ТРОЦКИЙ: КРИТИКА СТАЛИНИСТСКОЙ ПРОГРАММЫ КОМИНТЕРНА - 12

(Сокращенный конспект работы Л.Д. Троцкого, полный текст здесь: https://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928-kritika-03.html . Мои пояснения в тексте - курсивом в скобках. behaviorist-socialist)

*  *  *

Л.Д. Троцкий:

"Критика программы Коммунистического Интернационала

2. Этапы китайской революции.

Первый этап Гоминьдана был периодом господства национальной буржуазии под апологетической вывеской «блока четырех классов». Второй период после переворота Чан-Кай-Ши (Jiang Jieshi) был опытом параллельного и «самостоятельного» господства китайской керенщины в лице ханькоуского правительства «левого» Ван-Тин-Вея (Wang Jingwei). Если русские народники вместе с меньшевиками придали своей кратковременной «диктатуре» ("временному правительству") форму открытого двоевластия, то китайская «революционная демократия» не доросла и до этого. А так как история вообще не работает на заказ, то ничего не остается, как понять, что другой «демократической» диктатуры, кроме той, какою была диктатура Гоминьдана с 1925 года, нет и не будет. Это остается одинаково верным, независимо от того, сохранится ли на ближайший период достигнутое Гоминьданом полуобъединение Китая, или же страна снова распадется на части. Но именно тогда, когда классовая диалектика революции, израсходовав все другие свои ресурсы, явно и окончательно поставила в порядок дня диктатуру пролетариата, ведущего за собой неисчислимые миллионы угнетенных и обездоленных города и деревни, ИККИ выдвинул лозунг демократической (т.е. буржуазно-демократической) диктатуры рабочих и крестьян. Ответом на эту формулу было восстание в Кантоне, которое при всей своей преждевременности, при всем авантюризме своего руководства, приоткрывает завесу нового этапа или, вернее, будущей третьей китайской революции. На этом необходимо остановиться.

Стремясь перестраховать себя за прошлые грехи, руководство (Коминтерна) чудовищно форсировало ход событий в конце прошлого года (1927) и привело к кантонскому выкидышу. Однако, и выкидыш способен многому научить нас относительно материнского организма и родового процесса. Огромное, теоретически прямо-таки решающее значение кантонских событий для основных вопросов китайской революции обусловлено именно тем, что мы здесь получили то, что так редко бывает в истории и в политике: почти что лабораторный опыт гигантского масштаба. Мы за него дорого заплатили, но тем обязательнее для нас усвоить его уроки.

Одним из боевых лозунгов кантонского переворота, как рассказывает «Правда» (№ 31), был клич: «Долой Гоминьдан». Знамена и кокарды Гоминьдана срывались и растаптывались. А ведь уже после «измены» Чан-Кай-Ши и после «измены» Ван-Тин-Вея — измены не своему классу, а нашим… иллюзиям, — ИККИ давал торжественные обещания: «Знамени Гоминьдана не отдадим». Рабочие Кантона запретили гоминьдановскую партию, объявив ее вне закона во всех ее течениях. Это значит, что для разрешения основных национальных задач буржуазия не только крупная, но и мелкая, не выдвинула такой политической силы, такой партии, такой фракции, бок о бок с которой партия пролетариата могла быть разрешать задачи буржуазно-демократической революции. Ключ к позиции в том и состоит, что задача овладения движением крестьянской бедноты уже полностью легла на пролетариат, на коммунистическую партию непосредственно, и приступ к подлинному разрешению буржуазно-демократических задач революции требует сосредоточения все власти в руках пролетариата.

О политике кратковременной кантонской советской власти «Правда» сообщает:

«В интересах рабочих декреты кантонского совета постановили… контроль производства в руках рабочих, осуществляющих этот контроль через посредство фабзавкомов; …национализация крупной промышленности, транспорта и банков».

Далее называются такие меры:

«Конфискация всех квартир крупной буржуазии в пользу трудящихся…»

Итак, у власти стояли кантонские рабочие, причем фактически власть принадлежала коммунистической партии. Программа новой власти состояла не только в конфискации помещичьей земли, поскольку она вообще имеется в Гуандуне, не только в рабочем контроле над производством, но и в национализации квартир буржуазии и всего ее имущества в пользу трудящихся. Спрашивается: если это методы буржуазной революции, то как же должна выглядеть в Китае пролетарская революция?

Несмотря на то, что директивы ИККИ ничего не говорили о пролетарской диктатуре и социалистических мероприятиях; несмотря на то, что Кантон отличается скорее мелкобуржуазным характером по сравнению с Шанхаем, Ханькоу и другими промышленным центрами страны, революционный переворот, проведенный против Гоминьдана автоматически привел к диктатуре пролетариата, которая на первых же шагах оказалась вынуждена всей обстановкой принимать более радикальные меры, чем те, с каких начинала Октябрьская революция. И этот факт, несмотря на внешнюю свою парадоксальность, совершенно закономерно вытекает как из социальных отношений Китая, так и из всего развития революции.

Крупное и среднее — по китайскому масштабу — землевладение теснейше переплетено с городским, в том числе иностранным капиталом. Помещичьего сословия, противостоящего буржуазии, в Китае нет. Наиболее распространенным, общим и ненавидимым эксплуататором в деревне является кулак—ростовщик, агент городского банковского капитала. Аграрная революция имеет поэтому столько же противокрепостнический, сколько и антибуржуазный характер. Первого этапа нашей Октябрьской революции, когда кулак шел с середняком и бедняком, часто во главе их, против помещика, в Китае не будет, или почти не будет. Аграрная революция на первых же порах означает в Китае и будет означать впредь восстание не только против немногочисленных заправских помещиков и бюрократии, но и против кулака и ростовщика. Если у нас комитеты бедноты выступили только на втором этапе Октябрьской революции, в середине 1918 г., то в Китае они, в том или другом виде, появятся на сцену сразу же, как только возродится аграрное движение. «Раскулачивание» будет первым, а не вторым шагом китайского Октября.

Аграрная революция составляет, однако, не единственное содержание нынешней исторической борьбы в Китае. Самая крайняя аграрная революция, черный передел, — компартия поддержит его, разумеется, до конца, — не даст сам по себе выхода из хозяйственного тупика. Китаю не менее необходимы национальное объединение и экономический суверенитет, то есть таможенная автономия, вернее, монополия внешней торговли, а это значит освобождение от мирового империализма, для которого Китай остается в перспективе важнейшим источником не только обогащения, но и существования, предохранительным клапаном против внутренних взрывов европейского, а завтра и американского капитализма. Этим и предопределяется гигантский размах и чудовищная острота той борьбы, которая предстоит народным массам Китая, тем более теперь, когда глубина русла борьбы измерена и прощупана уже всеми участниками.

Огромная роль иностранного капитала в китайской промышленности и его привычка непосредственно опираться, в защиту своего хищничества, на свои «национальные» штыки делают программу рабочего контроля в Китае еще менее реальной, чем она оказалась у нас. Прямая экспроприация иностранных, а за ними и китайских капиталистических предприятий будет, вероятнее всего, навязана ходом борьбы на второй же день после победоносного восстания.

Те объективные социально-исторические причины, которые предопределили «октябрьский» исход русской революции, выступают перед нами в Китае в еще более обостренном виде. Буржуазный и пролетарский полюсы китайской нации, еще более, если это вообще возможно, непримиримо противостоят друг другу, чем в России, поскольку с одной стороны, китайская буржуазия непосредственно связана с иностранным империализмом и его военной машиной, поскольку, с другой стороны, китайский пролетариат уже на первых порах связался с Коминтерном и Советским Союзом. Численно китайское крестьянство является еще более преобладающей массой, чем крестьянство России; но зажатое в тиски мировых противоречий, от разрешения которых в ту или другую сторону зависит вся его судьба, китайское крестьянство еще менее, чем русское, способно играть руководящую роль. Теперь это уже не теоретическое предвиденье, а насквозь, до конца и со всех сторон проверенный факт.

Эти основные и притом неоспоримые социальные и политические предпосылки третьей китайской революции, показывают, не только то, что формула демократической диктатуры является для нее безнадежно отжившей, но и то, что третья китайская революция, несмотря на бóльшую отсталость Китая, вернее, вследствие этой бóльшей отсталости по сравнению с Россией, не будет иметь своего даже полугодового «демократического» периода, как Октябрьская революция (ноябрь 1917 года — июль 1918 года), а вынуждена будет с самого начала произвести решительнейшее потрясение и ниспровержение буржуазной собственности в городе и в деревне.

Правда, эта перспектива не совпадает с педантским и схематическим представлением о взаимоотношении между экономикой и политикой. Но ответственность за это несовпадение, нарушающее вновь упрочившиеся предрассудки, которым Октябрь уже нанес однажды недурной удар, надо возложить не на «троцкизм», а на закон неравномерного развития. В данном случае он как раз на месте.

Было бы неразумным педантством утверждать, что китайская компартия, при большевистской политике в революции 1925—1927 гг. непременно пришла бы к власти. Но жалким филистерством является утверждение, что эта возможность была исключена. Массовое движение рабочих и крестьян было для этого совершенно достаточно, как и распад господствующих классов. Национальная буржуазия засылала своих Чан-Кай-Ши и Ван-Тин-Веев в Москву и стучалась через своих Ху-Хан-Минов в двери Коминтерна именно потому, что была до последней степени слаба перед лицом революционных масс, сознавала эту слабость и искала страховки. За национальной буржуазией ни рабочие, ни крестьяне не пошли бы, если бы мы туда сами не тащили их на аркане. При сколько-нибудь правильной политике Коминтерна исход борьбы компартии за массы был предрешен: китайский пролетариат поддержал бы коммунистов, а крестьянская война подперла бы революционный пролетариат.

Если бы к началу Северного похода, стали в «освобождаемых» районах строить советы (а массы к этому инстинктивно стремились изо всех сил), мы получили бы необходимую базу и революционный разбег, объединили бы вокруг себя аграрные восстания, строили бы свою армию, разлагали бы армию врагов, — и, несмотря на молодость кит(айской) компартии, она могла бы, под правильным руководством Коминтерна, дозреть в эти исключительные годы и прийти к власти, если не во всем Китае сразу, то в очень значительной его части. А главное, мы имели бы партию.

Но именно в области руководства произошло нечто совершенно чудовищное, прямая историческая катастрофа: авторитет Советского Союза, партии большевиков, Коминтерна, полностью пошел сперва на поддержку Чан-Кай-Ши против самостоятельной политики компартии, затем на поддержку Ван-Тин-Вея, как руководителя аграрной революции. Растоптавши саму основу ленинской политики и вывихнув позвонки молодой киткомпартии, ИККИ предопределил победу китайской керенщины на большевизмом, китайской милюковщины над керенщиной, и японо-британского империализма над китайской милюковщиной.

В этом и только в этом, смысл того, что произошло в Китае в течение 1925—1927 гг.

 

3. Демократическая диктатура или диктатура пролетариата.

Как же оценил опыт китайской революции, включая и опыт кантонского переворота, последний пленум ИККИ? Какие наметил он дальнейшие перспективы? Резолюция февральского (1928 г.) (после поражения восстания в Кантоне) пленума, являющаяся ключом к соответственным частям проекта программы, говорит по поводу китайской революции:

«Неправильна ее характеристика, как революции «перманентной» (позиция представителя ИККИ). Тенденция к перепрыгиванию (?) через буржуазно-демократический этап революции при одновременной (?) оценке революции, как революции «перманентной», есть ошибка, аналогичная той, которую допускал Троцкий в 1905 году (?)». (Лживая шиза)

Идейная жизнь Коминтерна, со времени отхода Ленина от руководства, то есть с 1923 года, состояла преимущественно в борьбе против так называемого «троцкизма» и в особенности против «перманентной революции». Каким же образом могло оказаться, что в основном вопросе китайской революции не только Центральный комитет китайской компартии, но и официальный представитель Коминтерна, то есть специально инструктированный руководитель, впадают в ту самую «ошибку», ради исправления которой сотни людей ("троцкисты") ныне ссылаются в Сибирь и сажаются в тюрьмы? Борьба вокруг китайского вопроса ведется уже около 2¹⁄₂ лет. Когда оппозиция заявляла, что старый ЦК китайской компартии (Чен-Ду-Сю), под влиянием ложных директив Коминтерна, вел оппортунистическую политику, эту оценку объявляли «клеветой». Руководство китайской компартии было признано безупречным. Знаменитый Тан-Пин-Сян при общем одобрении VII пленума ИККИ клялся:

«При первом появлении троцкизма китайская коммунистическая партия и китайский комсомол тотчас же единогласно приняли резолюцию против троцкизма». (Стеногр. отчет, стр. 205).

Когда же, несмотря на эти «достижения», события развернули свою трагическую логику, приведшую сперва к первому, затем ко второму, еще более ужасающему разгрому революции, руководство Киткомпартии было в 24 часа переименовано из образцового в меньшевистское и смещено. Одновременно объявлено было, что новое руководство полностью отражает линию Коминтерна. Но как только явилось новое, серьезное испытание, оказалось, что новый ЦК киткомпартии повинен в переходе — и, как мы видели, не на словах, а уже на деле, — на позицию так называемой «перманентной революции». На тот же путь встал и представитель Коминтерна. Этот поразительный, прямо-таки непостижимый факт можно объяснить только «зияющими» ножницами между директивами ИККИ и действительной динамикой революции.

Не будем здесь останавливаться на мифе «перманентной революции» 1905 года, который пущен в обиход в 1924 году для сеяния смуты и сбивания с толку. Ограничимся тем, что посмотрим, как этот миф преломился на вопросе о китайской революции.

Первый параграф февральской резолюции, из которой взята приведенная выше цитата, мотивирует свое отрицательное отношение к так называемой «перманентной революции» следующим образом:

«Текущий период китайской революции есть период буржуазно-демократической революции, которая не завершена ни с точки зрения экономической (аграрный переворот и уничтожение феодальных отношений), ни с точки зрения национальной борьбы против империализма (объединение Китая и национальная независимость), ни с точки зрения классовой природы власти (диктатура пролетариата и крестьянства)»…

Эта мотивировка есть сплошная цепь ошибок и противоречий.

ИККИ учил, что китайская революция должна обеспечить возможность развития Китая по социалистическому пути. Это достижимо только в том случае, если революция не остановится на разрешении одних лишь буржуазно-демократических задач, а перерастая из одной стадии в другую, то есть развиваясь непрерывно (или перманентно), приведет Китай к социалистическому развитию. Это именно Маркс и понимал под именем перманентной революции. Каким же образом можно, с одной стороны, говорить о некапиталистическом пути развития Китая, а с другой — отрицать перманентный характер революции вообще?

Но, возражает резолюция ИККИ, революция не завершена ни с точки зрения аграрного переворота, ни с точки зрения национальной борьбы против империализма. Отсюда делается вывод о буржуазно-демократическом характере «текущего периода китайской революции». На самом деле «текущий период» есть период контр-революции. ИККИ, очевидно, хочет сказать, что новый подъем китайской революции, или, вернее, третья китайская революция будет носить буржуазно-демократический характер ввиду того, что вторая китайская революция 1925—1927 гг. не разрешила ни аграрного вопроса, ни национального. Однако, и в таком исправленном виде, это рассуждение построено на полном непонимании опыта и уроков как китайской, так и русской революции.

Февральский переворот 1917 года в России оставил неразрешенными все внутренние и международные проблемы, приведшие к этому перевороту: крепостничество в деревне, старую бюрократию, войну и хозяйственную разруху. Исходя из этого факта, не только эсеры и меньшевики, но и значительная часть верхов нашей собственной партии доказывали Ленину, что «текущий период революции есть период буржуазно-демократической революции». В этом своем основном соображении резолюция ИККИ только переписывает те возражения против борьбы за диктатуру пролетариата, которые оппортунисты делали Ленину в 1917 году.

Далее. Буржуазно-демократическая революция оказывается не завершена не только с точки зрения экономической и национальной, но и «с точки зрения классовой природы власти (диктатура пролетариата и крестьянства)». Это может означать только то, что китайскому пролетариату возбраняется бороться за власть до тех пор, пока во главе Китая не окажется «настоящее» демократическое правительство. К несчастью, не указано, где его взять.

Путаница усугубляется еще тем, что лозунг Советов для Китая отвергался в течение этих двух лет по той причине, что создание Советов допустимо, будто бы, только при переходе к пролетарской революции («теория» Сталина). А когда в Кантоне совершился советский переворот и участники его сделали вывод, что это и есть переход к пролетарской революции, то их обвинили в «троцкизме». Разве можно таким путем воспитать партию и помочь ей разрешить величайшие задачи?

(...)

Китаю предстоит еще огромная, ожесточенная, кровавая, длительная борьба за такие элементарные вещи, как ликвидация самых «азиатских» форм кабалы, как национальное освобождение и объединение страны. Но отсюда то, как показал ход событий, и вытекает невозможность в дальнейшем мелкобуржуазного руководства и даже полуруководства революцией. Объединение и освобождение Китая есть сейчас интернациональная задача, не менее интернациональная, чем существование СССР. Разрешить эту задачу можно только путем ожесточенной борьбы придавленных, голодных, загнанных народных масс, под прямым руководством пролетарского авангарда, не только с мировым империализмом, но и с его экономической и политической агентурой в Китае, буржуазией в том числе и «национальной» и со всей демократической челядью буржуазии. А это и есть путь к диктатуре пролетариата.

Начиная с апреля 1917 года Ленин разъяснял своим противникам, обвинявшим его в переходе на позицию «перманентной революции», что частично диктатура пролетариата и крестьянства осуществилась в эпоху двоевластия. (...) Пустая скорлупа полувласти вручена была на временное подержание Керенскому-Церетели, а действительное ядро аграрно-демократической революции досталось на долю победоносного рабочего класса. Вот этого диалектического расчленения демократической диктатуры руководителя ИККИ не поняли. Они загнали себя в политический тупик, механически осуждая «перепрыгивание через буржуазно-демократические этапы» и пытаясь по циркуляру руководить историческим процессом. Если под буржуазно-демократическим этапом понимать совершение аграрной революции путем «демократической диктатуры», то никто другой, как Октябрь дерзко «перепрыгнул» через буржуазно-демократический этап. Не осудить ли его за это?

Почему же то, что было исторически неотвратимо и явилось высшим выражением большевизма в России, должно оказаться «троцкизмом» в Китае? Очевидно, по той же причине, по которой объявлена была пригодной для Китая теория Мартыновых, двадцать лет клеймившаяся большевизмом в России.

Но допустима ли тут вообще аналогия с Россией? Лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства — отвечаем мы, — построен руководителями ИККИ исключительно и целиком по методу аналогии, но аналогии формально-литературной, а не материально-исторической. Аналогия Китая с Россией вполне допустима, если найти к ней правильную дверь, и этой аналогией превосходно пользовался Ленин, притом не задним числом, а заранее, как бы в предвиденьи будущих эпигонских ошибок. Ведь Ленину приходилось сотни раз защищать октябрьскую пролетарскую революцию, осмелившуюся завоевать власть, несмотря на то, что буржуазно-демократические задачи не были разрешены. Именно поэтому, именно для этого, — отвечал Ленин. По адресу педантов, ссылавшихся против завоевания власти на «бесспорное» для Ленина положение об экономической незрелости России для социализма (т. XVIII, ч. 2, стр. 119), по адресу этих педантов Ленин писал 16 января 1923 года:

«Им не приходит даже, например, и в голову, что Россия, стоящая на границе стран цивилизованных и стран, впервые этой войной окончательно втягиваемых в цивилизацию, стран всего Востока, стран вне-европейских, что Россия поэтому могла и должна была явить некоторые своеобразия, лежащие, конечно, по общей линии мирового развития, но отличающие ее революцию от всех предыдущих западноевропейских стран и вносящие некоторые частичные новшества при переходе к странам восточным». (там же, стр. 118).

«Своеобразие», сближающее Россию со странами Востока, Ленин видел как раз в том, что молодому пролетариату пришлось на ранней зорьке взять в руки метлу, чтобы расчистить себе самому путь к социализму от крепостнического варварства и всякого хлама.

(...)

Дело, разумеется, ни в каком случае не идет о том, чтобы призвать теперь кит(айскую) компартию к немедленному восстанию для захвата власти. Темп целиком зависит от обстоятельств. Последствий поражения одним пересмотром тактики устранить нельзя. Сейчас революция идет на снижение. Полуприкрываемые резолюцией ИККИ, разглагольствования насчет того, что революция у нового подъема, так как в Китае неисчислимые казни и жестокий торгово-промышленный кризис, представляют преступное легкомыслие, и только. После трех величайших поражений хозяйственный кризис не возбуждает, а, наоборот, угнетает обескровленный и без того пролетариат, а казни разрушают политически ослабленную партию. Мы вошли в Китае в период отлива, следовательно теоретического углубления и критического самовоспитания партии, создания и укрепления сплоченных опорных баз во всех областях рабочего движения, создания ячеек в деревне, руководства и объединения частичных, сперва оборонительных, а затем и наступательных боев рабочих и деревенской бедноты.

С чего начнется новый массовый прилив? Какие обстоятельства дадут пролетарскому авангарду, во главе многомиллионных масс, необходимый революционный разгон? Этого предсказать нельзя. Окажется ли для этого достаточно одних внутренних процессов, или на помощь придет толчок извне, покажет будущее. (В 1948 году)

Есть достаточно основания предполагать, что разгром китайской революции, непосредственно обусловленный ложным руководством, даст возможность китайской и иностранной буржуазии, в той или другой степени преодолеть нынешний ужасающий экономический кризис в стране, разумеется, на плечах и костях рабочих и крестьян. Эта «стабилизационная» полоса опять соберет и сплотит рабочих, вернет им классовую самоуверенность, чтобы затем еще резче столкнуть их с врагами уже на более высокой исторической ступени. Только при условии новой наступательной волны пролетарского движения можно будет серьезно говорить о перспективе аграрной революции.

(...)

Если мы войдем в новый подъем, который будет развиваться несравненно более быстрым темпом, чем предшествующие, с пережившей себя (бухаринско-сталинской) схемой «демократической диктатуры», то можно не сомневаться в том, что третья революция будет погублена, как погублена была вторая." (Продолжение следует)

.

ТРОЦКИЙ: КРИТИКА СТАЛИНИСТСКОЙ ПРОГРАММЫ КОМИНТЕРНА - 11

(Сокращенный конспект последней части работы Л.Д. Троцкого "Критика программы Коммунистического Интернационала". Полный текст здесь: https://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928-kritika-03.html . Эта часть посвящена анализу поражения в 1927 году социалистической революции в Китае вследствие шатаний политики КПК в отношении Гоминьдана - партии китайских буржуазных националистов. Эти шатания, как ниже подробно описывает Троцкий, были результатом бездарного, волюнтаристского и потому дезорганизующего помыкания КПК со стороны сталинского Коминтерна и его агентов в Китае,что привело к жуткой резне тысяч китайских коммунистов солдатнёй правого (фашистоидного) гоминьдановца Чан Кайши. Те, кого интересует западная версия этих событий, могут прочесть её на английском здесь: https://alphahistory.com/chineserevolution/shanghai-massacre/ .

Актуальность этой истории, по моему мнению, состоит в том, что нынешний путиноидный режим в России с самого начала (с захвата власти фашистом ельциным в результате кровавого путча - государственного переворота осенью 1993 года) был и по сей день остаётся антинародной диктатурой прозападной компрадорской буржуазии (олигархов-приватизаторов и сросшегося с ними чиновничества), то есть российской разновидностью Гоминьдана - буржуазного режима, жалкие остатки которого доживают свой век на острове Тайвань под защитой империализма США. Поэтому всем должна быть ясна смехотворность любых сталинистских надежд на "улучшение" режима Иудушки КаПутина в направлении патриотизма и социальной справедливости. При этом особенно подлую роль уже тридцать лет играет грязный политический бордель циничного демагога деда Зю - оппортунистская лавочка КПРФ.

О необходимости возрождения Коминтерна, прежде всего в связи с международным проектом КНР "Один пояс - один путь" - в следующий раз. Мои пояснения в тексте - (курсивом в скобках). behaviorist-socialist

*  *  *

Л.Д. Троцкий:

"Критика программы Коммунистического Интернационала

Глава III. Итоги и перспективы китайской революции, ее уроки для стран Востока и всего Коминтерна.

На анализе опыта, ошибок и тенденций революции 1905 года сложились окончательно большевизм и меньшевизм и левое крыло германской и международной социал-демократии. Анализ опыта китайской революции имеет сейчас не меньшее значения для международного пролетариата.

Этот анализ, однако, даже не начат: он запрещен. Официальная литература занимается спешной пригонкой фактов под резолюции ИККИ (Исполнительного комитета Коминтерна), несостоятельность которых обнаружена до конца. Проект программы срезает по возможности острые углы китайской проблемы, но в основном закрепляет гибельную линию ИККИ в китайском вопросе. Анализ величайшего исторического процесса подменяется литературной защитой обанкротившихся схем.

1. О природе колониальной буржуазии.

Проект программы гласит:

«Временные соглашения (с национальной буржуазией колониальных стран) допустимы лишь постольку, поскольку она не препятствует революционной организации рабочих и крестьян и ведет действительную борьбу против империализма».

Эта формулировка, хоть и вклеенная преднамеренно в придаточное предложение, является одним из центральных положений проекта, по крайней мере, для стран Востока. Главное предложение говорит, разумеется, об «освобождении (рабочих и крестьян из-под влияния национальной буржуазии». Но мы судим не грамматически, а политически, притом на основании опыта, и потому говорим: главное предложение тут лишь придаточное, а придаточное и есть самое главное. Взятая же в целом формула есть классическая меньшевистская петля для пролетариев Востока.

О каких таких «временных соглашениях» тут говорится? В политике, как и в природе, все «временно». Может быть здесь речь идет о чисто-практических соглашениях от случая к случаю? От таких строго-ограниченных и строго-деловых соглашений, служащих каждый раз вполне определенной цели, мы не можем, разумеется, зарекаться. Например, когда дело идет о согласовании с гоминьдановским студенчеством анти-империалистской демонстрации или о помощи стачечникам на иностранной концессии со стороны китайского купечества и пр. Подобные случаи отнюдь не исключены и в будущем, даже в Китае. Но тогда при чем же здесь общие политические условия: «поскольку она (буржуазия) не препятствует революционной организации рабочих и крестьян и ведет действительную (!) борьбу против империализма». Единственное «условие» всякого отдельного, практического, делового, приуроченного к данному случаю соглашения с буржуазией состоит в том, чтобы ни прямо, ни косвенно, ни на день, ни на час, не смешивать ни организаций, ни знамен, отличать красное от синего, и ни в малейшей степени не верить тому, будто буржуазия способна или готова вести действительную борьбу с империализмом и не препятствовать рабочим и крестьянам. Для деловых и практических соглашений нам такое условие совершенно не нужно. Наоборот, оно могло бы только приносить вред, сбивая общую линию нашей борьбы против капитала, которая не прекращается и на короткий срок «соглашения».

(...)

Своими нелепыми условиями, заранее прикрашивающими буржуазию, проект программы совершенно ясно и отчетливо говорит (несмотря на дипломатически-придаточный характер предложения), что дело идет именно о длительных политических блоках, а не об единовременных, однократных соглашениях по практическим выводам и для строго деловых целей. Но что означают в этом последнем случае требования, чтобы буржуазия «действительно» боролась и «не препятствовала»? Предъявляем ли мы эти условия самой буржуазии и требуем от нее публичного обязательства? Сколько угодно! Она даже пошлет своих делегатов в Москву, вступит в Крестинтерн, примкнет в качестве «сочувствующей» к Коминтерну, заглянет в Профинтерн, словом, пообещает все, что даст ей возможность — при нашей помощи — лучше, легче, полнее обмануть своих рабочих и крестьян, замазав им глаза… до первой шанхайской оказии. (Массовой резни коммунистов гоминьдановцами, причём не только в Шанхае, но и во многих других промышленных городах):

(...)

Не может быть ни малейшего сомнения: в тексте речь идет именно о длительных политических блоках. Практические соглашения от случая к случаю незачем было бы и включать в программу, для них достаточно деловой тактической резолюции «по текущему моменту». Дело идет об оправдании и программном закреплении вчерашнего курса на Гоминьдан, погубившего вторую китайскую революцию, и способного погубить не одну еще.

По мысли Бухарина, действительного автора проекта, ставка ставится именно на общую оценку колониальной буржуазии, способность которой бороться и не препятствовать должна быть доказана не ее собственной божбою, а строго «социологической», то есть 1001-й схоластической схемкой, для этого оппортунистического дела приуроченной.

Чтобы яснее показать это, приведем тут же бухаринскую оценку колониальной буржуазии. Сославшись на «антиимпериалистическое содержание» колониальных революций, и на Ленина (совершенно невпопад) Бухарин заявляет:

«Либеральная буржуазия в Китае в течение ряда лет, а не месяцев, играла объективно революционную роль, а потом исчерпала себя. Это была вовсе не политическая «однодневка» типа русской либеральной революции 1905 года».

Тут все ошибочно — с начала до конца.

Ленин действительно учил, что нужно строго различать между угнетенной буржуазной нацией и угнетающей. Отсюда вытекают исключительной важности выводы, например, по отношению к войне между империалистической страной и колониальной. Для пацифиста эта война равна всякой другой, для коммуниста война колониальной нации против империалистской есть буржуазно-революционная война. Ленин, поднимал, таким образом, национально-освободительные движения, колониальные восстания и войны угнетенных наций до степени буржуазно-демократических революций, в частности до русского 1905 года. Но Ленин вовсе не ставил, как это делает теперь повернувший на 180° Бухарин, национально-освободительные войны над буржуазно-демократическими революциями.

(...)

Изображать дело так, будто из факта колониального гнета непременно вытекает революционный характер национальной буржуазии, значит перелицовывать основную ошибку меньшевизма, который считал, что революционная природа русской буржуазии должна непременно вытекать из самодержавно-крепостнического гнета.

(...)

Демократическая или национально-освободительная революция может обещать буржуазии углубление и расширение возможностей эксплуатации. Самостоятельное выступление пролетариата на революционной арене угрожает отнять у нее возможность эксплуатации целиком.

Присмотримся к фактам.

Нынешние вдохновители Коминтерна неустанно повторяли, что Чан-Кай-Ши (Jiang Jieshi, гоминьдановский диктатор) вел войну «с империализмом», тогда как Керенский шел рука об руку с империалистами. Вывод: против Керенского надо было вести непримиримую борьбу, Чан-Кай-Ши надо было поддерживать.

Связь керенщины с империализмом неоспорима. Можно отойти еще назад и указать на то, что русская буржуазия «низлагала» Николая Второго с благословления британского и французского империализма. Не только Милюков—Керенский поддерживали войну Ллойд-Джорджа—Пуанкаре, но Ллойд-Джордж с Пуанкаре поддерживали революцию Милюкова—Керенского, сперва против царя, затем против рабочих и крестьян. Это совершенно бесспорно.

Но как обстояло дело на этот счет в Китае? «Февральская» революция произошла в Китае в 1911 году. Эта революция была большим и прогрессивным событием, хотя совершилась она при самом непосредственном участии империалистов. Сун-Ят-Сен в своих воспоминаниях рассказывает, как его организация (Гоминьдан) во всей своей работе опиралась на «помощь» империалистических государств: то Японии, то Франции, то Америки. Если Керенский в 1917 году продолжал участвовать в империалистской войне, то ведь и китайская буржуазия, «национальная», революционная и проч. поддержала вмешательство Вильсона в войну, в надежде, что Антанта поможет освобождению Китая. Сун-Ят-Сен в 1918 году обращался к правительствам Антанты со своими проектами экономического подъема и политического освобождения Китая. Нет никакого основания утверждать, будто китайская буржуазия в борьбе с манчжурской династией проявила более революционные качества, чем русская буржуазия в борьбе с царизмом; или будто существует принципиальное различие в отношении к империализму со стороны Чан-Кай-Ши и со стороны Керенского.

Но Чан-Кай-Ши, утверждает ИККИ, вел все же войну против империализма. Изображать дело так, значит грубо подкрашивать действительность. Чан-Кай-Ши вел войну против китайских милитаристов, агентов одного из империалистических государств. Это совсем не то же самое, что вести войну против империализма. Даже Тан-Пин-Сян это понимал. В своем докладе седьмому пленуму ИККИ (в конце 1926 г.) Тан-Пин-Сян следующими словами характеризовал политику гоминьдановского центра, возглавлявшегося Чан-Кай-Ши:

«В области международной политики он занимает, в полном смысле слова, пассивную позицию… Он склонен бороться только с английским империализмом, что же касается японских империалистов, то при определенных условиях он готов пойти с ними на компромисс» (Стен. отчет, т. 1, стр. 406).

Отношение Гоминьдана к империализму было с самого начала не революционным, а насквозь соглашательским: он стремился разбить и оттеснить агентов определенных империалистских держав, чтобы вступить в сделку с теми же, или другими империалистскими державами на более льготных для китайской буржуазии условиях. И только.

Но дело в том, что вся эта постановка вопроса неправильна. Измерять надо не отношение каждой национальной буржуазии к империализму «вообще», а отношение ее к очередным революционно-историческим задачам своей нации. Русская буржуазия была буржуазией империалистского угнетательского государства. Китайская буржуазия есть буржуазия угнетенной, колониальной страны. Низвержение крепостнического царизма было прогрессивной задачей в старой России. Низвержение империалистского гнета является прогрессивной исторической задачей в Китае. Но поведение китайской (компрадорской) буржуазии по отношению к империализму, пролетариату и крестьянству не только не революционнее отношения русской буржуазии к царизму и революционным классам России, но, пожалуй, еще подлее и реакционнее. Вот так только и можно ставить вопрос.

Китайская буржуазия достаточно реалистична и достаточно близко знает в лицо мировой империализм, чтобы понимать, что действительно серьезная борьба с ним требует такого подъема революционных масс, который, в первую голову, будет угрожать ей самой. Если борьба с манчжурской династией была задачей меньшего исторического масштаба, чем низвержение царизма, то борьба с мировым империализмом есть задача большего масштаба. И если мы с первых наших шагов учили рабочих России не верить готовности либерализма и способности мелкобуржуазной демократии низвергнуть царизм и уничтожить крепостничество, то никак не в меньшей степени мы это чувство недоверия должны были с самого начала прививать китайским рабочим. Новая, совершенно ложная теория Сталина—Бухарина об «имманентной» революционности колониальной буржуазии, по существу, перевод меньшевизма на язык китайской политики, служит только для того, чтобы из угнетенного положения Китая сделать внутреннюю политическую премию для китайской буржуазии и бросить на ее чашу дополнительную гирю против чаши трижды угнетенного китайского пролетариата.

Но ведь северный поход Чан-Кай-Ши (против мафиозных банд сепаратистов), говорят нам авторы проекта программы, Сталин и Бухарин, вызвал могущественный подъем в рабочих и крестьянских массах. Это бесспорно. Но разве тот факт, что Гучков с Шульгиным привезли в Петроград отречение Николая II, не сыграл революционной роли, не пробудил наиболее забитые, усталые и робкие слои народа? Разве тот факт, что вчерашний трудовик Керенский стал председателем Совета министров и главнокомандующим не пробуждал солдатскую массу, не толкал ее на митинги, не поднимал на ноги деревню против помещика? Можно поставить вопрос и шире: разве вся работа капитализма не пробуждала массы, не вырывала их, по выражению Коммунистического Манифеста из идиотизма деревенской жизни, не двигала пролетарские батальоны на борьбу? Но разве же историческая оценка объективной роли капитализма в целом, или тех или других действий буржуазии, в частности, заменяет собою наше активное, классовое, революционное отношение к капитализму или к действиям буржуазии? На такого рода недиалектическом, консервативном, хвостистском «объективизме» всегда основывалась оппортунистическая политика. Марксизм же учил неизменно, что революционные результаты тех или других действий, к которым буржуазия вынуждается своим положением, будут тем полнее, решительнее, несомненнее, прочнее, чем более независим по отношению к буржуазии пролетарский авангард, чем меньше он склонен класть ей палец в рот, прикрашивать ее, переоценивать ее революционность или готовность к «единому фронту» и к борьбе с империализмом.

Ни теоретически, ни исторически, ни политически сталинская и бухаринская оценка колониальной буржуазии не выдерживает никакой критики. Между тем, именно эту оценку пытается, как мы видели, закрепить проект программы.

• • •

Одна не вскрытая и не осужденная ошибка всегда влечет за собой другую или подготовляет ее.

Если вчера китайская буржуазия зачислялась в единый революционный фронт, то сегодня она объявлена «окончательно перешедшей в лагерь контр-революции». Нетрудно обнаружить, насколько неосновательны эти переводы и зачисления, производимые в чисто-административном порядке, без сколько-нибудь серьезного марксистского анализа.

Совершенно очевидно, что буржуазия, примыкая к лагерю революции, делает это не случайно, не по легкомыслию, а под давлением своих классовых интересов. Из страха перед массами буржуазия затем отходит от революции или открыто обнаруживает свою затаенную вражду к революции. Но окончательно перейти в лагерь контр-революции, то есть освободиться от необходимости снова «поддерживать» революцию, или, по крайней мере, заигрывать с нею, буржуазия может только в том случае, если революционным или иным, например, бисмарковским путем удовлетворены ее основные классовые потребности. Напомним историю 1848—1871 гг. Напомним, что русская буржуазия получила возможность столь откровенно повернуть спину революции 1905 года только потому, что получила от нее Государственную Думу, то есть путь непосредственного воздействия на бюрократию и путь сделок с нею. И тем не менее, когда война 1914—1917 гг. обнаружила неспособность «обновленного» режима обеспечивать основные интересы буржуазии, последняя опять повернулась в сторону революции, и повернулась круче, чем в 1905 году.

Можно ли сказать, что революция 1925—1927 годов в Китае дала хотя бы частичное удовлетворение основным интересам китайского капитализма? Нет, Китай ныне так же далек от действительного национального единства и от таможенной самостоятельности, как и до 1925 года. Между тем, создание единого внутреннего рынка и его ограждение от более дешевых чужих товаров — это для китайской буржуазии почти вопрос жизни и смерти, второй по значению после вопроса об удержании основ своего классового господства над пролетариатом и деревенской беднотой. Но и для японской и английской буржуазии — удержание Китая на положении колонии является не менее важным вопросам, чем для китайской буржуазии — экономическая самостоятельность. Вот почему в политике китайской буржуазии будет еще немало зигзагов влево. Для любителей единого национального фронта искушений еще хватит впереди. Сказать сегодня китайским коммунистам: ваш блок с буржуазией с 1924 года до конца 1927 года был правилен, но теперь он не годится, потому, что буржуазия окончательно перешла в лагерь контр-революции, значит снова разоружать китайских коммунистов перед будущими объективными поворотами обстановки и неизбежными зигзагами китайской буржуазии влево. Уже нынешняя война Чан-Кай-Ши против севера (мафиозно-милитаристских князьков) совершенно опрокидывает механическую схему авторов проекта программы.

• • •

Но, пожалуй, ярче, убедительнее и неоспоримее всего выступит перед нами принципиальная ошибка официальной постановки вопроса, если мы вспомним тот, совсем еще свежий и притом немаловажный факт, что царская Россия была комбинацией из угнетающей и угнетаемых наций, то есть из великороссов и «инородцев», из коих многие находились целиком на колониальном или полуколониальном положении. Ленин не только требовал величайшего внимания к национальному вопросу народов царской России, но и провозгласил — против Бухарина и других — элементарной обязанностью пролетариата господствующей нации поддерживать борьбу угнетенных наций за их самоопределение, вплоть до отделения. Не делала ли партия отсюда тот вывод, что буржуазия угнетенных царизмом национальностей — поляков, украинцев, татар, евреев, армян и прочих — прогрессивнее, радикальнее, революционнее русской? Исторический опыт свидетельствует, что польская буржуазия, несмотря на сочетание самодержавного гнета с национальным, была реакционнее русской буржуазии и в Государственных Думах тяготела не к кадетам, а к октябристам. То же относительно татарской буржуазии. Совершенно беспримерное еврейское бесправие не мешало еврейской буржуазии быть еще трусливее, реакционнее и подлее русской. Или, может быть, эстонская буржуазия, латышская, грузинская или армянская были революционнее великорусской? Как же можно забывать такие исторические уроки?

Или, может быть, теперь, задним числом признать, что большевизм ошибался, когда, в противовес Бунду, дашнакам, пепеэсовцам, грузинским и иным меньшевикам, призывал рабочих всех угнетенных наций, всех колониальных народов царской России, еще на заре буржуазно-демократической революции выделяться в самостоятельную классовую организацию, рвать беспощадно всякую организационную связь не только с либерально-буржуазными, но и революционно-мелкобуржуазными партиями, отвоевывать в борьбе с ними рабочий класс, и через рабочих бороться с ними же за влияние на крестьянство? Не учинили ли мы тут «троцкистской» ошибки и не перескакивали ли мы по отношению к этим угнетенным, в том числе и крайне отсталым нациям, через гоминьдановскую фазу развития? Как легко в самом деле построить теорию, что ППС, Дашнакцутюн, Бунд и пр. были «своеобразными» формами необходимого сотрудничества разных классов в борьбе против самодержавия и национального гнета. Разве же можно забывать такие исторические уроки?

Для марксиста ясно было и до китайских событий последних трех лет, — теперь же должно стать ясно и для слепца, — что иностранный империализм, как непосредственный фактор внутренней жизни Китая, делает китайских Милюковых и китайских Керенских в последнем счете еще подлее, чем их русские прототипы. Недаром уже первый Манифест нашей партии провозгласил, что чем дальше на Восток, тем ничтожнее и подлее становится буржуазия, тем большие задачи ложатся на плечи пролетариата. Этот исторический «закон» распространяется полностью и на Китай.

«Наша революция буржуазная, — поэтому рабочие должны поддерживать буржуазию, — говорят никуда не годные политики из лагеря ликвидаторов.

«Наша революция буржуазная, — говорим мы, марксисты, — поэтому мы, рабочие, должны раскрывать глаза народу на обман буржуазных политиканов, учить его не верит словам, полагаться только на свои силы, на свою организацию, на свое объединение, на свое вооружение» (В.И. Ленин, т. XIV, ч. 1, стр. 11).

Этот ленинский тезис обязателен для всего Востока и должен во что бы то ни стало найти свое место в программе Коминтерна." (Продолжение следует)

.