным оперантным конструированием норм поведения и привычек всех и каждого уже после политической социальной революции.

Ведь реальная, а не фиктивная демократия возможна лишь тогда, когда подавляющее большинство населения - независимые политически активные граждане, а не жалкие рабские душонки поклонников фашистоидной "сильной власти", приспособленцев, мещан и подлецов, озабоченных лишь своим личным преуспеянием, и которым интересы всего общества, даже ближайших соседей, абсолютно чужды и даже враждебны. А именно такое человеческое дрянцо массово штампуется отчуждающей действительностью буржуазного антиобщества. Материалистическое (а вернее - бихевиористское) понимание истории состоит в трезвом признании того факта, что характеры, привычки и нормы поведения людей формируются и диктуются общественными отношениями, практически господствующими в повседневной реальности, а не "идеологией", которая всегда лжива, ибо маскирует интересы и привилегии господствующего класса.

Поэтому социализм может быть только бихевиористским, систематически использующим оперантную социальную инженерию для создания и совершенствования социалистических - гуманных и солидарных - общественных и межличностных отношений. И прежде всего нужна совершенно новая система образования и общественного воспитания детей и подростков, формирующая их как добровольных активных коллективистов и самостоятельных солидарных граждан социалистического общества, в противоположность традиционной (не только буржуазной, но и советской) школе, в которой "авторитет учителя" превращает детей в бесхребетных подданных, примитивных мещан и гнусных проходимцев.

Соответственно, социалистическая демократия будущего обязательно должна быть не чем иным, как общественным самоуправлением без каких-либо бюрократических "органов государственного управления", которые под предлогом своей "заботы о массах" постепенно, но неизбежно превращаются в диктатуру привилегированной "элиты". Нынешний уровень развития систем компьютерной связи делает создание такой "direct democracy" технически возможным без малейшей задержки.

.

КСЕНОФОНТ О СОКРАТЕ

Я выкладываю здесь ряд отрывков из того, что Ксенофонт, лично знавший Сократа, написал об этом замечательном человеке. Я советую всем прочитать всё написанное Ксенофонтом о Сократе полностью, например здесь: http://ancientrome.ru/antlitr/ksenoph/index.htm . При этом очень не советую читать статью "Википедии" о Сократе. Мой комментарий - немного позже, чтобы никому не испортить живого восприятия повествования о Сократе.

*  *  *

Сократ (примерно 470 - 399 гг до н.э.)

Раз­го­вор Сокра­та с софи­стом Анти­фон­том

(1) Нель­зя обой­ти мол­ча­ни­ем так­же раз­го­вор Сокра­та с софи­стом Анти­фон­том.

Одна­жды Анти­фонт, желая отвлечь от Сокра­та его собе­сед­ни­ков, подо­шел к нему и в при­сут­ст­вии их ска­зал так:

(2) — Сократ! Я думал, что люди, зани­маю­щи­е­ся фило­со­фи­ей, долж­ны ста­но­вить­ся счаст­ли­вее от это­го; а ты, мне кажет­ся, вку­ша­ешь пло­ды от нее про­ти­во­по­лож­ные. Живешь ты, напри­мер, так, что даже ни один раб при таком обра­зе жиз­ни не остал­ся бы у сво­его гос­по­ди­на: еда у тебя и питье самые сквер­ные; гима­тий ты носишь не толь­ко сквер­ный, но один и тот же и летом и зимой; ходишь ты все­гда босой и без хито­на. (3) Денег ты не берешь, а они достав­ля­ют радость, когда их при­об­ре­та­ешь, а когда вла­де­ешь ими, дают воз­мож­ность жить и при­лич­нее, и при­ят­нее. В дру­гих обла­стях зна­ния учи­те­ля вну­ша­ют уче­ни­кам жела­ние под­ра­жать им: если и ты хочешь вну­шить сво­им собе­сед­ни­кам такую мысль, то смот­ри на себя как на учи­те­ля зло­по­лу­чия.

(4) Сократ на это отве­тил:

—Как мне кажет­ся, Анти­фонт, ты пред­став­ля­ешь себе мою жизнь настоль­ко печаль­ной, что пред­по­чел бы, я уве­рен, ско­рее уме­реть, чем жить, как я. Так давай посмот­рим, что тяже­ло­го нашел ты в моей жиз­ни! (5) Не то ли, что я, не беря денег, не обя­зан гово­рить, с кем не хочу, тогда как беру­щим день­ги поне­во­ле при­хо­дит­ся испол­нять работу, за кото­рую они полу­чи­ли пла­ту? Или ты хулишь мой образ жиз­ни, думая, что я употреб­ляю пищу менее здо­ро­вую, чем ты, и даю­щую мень­ше силы? Или дума­ешь, что еду, кото­рой пита­юсь я, труд­нее достать, чем твою, пото­му что она более ред­ка и доро­га? Или дума­ешь, что куша­нья, кото­рые ты гото­вишь, тебе кажут­ся вкус­нее, чем мои мне? Раз­ве ты не зна­ешь, что у кого еда сла­ще тому нет надоб­но­сти в при­пра­вах, и у кого питье сла­ще тому нет нуж­ды в напит­ке, кото­ро­го нет у него? (6) Что каса­ет­ся гима­ти­ев, как тебе извест­но, меня­ю­щие их меня­ют по слу­чаю холо­да и жара, обувь наде­ва­ют, чтобы не было пре­пят­ст­вий при ходь­бе от пред­ме­тов, при­чи­ня­ю­щих боль ногам: так видал ли ты когда, чтобы я из-за холо­да сидел дома боль­ше, чем кто дру­гой, или по слу­чаю жара ссо­рил­ся с кем-нибудь из-за тени, или от боли в ногах не шел, куда хочу? (7) Раз­ве ты не зна­ешь, что люди, по нату­ре очень сла­бо­го сло­же­ния, бла­го­да­ря упраж­не­ни­ям ста­но­вят­ся креп­че сила­чей, упраж­не­ни­я­ми пре­не­бре­гаю­щих, в той обла­сти, к кото­рой они под­готов­ля­ют себя, и лег­че их пере­но­сят? Про меня, как вид­но, ты не дума­ешь, что я, все­гда при­учав­ший тело упраж­не­ни­я­ми ко вся­ким слу­чай­но­стям, пере­но­шу все лег­че тебя, не зани­мав­ше­го­ся упраж­не­ни­я­ми? (8) Если я — не раб чре­ва, сна, сла­до­стра­стия, то суще­ст­ву­ет ли для это­го, по-тво­е­му, какая-нибудь дру­гая, более важ­ная при­чи­на, чем та, что у меня есть дру­гие, более отрад­ные удо­воль­ст­вия, кото­рые достав­ля­ют радость не толь­ко в момент поль­зо­ва­ния ими, но и тем, что пода­ют надеж­ду на посто­ян­ную поль­зу от них в буду­щем? Но, конеч­но, тебе извест­но, что люди, не видя­щие ника­кой уда­чи в сво­их делах, не раду­ют­ся; а кото­рые счи­та­ют, что у них все идет хоро­шо, — сель­ское хозяй­ство, море­пла­ва­ние или дру­гое какое заня­тие, — те раду­ют­ся, видя в этом для себя сча­стье. (9) Так вот, от все­го это­го, как ты дума­ешь, полу­ча­ет­ся ли столь­ко удо­воль­ст­вия, сколь­ко от созна­ния того, что и сам совер­шен­ст­ву­ешь­ся в нрав­ст­вен­ном отно­ше­нии и дру­зей дела­ешь луч­ше? {Я вот все­гда дер­жусь это­го мне­ния.} А когда нуж­на помощь дру­зьям или оте­че­ству, у кого боль­ше вре­ме­ни забо­тить­ся об этом, — у того ли, кто ведет такой образ жиз­ни, как я, или такой, кото­рый тебе кажет­ся сча­стьем? Кому лег­че быть в похо­де, — кто не может жить без рос­кош­но­го сто­ла, или кто доволь­ст­ву­ет­ся тем, что есть? Кого ско­рее мож­но вынудить к сда­че при оса­де, — того, кому необ­хо­ди­мо все труд­но­до­ступ­ное, или доволь­ст­ву­ю­ще­го­ся тем, что лег­че все­го мож­но встре­тить? (10) Похо­же, Анти­фонт, что ты видишь сча­стье в рос­кош­ной, доро­го сто­я­щей жиз­ни; а по мое­му мне­нию, не иметь ника­ких потреб­но­стей есть свой­ство боже­ства, а иметь потреб­но­сти мини­маль­ные — зна­чит быть очень близ­ким к боже­ству; но боже­ство совер­шен­но, а быть очень близ­ким к боже­ству — зна­чит быть очень близ­ким к совер­шен­ству.

(11) Как-то в дру­гой раз Анти­фонт в раз­го­во­ре с Сокра­том ска­зал:

—Сократ! Конеч­но, чест­ным я тебя счи­таю, но умным — ни в каком слу­чае; да, мне кажет­ся, и сам ты это созна­ешь: по край­ней мере, ты ни с кого не берешь денег за свои беседы. А меж­ду тем, плащ, дом или дру­гую какую вещь, при­над­ле­жа­щую тебе, ты нико­му не отдашь не толь­ко даром, но даже и дешев­ле ее сто­и­мо­сти, пото­му что зна­ешь, что она сто­ит денег. (12) Отсюда ясно, что если бы ты и беседы свои счи­тал име­ю­щи­ми хоть какую-нибудь цен­ность, то и за них брал бы не мень­ше их сто­и­мо­сти. Таким обра­зом, чест­ным, пожа­луй, тебя мож­но назвать за то, что ты не обма­ны­ва­ешь людей с корыст­ной целью, но умным — нет, если твои зна­ния ниче­го не сто­ят.

(13) Сократ на это отве­чал:

—Анти­фонт! У нас при­ня­то думать, что из кра­соты и зна­ний мож­но делать как бла­го­род­ное, так и гнус­ное употреб­ле­ние. Так, кра­соту если кто про­да­ет за день­ги кому угод­но, того обзы­ва­ют рас­пут­ни­ком; а если кто зна­ет, что его любит чело­век бла­го­род­ный, хоро­ший и дела­ет это­го чело­ве­ка сво­им дру­гом, то мы счи­та­ем его нрав­ст­вен­ным. Точ­но так же, кто про­да­ет свои зна­ния за день­ги кому угод­но, тех обзы­ва­ют софи­ста­ми; а кто, заме­тив в чело­ве­ке хоро­шие спо­соб­но­сти, учит его все­му хоро­ше­му, что зна­ет, и дела­ет сво­им дру­гом, про того мы дума­ем, что он посту­па­ет, как сле­ду­ет доб­ро­му граж­да­ни­ну. (14) Во вся­ком слу­чае, Анти­фонт, как дру­гие любят хоро­шую лошадь, соба­ку, пти­цу, так и я, да еще боль­ше, люб­лю доб­рых дру­зей, учу их все­му хоро­ше­му, что знаю, зна­ком­лю их с дру­ги­ми, от кото­рых, я думаю, они могут поза­им­ст­во­вать что-нибудь полез­ное для доб­ро­де­те­ли. Так­же кни­ги древ­них муд­ре­цов, в кото­рых они оста­ви­ли нам свои сокро­ви­ща, я рас­кры­ваю и читаю вме­сте с дру­зья­ми, и, если мы нахо­дим что-нибудь полез­ное, мы заим­ст­ву­ем это и счи­та­ем боль­шой выго­дой для себя, что ста­но­вим­ся друг дру­гу полез­ны.

Когда я слы­шал такие раз­го­во­ры, мне каза­лось, что и сам он — счаст­ли­вый чело­век и что слу­ша­те­лей сво­их ведет к нрав­ст­вен­но­му совер­шен­ству.

(15) В дру­гой раз как-то Анти­фонт спро­сил его, поче­му он, думая, что дела­ет дру­гих спо­соб­ны­ми к государ­ст­вен­ной дея­тель­но­сти, сам не зани­ма­ет­ся ею, если прав­да, что в ней смыс­лит.

Сократ отве­чал:

—А в каком слу­чае, Анти­фонт, я боль­ше зани­мал­ся бы государ­ст­вен­ны­ми дела­ми, — если бы один зани­мал­ся ими, или если бы забо­тил­ся, чтобы было как мож­но боль­ше людей, спо­соб­ных зани­мать­ся ими?

 

Раз­го­вор о дру­зьях

(1) Слы­шал я одна­жды раз­го­вор Сокра­та так­же о дру­зьях, из кото­ро­го, каза­лось мне, мож­но извлечь очень мно­го поль­зы при выбо­ре дру­зей и обхож­де­нии с ними. От мно­гих, гово­рил он, он слы­хал, что из все­го того, что при­об­ре­та­ет чело­век, самое луч­шее — доб­рый и надеж­ный друг; но, как он видит, боль­шин­ство людей обо всем забо­тит­ся боль­ше, чем о при­об­ре­те­нии дру­зей. (2) Дома, зем­ли, рабов, скот, домаш­ние вещи люди усерд­но при­об­ре­та­ют и ста­ра­ют­ся сохра­нить то, что есть; что же каса­ет­ся дру­зей, это­го вели­чай­ше­го сокро­ви­ща, по их сло­вам, боль­шин­ство не забо­тит­ся ни о при­об­ре­те­нии их, ни о сохра­не­нии тех, какие есть. (3) Мало того, во вре­мя болез­ни дру­зей и слуг неко­то­рые к слу­гам при­гла­ша­ют вра­чей и вооб­ще ста­ра­ют­ся достать все, что нуж­но для их здо­ро­вья, а на дру­зей обра­ща­ют мало вни­ма­ния; когда уми­ра­ют те и дру­гие, о рабах жале­ют и смерть их счи­та­ют ущер­бом для себя, а в смер­ти дру­зей не видят ника­ко­го убыт­ка; ни одну из вещей сво­их не остав­ля­ют без ухо­да и без при­смот­ра, а дру­зей, нуж­даю­щих­ся в забо­те, остав­ля­ют без вни­ма­ния. (4) Кро­ме того, боль­шин­ство людей зна­ет сво­им вещам счет, хоть бы их было у них очень мно­го; а дру­зей, хотя их и мало, не толь­ко чис­ла не зна­ют, но даже, начав­ши пере­счи­ты­вать их кому-нибудь, кто спро­сит, спер­ва назо­вут неко­то­рых в чис­ле дру­зей, а потом исклю­чат: так мало дума­ют о дру­зьях! (5) А меж­ду тем, с какой вещью ни срав­ни хоро­ше­го дру­га, он ока­жет­ся гораздо цен­нее вся­кой: какая лошадь, какая пара волов так полез­на, как доб­рый друг? Какой раб так при­вя­зан и пре­дан? Какая вещь так при­год­на на все? (6) Хоро­ший друг явля­ет­ся со сво­и­ми услу­га­ми при вся­кой нуж­де дру­га, при устрой­стве как част­ных, так и обще­ст­вен­ных его дел; нуж­но ли ему бла­го­де­я­ние, друг посо­дей­ст­ву­ет; страх ли какой тре­во­жит, он помо­га­ет, то при­ни­мая уча­стие в его рас­хо­дах и рабо­те, то дей­ст­вуя вме­сте с ним уго­во­ра­ми или силой; в его сча­стье раду­ет­ся боль­ше него, в несча­стье все нала­жи­ва­ет. (7) Где чело­ве­ку слу­жат руки тем, что работа­ют, гла­за тем, что зара­нее видят опас­ность, уши тем, что зара­нее слы­шат об опас­но­сти, ноги тем, что испол­ня­ют его наме­ре­ния, там везде бла­го­де­тель­ный друг ока­зы­ва­ет не мень­ше услуг, чем они. Мало того, где иной сам для себя не дела­ет, не видит, не слы­шит, не испол­ня­ет сво­его наме­ре­ния, там часто друг дела­ет это вме­сто сво­его дру­га. Несмот­ря на это, неко­то­рые ста­ра­ют­ся уха­жи­вать за дере­вья­ми из-за пло­дов, а о самом пло­до­нос­ном пред­ме­те, кото­рый назы­ва­ет­ся дру­гом, огром­ное боль­шин­ство людей забо­тит­ся лени­во, кое-как.

 

Раз­го­вор с Глав­ко­ном о необ­хо­ди­мо­сти соот­вет­ст­ву­ю­ще­го обра­зо­ва­ния для государ­ст­вен­но­го дея­те­ля

(1) Глав­кон, сын Ари­сто­на, про­бо­вал высту­пать ора­то­ром в Народ­ном собра­нии, желая стать во гла­ве государ­ства, хотя ему еще не было два­дца­ти лет. Его стас­ки­ва­ли с ора­тор­ской кафед­ры и осме­и­ва­ли, но никто из род­ных и дру­зей не мог удер­жать его; толь­ко Сокра­ту, кото­рый любил его по друж­бе с Хар­мидом и Пла­то­ном, уда­лось его отго­во­рить.

(2) Встре­тив­шись с ним одна­жды, Сократ оста­но­вил его и, чтоб он захо­тел слу­шать, обра­тил­ся к нему сна­ча­ла с таки­ми сло­ва­ми:

—Глав­кон, ты заду­мал у нас стать во гла­ве государ­ства?

—Да, Сократ, — отве­чал Глав­кон.

—Кля­нусь Зев­сом, — ска­зал Сократ, — хоро­шее это дело, луч­ше вся­ко­го дру­го­го на све­те: если это­го тебе удаст­ся достиг­нуть, ясно, что у тебя будет воз­мож­ность иметь лич­но для себя все, чего тебе ни захо­чет­ся, ты будешь в состо­я­нии помо­гать дру­зьям, про­сла­вишь дом отцов, воз­ве­ли­чишь оте­че­ство, будешь зна­ме­ни­тым спер­ва у нас в горо­де, потом в Элла­де, а, может быть, как Феми­стокл, и у вар­ва­ров, и вооб­ще, где бы ты ни был, взо­ры всех будут обра­ще­ны на тебя.

(3) Слы­ша такие сло­ва, Глав­кон чув­ст­во­вал себя вели­ким чело­ве­ком, и ему было при­ят­но оста­вать­ся с Сокра­том.

После это­го Сократ ска­зал:

—Так если ты хочешь, чтоб тебя ува­жа­ли, Глав­кон, то, оче­вид­но, ты дол­жен при­но­сить поль­зу государ­ству.

—Конеч­но, — согла­сил­ся Глав­кон.

—Так не скры­вай, ради богов, — про­дол­жал Сократ, — ска­жи нам, с чего ты нач­нешь бла­го­де­тель­ст­во­вать государ­ство.

(4) Посколь­ку Глав­кон мол­чал, как буд­то толь­ко теперь стал обду­мы­вать, с чего ему начать, Сократ про­дол­жал:

—Если бы ты хотел про­из­ве­сти улуч­ше­ния в хозяй­стве како­го-нибудь дру­га сво­его, не прав­да ли, ты ста­рал­ся бы обо­га­щать его? Не будешь ли ты точ­но так же ста­рать­ся обо­га­тить и государ­ство?

—Конеч­но, — отве­чал Глав­кон.

(5) — А бога­че будет государ­ство тогда, когда у него будет боль­ше дохо­дов?

—Надо думать, что так, — отве­чал Глав­кон.

—Ска­жи мне, — про­дол­жал Сократ, — из каких источ­ни­ков государ­ство полу­ча­ет теперь дохо­ды и на какую при­бли­зи­тель­но сум­му? Навер­ное, ты обду­мал этот вопрос, чтобы уве­ли­чить доход­ность источ­ни­ков мало­до­ход­ных и при­ба­вить новые источ­ни­ки дохо­да, теперь не экс­плу­а­ти­ру­е­мые.

—Нет, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал Глав­кон, — это­го вопро­са я еще не обду­мал.

(6) — Ну, если этот вопрос ты упу­стил из виду, — про­дол­жал Сократ, — ска­жи нам, по край­ней мере, о рас­хо­дах государ­ст­вен­ных: навер­ное, ты дума­ешь лиш­ние из них отме­нить.

—Нет, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал Глав­кон, — и на это у меня еще не было вре­ме­ни.

—В таком слу­чае, — про­дол­жал Сократ, — мы отло­жим на вре­мя вопрос об обо­га­ще­нии государ­ства: не зная рас­хо­дов и дохо­дов, как же мож­но забо­тить­ся об его обо­га­ще­нии?

(7) — Нет, Сократ, — отве­чал Глав­кон, — есть воз­мож­ность обо­га­щать государ­ство и на счет непри­я­те­лей.

—Совер­шен­но вер­но, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал Сократ, — если быть силь­нее их; а если сла­бее, мож­но поте­рять и то, что есть.

—Прав­да твоя, — ска­зал Глав­кон.

(8) — Зна­чит, — про­дол­жал Сократ, — кто будет обду­мы­вать вопрос, с кем вое­вать, дол­жен знать силу сво­его государ­ства и силу про­тив­ни­ков: если государ­ство силь­нее про­тив­ни­ков, он посо­ве­ту­ет пред­при­нять вой­ну; если сла­бее их, будет реко­мен­до­вать осто­рож­ность.

—Пра­виль­но, — ска­зал Глав­кон.

(9) — Так вот, — ска­зал Сократ, — спер­ва ска­жи нам, как вели­ки силы наше­го государ­ства, сухо­пут­ные и мор­ские, а потом — как вели­ки силы у про­тив­ни­ков.

—Нет, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал Глав­кон, — я не могу ска­зать это­го так, на память.

—Ну, если это у тебя напи­са­но, при­не­си, — ска­зал Сократ, — мне было бы очень инте­рес­но послу­шать это.

—Нет, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал Глав­кон, — еще и не напи­са­но.

(10) — Зна­чит, — ска­зал Сократ, — и о войне пода­вать сове­ты, по край­ней мере на пер­вое вре­мя, мы пого­дим: может быть, имен­но ввиду обшир­но­сти это­го пред­ме­та, ты еще не успел занять­ся его иссле­до­ва­ни­ем, пото­му что толь­ко еще начи­на­ешь свою государ­ст­вен­ную дея­тель­ность. Но вопро­сом об охране стра­ны, я уве­рен, ты уже инте­ре­со­вал­ся и зна­ешь, сколь­ко сто­ро­же­вых постов рас­по­ло­же­но на над­ле­жа­щих местах и сколь­ко нет, сколь­ко гар­ни­зо­на доста­точ­но и сколь­ко нет; посты, рас­по­ло­жен­ные на над­ле­жа­щих местах, ты посо­ве­ту­ешь уси­ли­вать, а лиш­ние сни­мать.

(11) — Нет, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал Глав­кон, — все их надо снять, пото­му что сто­ро­же­вое дело постав­ле­но так, что у нас хлеб с полей вору­ют.

—А если снять сто­ро­же­вые посты, — воз­ра­зил Сократ, — не дума­ешь ты, что вся­ко­му будет дана воз­мож­ность даже откры­то тащить его? Одна­ко, — при­ба­вил он, — ты сам лич­но ходил и рас­сле­до­вал это, или как-то ина­че узнал, что сто­ро­же­вое дело постав­ле­но пло­хо?

—Пред­по­ла­гаю так, — отве­чал Глав­кон.

—Зна­чит, и об этом, — ска­зал Сократ, — ста­нем пода­вать сове­ты тогда, когда уже не пред­по­ла­гать будем, а знать?

—Так, пожа­луй, луч­ше, — отве­чал Глав­кон.

(12) — А уж в сереб­ря­ные руд­ни­ки, — про­дол­жал Сократ, — знаю, ты не ходил, так что не можешь ска­зать, поче­му теперь дохо­да оттуда посту­па­ет мень­ше, чем преж­де.

—Да, конеч­но, не ходил, — отве­чал Глав­кон.

—Да, дей­ст­ви­тель­но, кля­нусь Зев­сом, — ска­зал Сократ, — место это, гово­рят, нездо­ро­вое; поэто­му, когда при­дет­ся пода­вать совет по пово­ду руд­ни­ков, это­го оправ­да­ния тебе будет доста­точ­но.

—Да ты сме­ешь­ся надо мной! — ска­зал Глав­кон.

(13) — Но уж вот чего, — про­дол­жал Сократ, — я уве­рен, ты не оста­вил без вни­ма­ния, а, навер­ное, рас­счи­тал, на сколь­ко вре­ме­ни хва­та­ет здеш­не­го хле­ба, чтобы про­кор­мить насе­ле­ние, и сколь­ко хле­ба нуж­но ввозить в год; этот вопрос ты дол­жен был обсудить, чтобы не слу­чи­лась с тобою такая неожи­дан­ность, что насе­ле­ние оста­нет­ся без хле­ба, но чтобы с пол­ным зна­ни­ем дела ты мог сво­им сове­том о такой насущ­ной потреб­но­сти при­хо­дить на помощь государ­ству и спа­сать его.

—Да ведь это — гро­мад­ное дело, — ска­зал Глав­кон, — если при­дет­ся думать и о подоб­ных вещах!

(14) — Одна­ко, — ска­зал Сократ, — и свое хозяй­ство вести хоро­шо нико­гда невоз­мож­но, если не знать всех хозяй­ст­вен­ных нужд и не забо­тить­ся об удо­вле­тво­ре­нии их всех. Но так как государ­ство состо­ит из деся­ти с лиш­ком тысяч домов и труд­но забо­тить­ся сра­зу о столь­ких хозяй­ствах, отче­го ты не попро­бо­вал спер­ва улуч­шить одно, — хозяй­ство сво­его дяди? А оно нуж­да­ет­ся в улуч­ше­нии. Если смо­жешь его улуч­шить, тогда возь­мешь­ся и за несколь­ко; а раз ты не можешь быть полез­ным одно­му хозяй­ству, какая мог­ла бы быть от тебя поль­за мно­гим? Если кто не в силах нести один талант, раз­ве не ясно, что ему нече­го и брать­ся нести несколь­ко?

(15) — Да от меня была бы поль­за дяди­ну хозяй­ству, если бы он хотел меня слу­шать­ся, — ска­зал Глав­кон.

—Так ты дядю не можешь уго­во­рить, — ска­зал Сократ, — и дума­ешь, что смо­жешь заста­вить слу­шать­ся тебя всех афи­нян, да еще вме­сте с дядей! (16) Бере­гись, Глав­кон, как бы, желая про­сла­вить­ся, не прий­ти тебе к про­ти­во­по­лож­но­му резуль­та­ту! Раз­ве ты не видишь, как опас­но гово­рить или делать, чего не зна­ешь? Поду­май обо всех извест­ных тебе лицах тако­го сор­та, кото­рые, как вся­ко­му вид­но, гово­рят и дела­ют, чего не зна­ют: как по-тво­е­му, за это похва­лы они заслу­жи­ва­ют или пори­ца­ния, вос­хи­ще­ния или пре­зре­ния? (17) Поду­май так­же и о тех, кото­рые зна­ют, что гово­рят и что дела­ют, и, я убеж­ден, ты най­дешь, что во всех заня­ти­ях люди, поль­зу­ю­щи­е­ся сла­вой и ува­же­ни­ем, при­над­ле­жат к чис­лу самых све­ду­щих, а люди с дур­ной репу­та­ци­ей и пре­зи­рае­мые — к чис­лу самых неве­же­ст­вен­ных. (18) Так если хочешь поль­зо­вать­ся сла­вой и ува­же­ни­ем у нас в горо­де, ста­рай­ся добить­ся как мож­но луч­ше­го зна­ния в избран­ной тобою сфе­ре дея­тель­но­сти: если в этом отно­ше­нии ты ста­нешь выше всех и тогда возь­мешь­ся за государ­ст­вен­ную дея­тель­ность, то мне не пока­жет­ся уди­ви­тель­ным, что ты очень лег­ко достиг­нешь цели сво­их жела­ний.

 

Короткие отрывки

Монар­хию и тира­нию Сократ счи­тал фор­ма­ми прав­ле­ния, но нахо­дил меж­ду ними раз­ни­цу: прав­ле­ние при доб­ро­воль­ном согла­сии наро­да и на осно­ва­нии зако­нов рес­пуб­ли­ки он счи­тал монар­хи­ей, а прав­ле­ние про­тив воли наро­да и не на осно­ва­нии зако­нов, а по про­из­во­лу пра­ви­те­ля, — тира­ни­ей. Где долж­ност­ные лица выби­ра­ют­ся из людей, испол­ня­ю­щих зако­ны, такой государ­ст­вен­ный строй он счи­тал ари­сто­кра­ти­ей; где на осно­ва­нии имущественного цен­за — плу­то­кра­ти­ей; где из всех граж­дан — демо­кра­ти­ей. (...)

Сократ все­гда вел беседы о делах чело­ве­че­ских: он иссле­до­вал, что бла­го­че­сти­во и что нече­сти­во, что пре­крас­но и что без­образ­но, что спра­вед­ли­во и что неспра­вед­ли­во, что бла­го­ра­зу­мие и что небла­го­ра­зу­мие, что храб­рость и что тру­сость, что государ­ство и что государ­ст­вен­ный муж, что власть над людь­ми и что чело­век, спо­соб­ный власт­во­вать над людь­ми, и так далее: кто зна­ет это, тот, думал он, чело­век бла­го­род­ный, а кто не зна­ет, по спра­вед­ли­во­сти заслу­жи­ва­ет назва­ния раба. (...)

Он гово­рил, что глу­по долж­ност­ных лиц в государ­стве выби­рать посред­ст­вом жребия, тогда как никто не хочет иметь выбран­но­го по жребию руле­во­го, плот­ни­ка, флей­ти­ста или испол­ня­ю­ще­го дру­гую подоб­ную работу, ошиб­ки в кото­рой при­но­сят гораздо мень­ше вреда, чем ошиб­ки в государ­ст­вен­ной дея­тель­но­сти (...)

и что люди обра­зо­ван­ные, чув­ст­ву­ю­щие в себе спо­соб­ность давать в буду­щем полез­ные сове­ты сограж­да­нам, мень­ше, чем кто-либо дру­гой, быва­ют склон­ны к насиль­ст­вен­ным дей­ст­ви­ям: они зна­ют, что наси­лие сопря­же­но с враж­дой и опас­но­стя­ми, а путем убеж­де­ния мож­но достиг­нуть тех же самых резуль­та­тов без опас­но­сти, поль­зу­ясь любо­вью: кого застав­ля­ют силой, тот нена­видит, как буд­то у него что-то отня­ли, а на кого воздей­ст­ву­ют убеж­де­ни­ем, тот любит, как буд­то ему сде­ла­ли одол­же­ние. Поэто­му несвой­ст­вен­но обра­зо­ван­ным людям дей­ст­во­вать наси­ли­ем: такие поступ­ки свой­ст­вен­ны людям, обла­даю­щим силой, но без разу­ма. (...)

Собе­сед­ни­ки Сокра­та иска­ли его обще­ства не с тем, чтобы сде­лать­ся ора­то­ра­ми в Народ­ном собра­нии или в суде, но чтобы стать бла­го­род­ны­ми людь­ми и хоро­шо испол­нять свои обя­зан­но­сти по отно­ше­нию к дому и домаш­ним, род­ным и дру­зьям, оте­че­ству и сограж­да­нам. И никто из них ни в моло­до­сти, ни в пожи­лых годах не делал ниче­го дур­но­го и не под­вер­гал­ся ника­ко­му обви­не­нию.

.