"ЛОЖНОЕ СОЗНАНИЕ" - ЭТО ТЕПЕРЬ ВИРТУАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Марксисты (в частности, Грамши) пытаются объяснить классовую гегемонию буржуазии тем, что она "подменяет у трудящихся классовое сознание ложным сознанием", внушением мнимой бесклассовости буржуазного антиобщества. Поэтому марксисты издавна обсуждают эту тему и даже притянули к ней за уши ошибочную гипотезу И.П. Павлова о существовании "условных рефлексов", которыми Павлов пытался объяснить приспособляемость поведения человека и животных. Эта приспособляемость реально, как доказано экспериментами отца радикального бихевиоризма - проф. Б.Ф. Скиннера, является выработкой новых оперантов. Для выживания организмов необходимо вовсе не тупое "рефлекторное реагирование на раздражители", а выработка адекватных оперантов - результатов селекции актов поведения в конкретных ситуациях получением положительного подкрепления (вознаграждения, поощрения и т.п.) или избеганием отрицательного подкрепления (наказания, боли и т.п.).

В конце 19 и начале 20 века уже было хорошо известно действие внушения (т.е. речевых, а не материальных стимулов) на людей, а также на домашних животных, особенно - собак. В то время научные исследования находились под сильнейшим влиянием идеалистической философии, особенно - гегельянства. Соответственно, марксисты (особенно Ленин в "Материализме и эмпириокритицизме"), пытаясь "материалистически" истолковать феномен внушения, утверждали (вслед за Павловым), что внушение действует на "сознание", а это "сознание" якобы является "продуктом мозга", а мозг является "органом сознания". По Павлову, поведение управляется "мышлением" - процессом, якобы связывающим "безусловные рефлексы" с "сигналами" окружающей действительности. Такие связи якобы и являются этими самыми "условными рефлексами". Далее, Павлов предположил, что существуют две различные "сигнальные системы": первая - связывающая с "условными рефлексами" материальные стимулы и вторая (якобы свойственная лишь человеку) - связывающая с ними речевые стимулы.

Всё это досужее мудрствование возникло только потому, что тогда существовал лишь один способ манипулятивного воздействия на поведение - речевое внушение (устное или письменное). Но в целях борьбы за сохранение своего классового господства буржуазия в 20-м веке создавала новые, всё более эффективные инструменты манипуляции поведения людей: сперва кино, потом телевидение и, наконец, "айфон-смартфоны", "виртуальную реальность" и "искусственный интеллект". Это - бесспорное доказательство того, что манипуляция поведения  внушением - вовсе не воздействие на некую "вторую сигнальную систему", а сперва примитивная, но затем всё более изощренная подмена окружающей действительности с объективно существующими в ней закономерностями, позволяющими выработку адекватного оперантного (т.е. якобы "целенаправленного") поведения, искусственно созданной медиальной фальшивой "реальностью", вырабатывающей у её жертв неадекватное поведение, в ущерб их интересам, здоровью и даже жизни:

Эта трагическая, но не осознаваемая жертвами подмена реальности миражами стала не только массовой, но и доминирующей в буржуйском антиобществе. Для этого процитирую целиком с двумя картинками (вторая с добавленным мною текстом красным шрифтом) заметку самозваного "полковника кассада" https://colonelcassad.livejournal.com/10579378.html . Он своим примитивным сталинистско-путиноидным умишком явно не способен понять весь ужас описываемого им "прогресса":

"Отношение к видеоиграм в США и в России

Компьютерные игры в США.

1. 212 300 000 человек в возрасте от 5 до 90 лет играет в компьютерные игры не менее 1 часа в неделю
2. Геймерами в США является 67% населения.За прошедший год цифра выросла на 3%.
3. В компьютерные игры играет более 80% детей, подростков и молодых людей от 5 до 29 лет.
4. В игры также играет 71% миллениалов, среди поколения X - 56%, среди бэби-бумеров - 50%. И даже среди тех, кому за 80 в компьютерные игры играют 32%.
5. 85% американцев положительно относятся к компьютерным играм, Основные называеые плюсы - радость, стимуляция ума, снятие стресса, способ социализации, средств объединения людей.
6. 89% опрошенных считают, что компьютерные игры помогают улучшить результаты в реальных видах спорта.
7. 63% считают, что видеоигры дают им больше, чем книги, музыка или стриминговые сервисы.
8. 80% опрошенных играют на смартфонах.

У нас в начале года был схожий опрос. Для сравнения.

Компьютерные игры в России.

В видеоигры играет от 106 000 000 до 110 000 000 жителей России старше 7 лет или 81% населения России.
2. За прошедший год количество играющих выросло более чем на 15 млн. В 2025 году данные показывали 88 000 000 человек.
3. 34% взрослого населения (старше 18 лет) России играют в видеоигры каждый день.
4. От 60 до 80% играет на смартфонах или планшетах.
5. 62% жителей России положительно оценивают роль видеоигр.
6. Основные называемые плюсы - снятие стресса, получение новых полезных навыков, воспитывают целеустремленность и соревновательный дух,
7. В среднем на видеоигры взрослый гражданин РФ тратит около 13 часов в неделю. (Конец цитирования)

Ах да, понимаю. Часами напролёт нажимать на клавишу, кнопку или экран смартфона - это, конечно, полезный навык... но только для крыс в ящике Скиннера:

Согласен, любая игра - это прежде всего развлечение и удовольствие - как от процесса игры, так и от выигрыша или подтверждения её результатом умелости и удачливости игрока. Лучше всего - спортивные игры, особенно на свежем воздухе: они физически развивают и являются формой дружеского соперничества. И даже игры в шахматы, домино, карты и т.п. хотя бы дают удовольствие от общения с партнерами по игре. Но компьютерные "игры" - это ущербное времяпрепровождение в одиночестве, от которого человек дичает и становится психом. Игровое "общение" с электроникой противоестественно, оно сродни онанизму.

Я уверен, что приведённые выше данные о нынешней пандемии смартфон-айфонного "геймерства" сильно занижены. Например, в Берлине, оглянувшись вокруг в автобусе или вагоне метро, трамвая или электрички, я часто вижу, что я - единственный, кто не пялится, как идиот, в экран смартфона. Мне искренне жалко смартфонных "геймеров". Это - несчастные одинокие лузеры, и айфон-смартфон - это единственное утешение их серого, бессмысленного существования.

Ясно и ежу, что только постоянное массовое пользование неотступно невротизующими и оболванивающими "айфон-смартфонами" - этим воистину сатанинским наваждением - не только сделало возможными успех таких массовых и даже глобальных кампаний губительной для жертв манипуляции поведения, как:
- "зеленые" страшилки о мнимом "глобальном потеплении - климатической катастрофе", якобы вызванном антропогенным выбросом СО2 в атмосферу,
- преступное запугивание мнимой "пандемией ковид" с принуждением к массовому или даже поголовному вкалыванию губительных для здоровья и даже жизни "вакцин",
- пропаганда "гендерного" извращенчества, сокращающего численность человечества, и вегетарианства, ослабляющего здоровье,
- а также нынешняя милитаристская пропаганда Запада - обеление геноцида коренного населения Палестины сионистскими оккупантами, разжигание войны на Украине против России и "оправдание" агрессии США и Израиля против героического народа Ирана,
- но и в целом превращение большой части человечества в аполитичный пассивный двуногий скот.

Каков выход из этого жуткого исторического тупика, сделавшего человечество беззащитной жертвой господствующего класса буржуазии - закулисы мультимиллиардеров-глобалистов? Он прост и эффективен: выбросьте свой "айфон-смартфон" с его дигитальными миражами к чёртовой матери и смотрите только на окружающую вас действительность. Иначе - добро пожаловать в буржуйский "матрикс"!

.

СКИННЕР: РАЗМЫШЛЕНИЯ О БИХЕВИОРИЗМЕ И ОБЩЕСТВЕ 9-2

Скиннер в лабораторной голубятне

Подчеркнуты выделенные автором места. Мои пояснения в тексте - (в скобках курсивом)

*  *  *

Б.Ф. Скиннер:

"Отсутствие идентифицируемого конкретного стимула, (вызывающего) оперантное поведение, создает практическую проблему: нам приходится ждать, пока не произойдет акт поведения, лишь после чего мы можем его подкрепить. Таким образом, мы начинаем (управление поведением) с гораздо меньшими (возможностями) управления, чем (было бы, если бы) обусловливание было респондентным (рефлекторным). Более того, существует множество сложных актов поведения, которые безусловно было бы напрасно ждать, так как они никогда не возникают спонтанно. В человеческом поведении существует множество способов "инициировать" (например, словами) оперантную реакцию (то есть, вызвать ее впервые, чтобы дать подкрепление), и один из них доступен также и у низших организмов: сложное поведение может быть "сформировано" посредством серии последовательных приближений. Например, чтобы подкрепить нажатие рычага с большой силой, невозможно просто ждать очень сильное действие, но мы можем дифференцированно подкреплять более сильное из происходящих действий, в результате чего средняя сила увеличивается.

Я использовал похожее программирование факторов подкрепления для формирования сложного поведения в опытной демонстрации (описанной в книге "Behavior of Organisms - Поведение организмов"), в которой крыса тянула за цепь, чтобы достать шарик, подбирала шарик, переносила его через клетку и бросала в трубку. Итоговый акт поведения был сформирован из последовательности небольших изменений в аппарате. Позже мои коллеги и я обнаружили, что мы могли бы избежать трудоемкого процесса изменения аппарата, создавая запрограммированные факторы, одновременно давая подкрепление прямо вручную.

Вскоре я опробовал эту процедуру на человеке - нашей девятимесячной дочери. Однажды вечером я держал ее на коленях, когда включил настольную лампу рядом с креслом. Она взглянула вверх и улыбнулась, и я решил посмотреть, смогу ли использовать свет в качестве подкрепления акта поведения. Я дождался легкого движения ее левой руки и на короткое время включил свет. Почти сразу же она снова подняла руку, и я снова дал подкрепление (включив свет). Я начал выжидать более широких движений, и через некоторое время она подняла руку широким размахом, "чтобы включить свет". В то время я писал книгу "Walden Two - Уолден Два", и её часто упоминают как эссе по инженерии поведения, но я думаю, что в ней нет примеров явного использования преднамеренного подкрепления.

Община ("Уолдена Два") функционирует благодаря положительному подкреплению, но его факторы находятся в природной и социальной окружающей среде. Они были тщательно сконструированы, но постоянного вмешательства со стороны дающих подкрепление нет. Единственные преднамеренно созданные факторы - по Павлову: детей "десенсибилизируют" ("закаливают") по отношению к неудачам и другим отрицательным эмоциям, подвергая их ситуациям с тщательно отмеренной интенсивностью (неприятных воздействий).

Я начал анализировать факторы подкрепления, которые можно найти в существующих культурах, в курсе для бакалавров в Гарварде весной 1949 года. Книга "Science and Human Behavior - Наука и поведение человека" (1953) была написана как лекции для этого курса, и в нем я рассматривал практическую деятельность в таких областях, как правительство, религия, экономика, образование, психотерапия, самообладание и социальное поведение, и все это - с точки зрения оперантного поведения.

Вскоре последовали практические демонстрации этого. Аспирант из Индианы Пол Фуллер давал подкрепление поднятия руки двадцатилетнему человеческому организму, который никогда ранее "не проявлял никаких признаков интеллекта", и в 1953 году я создал небольшую лабораторию для изучения оперантного поведения на нескольких умственно отсталых пациентах в психиатрической больнице. Я передал этот проект Огдену Р. Линдсли (Ogden R. Lindsley), и он обнаружил, что (поведением) психопатов можно управлять при помощи факторов подкрепления, если эти факторы четко определены и тщательно запрограммированы. Айллон (Ayllon), Азрин (Azrin) и многие другие впоследствии использовали оперантное обусловливание как для терапии, так и для управления поведением с целью улучшения жизни психопатов и умственно отсталых людей.

Обучающая машина

Весной 1954 года в Питтсбургском университете я выступил с докладом под названием "The Science of Learning and the Art of Teaching - Наука научения и искусство преподавания" и продемонстрировал машину, разработанную для обучения арифметике с использованием обучающей программы. Год или два спустя я спроектировал обучающие машины, которые использовались в моем курсе для бакалавров в Гарварде, и мы с коллегой Джеймсом Г. Холландом (James G. Holland) написали программированные материалы, в конечном итоге опубликованные как книга "The Analysis of Behavior - Анализ поведения" (1961). Последующая история программированного обучения и, в более широком масштабе, того, что стали называть прикладным анализом поведения или модификацией поведения, слишком хорошо известна, чтобы её здесь снова излагать.*

Тем временем экспериментальный анализ оперантного поведения быстро разрастался, и было создано много новых лабораторий. Чарльз Б. Ферстер (Charles B. Ferster) и я были очень довольны плодотворным пятилетним сотрудничеством. Многие из наших экспериментов были разработаны для того, чтобы выяснить, можно ли объяснить результаты, характерные для схем подкрепления, условиями, преобладающими в момент подкрепления, включая недавнюю предысторию актов поведения, но административные обстоятельства вынудили прекратить наше сотрудничество прежде, чем мы пришли к обоснованной формулировке, и мы завершили его публикацией своего рода атласа, показывающего характерные результаты при широком диапазоне схем подкрепления "Schedules of Reinforcement - Схемы подкрепления" (1957). Последующее развитие в этой области можно проследить в "Журнале экспериментального анализа поведения - Journal of the Experimental Analysis of Behavior", который был основан в 1958 году.

Ряд специальных тем пронизывают всю эту историю, и на некоторых из них надо остановиться.

Речевое поведение. Я начал исследовать эту тему в середине тридцатых годов. Большая часть рукописи была написана благодаря стипендии Гуггенхайма в 1944-45 годах, из которой были взяты лекции Уильяма Джеймса в Гарварде в 1947 году. Академический отпуск весной 1955 года позволил мне закончить бóльшую часть книги, которая вышла в свет в 1957 году с названием "Verbal Behavior - Речевое поведение". Я считаю, что она окажется моей самой важной работой. Она не было понята лингвистами и психолингвистами, отчасти потому, что это требует технического понимания оперантного анализа, и отчасти потому, что для лингвистов и психолингвистов в первую очередь важен слушатель - то, что слова означают для тех, кто их слышит, и то, какие предложения считаются грамматически правильными и какие - неправильными. Сама концепция общения подчеркивает передачу слушателю - будь то идеи, значения или информации. Однако, насколько я понимаю, мало что в поведении слушателя заслуживает того, чтобы его можно было назвать речевым.

В книге "Речевое поведение" речевые операнты классифицируются по отношению к факторам подкрепления, существующим в языковой общности. Эта классификация является альтернативой "настроениям" грамматика и "намерениям" когнитивного психолога.

Когда эти речевые операнты объединены множественной причинной обусловленностью, то эффект может быть созидательным, если он содействует, скажем, стилю и остроумию, но разрушительным, если он вызывает искажения и фрагментацию. Говорящие манипулируют своим собственным речевым поведением, чтобы управлять или определять реакцию слушателей, причем грамматика и синтаксис являются "аутоклитическими" приемами такого рода, как и многие другие приемы в продолжающемся повествовании. Так возникает технология речевого самоконтроля, которая полезна как для "обнаружения того, что нужно сказать", так и для ограничения диапазона управляющих переменных - выделением, например, видов переменных (характерных для логики и науки), которые с наибольшей вероятностью приведут к эффективному практическому действию, или видов, которые оказались более действенными в поэзии и художественной литературе.**

Нервная система. Моя диссертация была своего рода декларацией независимости от нервной системы, и я повторно занял эту позицию в книге "Поведение организмов". Я не думаю, что она направлена против физиологии. Различные физиологические состояния и процессы влияют на действия, выполняемые над организмом, и на результат поведения.

Их можно изучать с помощью соответствующих методов, и нет никаких сомнений в их важности. Однако наука о поведении имеет свои собственные факты, и они слишком часто затуманиваются, когда их превращают в поспешные выводы о нервной системе. Скажу более того - как я сказал в "Поведении организмов", что ни один факт физиологии не говорит нам ничего о поведении, чего бы мы уже не знали, хотя нам много твердят об отношениях между этими двумя областями. Полезная связь обратная: анализ поведения определяет задачи физиолога. Оперантная теория и практика теперь заняли важное место в физиологической лаборатории.

Психофармакология. В Миннесоте мы с У. Т. Хероном (W. T. Heron) изучали влияние нескольких широко известных лекарств на оперантное поведение, а в начале пятидесятых годов доктор Питер Дьюс (Peter Dews) на кафедре фармакологии медицинского факультета Гарварда стал сотрудничать с моей лабораторией и коллегами. Примерно в то же время многие фармацевтические компании (производящие средства, действующие на) поведение, создали лаборатории оперантных (исследований), некоторые из которых внесли свой вклад в современный арсенал препаратов, изменяющих поведение. Оперантные методы сейчас широко используются в этой области, а также в изучении наркомании и связанных с ней медицинских проблем.

Этология. Этологи часто утверждают, что их работа игнорируется бихевиористами, но первые эксперименты Уотсона были этологическими, равно как и мои. Сам процесс оперантного обусловливания является частью генетического наследия организма, и я утверждал, что подкрепления эффективны не потому, что они уменьшают силу влечений (это - широко распространенная точка зрения), а потому, что восприимчивость к подкреплению имеет ценность для выживания (организма). Видоспецифичное поведение может мешать оперантному поведению, но верно также и обратное. В книге Science and Human Behavior - Наука и поведение человека" я указал на то, что факторы выживания при естественном отборе похожи на факторы подкрепления при оперантном обусловливании. И то, и другое включает отбор по последствиям - процесс, который, как я утверждаю в своей текущей работе, особенно актуален для вопроса о том, может ли человеческое поведение действительно учитывать будущее. Факторы филогенеза (видообразования), которые смогли сформировать и сохранять, скажем, подражательное поведение, похожи на факторы подкрепления, которые формируют сходное поведение у индивидуума, но репертуар одних не развивается из (репертуара) других. Эксперимент по импринтингу показал, как оперантный анализ может прояснить наблюдения в природе и исправить выводы, сделанные (например, Конрадом Лоренцем - Konrad Lorenz) из них: маленький утенок не наследует поведение следования за своей матерью или объектом-заменителем; он приобретает это поведение из-за врожденной восприимчивости к подкреплению от её близости.

Теория познания. Как уже сказано, я пришел к бихевиоризму из-за его связи с эпистемологией, и я не был им разочарован. Я, конечно, радикальный, а не методологический бихевиорист. Я не верю, что существует мир идей или субъективного опыта, который существует или его надо игнорировать. Человек осознаёт различные состояния и процессы в своем теле, но это - побочный результат его наследственной и личной истории. Этому не следует приписывать никакой творческой или побуждающей функции. Интроспекция неспособна вносить какой-либо существенный вклад в физиологию, потому что "у нас нет нервов, идущих в нужные места". Когнитивные психологи совершают ошибку, интернализуя внешние факторы, говоря о сохранении сенсорных контактов с окружающей средой в форме воспоминаний, которые извлекаются из неё и снова реагируют на неё в некий более поздний момент. Имеет смысл то, что человек знает мир, но не то, что он обладает знаниями; причина поведения - воздействия мира на сложную и тонкую историю наследственности и (контактов с окружающей) средой. Как я утверждал в последней главе книги "Verbal Behavior - Речевое поведение", мышление - это просто поведение, и его можно анализировать как таковое. В книге "About Behaviorism - О бихевиоризме" я попытался сделать всеобъемлющее заявление о позиции бихевиориста, как я ее понимал спустя сорок шесть лет после того, как впервые пришел в эту область.

Конструирование культуры. Книга "Walden Two" была ранним эссе о создании культуры. Это было художественное произведение, но я описал науку и технологию, на которой оно основано, в книге "Science and Human Behavior - Наука и поведение человека". Я осознал главную проблеме, когда Walden Two был объявлен угрозой свободе. Говорили, что главный герой книги манипулировал жизнями людей и непозволительно применял свою собственную систему ценностей. Я обсуждал этот вопрос в статье под названием "Freedom and the Control of Men - Свобода и управление людьми" в 1955 году и в дебатах с Карлом Роджерсом в 1956 году. Управление поведением стало особенно оспариваемым с появлением прикладного анализа поведения в 1960-х годах, и я вернулся к этому вопросу в книге "Beyond Freedom and Dignity - Превыше свободы и чести" в 1971 году. К сожалению, это название побудило многих людей поверить, что я - противник свободы и чести.

Я действительно утверждал, что люди не свободны и не несут ответственности за свои действия в научном смысле, но был заинтересован в выявлении и развитии условий, при которых они чувствуют себя имеющими свободу и честь. Я не имел ничего против исторической борьбы за освобождение людей от принудительного управления и от наказаний, препятствующих стремлению к счастью, и я предложил, что эту борьбу надо продолжать, перейдя к приёмам, которые используют положительное подкрепление, но я утверждал, что некоторые аспекты традиционных концепций преграждают это. Например, чтобы гарантировать, что люди были ответственны за свои действия, некоторые формы наказаний были фактически увековечены.

Я считаю, что научная формулировка человеческого поведения может помочь нам максимально усилить ощущение свободы и чести. Но есть и еще одна цель: то, что превыше свободы и чести, - это выживание (человека как) вида, а проблемы, которые я впервые обсудил в Walden Two, стали теперь гораздо более насущными, поскольку угроза катастроф в будущем становится все более очевидной. К сожалению, мы слишком медленно движемся к эффективным мерам. Мне часто задают вопрос: а когда у нас будет наука  о поведении, необходимая для решения наших проблем? Я считаю, что правильный вопрос таков: когда мы сможем использовать науку о поведении, которую уже имеем? Полезно иметь больше лучшей науки, но гораздо более эффективные решения принимались бы в каждой области человеческих дел, если бы те, кто их принимает, знали то, что мы уже знаем."*** (Продолжение следует)

---

* Как мы видим, обучающие машины теперь полностью забыты, а компьютеры и особенно смартфоны не обучают, а непрерывно оболванивают публику всякими дуростями - рекламой, тупыми играми и лживой буржуйской пропагандой. А школа с её занудным "преподаванием" полностью сохранилась со всеми своими нелепостями и гнусностями. Почему? - Да потому, что предназначение школы - не учить детей чему-то полезному, а задуривать их, делать из них тупой, послушный и пассивный рабочий скот скукой унылого многочасового и многолетнего принудительного сидения за партой. Мои лучшие воспоминания о школе - это прогуливание уроков. Но о теме "образования" и обучения речь пойдёт в дальнейших статьях - главах книги Скиннера.

** Моё скромное мнение о "речевом поведении" Скиннера таково, что он уж слишком намудрил лишнего там, где всё было достаточно хорошо объяснено ещё в античности риторикой и логикой. И уж совсем неправильно то, что передача информации говорящим слушателю - это якобы не речевое поведение. Чтобы понять это, достаточно лишь один раз послушать бред алкаша, наркомана или шизофреника. Это - словесная блевотина, которая не имеет смысла и поэтому не несёт в себе никакой  информации, кроме как о том, что говорящий бредит. Мой многолетний опыт работы переводчиком убедил меня в том, что переводить с одного языка на другой надо не дословно, а точно передавая смысл, намерения и даже интеллектуальный уровень говорящего или текста. А что Скиннер подразумевал, написав (цитирую): "Эта классификация является альтернативой "настроениям" грамматика и "намерениям" когнитивного психолога" - это превыше моего разумения.

*** Это опять результат слепой веры Скиннера в нелепые страшилки глобалистов Римского Клуба. Конкретно в США в конце 1970-х годов (эта книга Скиннера была опубликована в 1978 году) массовое ожидание "светопреставления", которое всегда настырно и лживо пророчила и поныне пророчит глобалистская нечисть, реально было вызвано полным поражением США в войне против Вьетнама в 1975 году. (Примечания behaviorist-socialist)

.

СКИННЕР: РАЗМЫШЛЕНИЯ О БИХЕВИОРИЗМЕ И ОБЩЕСТВЕ 9-1

Крыса в "ящике Скиннера"

Перевод на русский 8-й главы книги здесь: http://behaviorist-socialist-ru.blogspot.de/2012/11/blog-post.html .

В 9-й главе Скиннер ясно показывает радикальное отличие настоящей науки (естествоведения) от схоластики и гуманитарной брехни. Любая естественная наука - биология, химия, физика, астрономия, геология... и, конечно, бихевиористский анализ поведения - занимается тем, что систематизирует и обобщает в теории явления окружающей действительности. Поначалу естествоведение было чисто наблюдательным и мало отличалось от своей предшественницы - натурфилософии. Зрелая истинная наука обязательно экспериментальная, которая воспроизводит явления окружающей действительности в экспериментах со строго контролируемыми условиями и значениями всех важных параметров, чтобы выявить взаимозависимости и закономерности изучаемых явлений. Скиннер был замечательным экспериментатором, что и дало ему возможность открыть и детально исследовать истинную - оперантную, а не "рефлекторную" - природу поведения как индивидуальной адаптации организма к окружающей реальности.

Рисунки Б.Ф. Скиннера. Подчеркнуты выделенные автором места. Мои пояснения в тексте - (в скобках курсивом)

*  *  *

Б.Ф. Скиннер:

"9. Экспериментальный анализ поведения (История)

Меня заинтересовал в психологии и, в частности, в бихевиоризме ряд статей Бертрана Рассела, опубликованных в журнале Dial в 1920-х годах, которые привели моё внимание к его книге «Философия» (в Англии ее называли «Очерком философии»), первый раздел которой содержит гораздо более сложное обсуждение ряда проблем эпистемологии (теории познания), поставленных бихевиоризмом, чем что-либо у (бихевиориста) Джона Б. Уотсона. Естественно, я прочёл самого Уотсона, однако тогда  лишь его популярную книгу "Бихевиоризм". Я купил "Условные рефлексы" Павлова вскоре после выхода (перевода на английский в 1927 году), и когда я приехал в Гарвард на аспирантуры по психологии, я прослушал курс, который охватывал не только условные рефлексы, но и постуральные и локомоторные рефлексы Магнуса - R. Magnus и спинномозговые рефлексы, описанные в "Интегративной активности нервной системы" Шеррингтона ("Integrative Action of the Nervous System" by Sherrington). Этот курс читал Хадсон Хогланд - Hudson Hoagland на кафедре общей физиологии, глава которой, У. Дж. Крозье - W. J. Crozier, работал с Жаком Лёбом - Jacques Loeb и изучал тропизмы. Я продолжал предпочитать рефлекс тропизму, но разделял верность Лёба и Крозье организму в целом и презрение последнего к медицинскому учению "физиологии органов". Тем не менее, на кафедре физиологии медицинского факультета я позже работал с Хэллоуэллом Дэвисом - Hallowell Davis и Александром Форбсом - Alexander Forbes, который работал в Англии с Адрианом - Adrian и использовал торсионный миограф Шеррингтона для изучения рефлекторного управления движениями.

К концу моего первого года в Гарварде я анализировал поведение "организма в целом" в условиях звуковой изоляции, подобных тем, которые описывал Павлов. В одном эксперименте я тихо выпустил крысу в небольшой темный туннель, из которого она могла выйти в хорошо освещенное пространство, и с помощью движений самописца на движущейся полоске бумаги я записывал ее исследовательский процесс, а также ее бегства в туннель, когда я производил небольшой шум. У некоторых моих крыс были детеныши, и я воображал, что вижу в их ранних корчах некоторые из постуральных рефлексов, показанных на стереоскопических изображениях в книге "Körperstellung" Магнуса, и я начал их изучать. Я соорудил легкую платформу, висящую на проволоках и увеличил ее движения туда и сюда рычагом, (конец которого) чертил их на закопченном барабане. Я помещал крысёнка на платформу и записывал тремор мышц его ног, когда я осторожно тянул его за хвост, а также внезапный прыжок вперед, которым он часто реагировал на эту стимуляцию.

Я решил сделать что-то подобное со взрослой крысой. Я соорудил очень легкую дорожку длиной около восьми футов, продольную вибрацию которой я также мог усиливать и записывать на закопченом барабане, и я побуждал крысу бежать по ней, давая ей еду в конце. Когда она была на полпути, я издавал легкий шум и регистрировал, как она внезапно останавливалась на дорожке под его воздействием. Я планировал наблюдать за изменениями, которые происходят, когда крыса адаптируется к шуму; возможно, я мог бы выработать обусловливанием ту же реакцию, вызываемую другим стимулом. Мои записи внешне  напоминали те, которые делал торсионный проволочный миограф, но они регистрировали поведение организма в целом.

Все это было в значительной степени в традициях рефлекторной физиологии, но совершенно случайно произошло нечто, что кардинально изменило направление моих исследований. В моем аппарате крыса побежала (обратно) по другой дорожке, прежде чем я успел записать этот пробег, и я заметил, что она не убегала сразу после кормления. Я начал засекать эту задержку и обнаружил, что она  изменялась упорядоченным образом. Это был процесс вроде процессов обусловливания и угасания (рефлекса) в работах Павлова, в котором частности пробега, такие как слюноотделение, не были самым важным.

Я описал в другом месте (Skinner B. F. A case history in scientific method. American Psychologist, 1956, 11, 221-233) последовательность шагов, с помощью которых я упростил свой аппарат до того, как крыса просто стала открывать дверцу небольшого контейнера, чтобы получить кусочек еды. В контролируемых условиях и с гранулами корма, которые требовали некоторого времени для пережевывания, я обнаружил, что скорость еды зависела от количества уже съеденного корма. Название моей первой экспериментальной работы "Об условиях возникновения определенных пищевых рефлексов" (Skinner B. F. On the conditions of elicitating eating reflexes. PNAS, 1930, 16, 433-438) показывает, что я все еще применял концепцию рефлекса к поведению организма в целом.

Открывание двери было обусловленным поведением, но для изучения процесса обусловливания мне требовалось более четко определенное действие. Я выбрал нажатие горизонтального бруска, смонтированного в виде рычага. Когда крыса нажимала на рычаг, в кормушку падала гранула корма. Устройство было, конечно, похоже на то, с помощью которого Торндайк - Thorndike продемонстрировал свой "Law of Effect - Закон действия", и в своей первой работе я назвал свой аппарат "problem box - проблемным ящиком", но результаты были совершенно другими. Кошки Торндайка обучались, отбрасывая безуспешные элементы поведения до тех пор, пока не осталось ничего или почти ничего, кроме реакции, дающей успех. Но в моем эксперименте не происходило ничего подобного.

Подчёркивание Павловым контролируемости условий заставил меня предпринять определенные шаги, чтобы моей крысе не было беспокойства. Я давал ей достаточно времени, чтобы освоиться после помещения в аппарат, сначала помещая ее в специальный отсек, из которого я позже тихонько ее выпускал. Я оставлял ее в аппарате на долгое время, чтобы она могла полностью привыкнуть к пребыванию там, и я несколько раз включал дозатор корма, пока крыса не переставала беспокоиться из-за его шума и не начинала есть, как только появлялся корм. Все это делалось, когда рычаг находился в самом нижнем положении, и, следовательно, до того, как нажатием на него мог бы выработаться условный рефлекс. Эффект заключался в том, чтобы удалить все безуспешное поведение, которое и представляло собой процесс обучения в эксперименте Торндайка. Многие из моих крыс начинали действовать с высокой частотой реакции, едва лишь они нажимали на рычаг и получали только одну гранулу корма.

(Такое) обусловливание, конечно, было не просто "выживанием" успешной реакции; было ещё и увеличение скорости реагирования или того, что я назвал силой рефлекса. Торндайк утверждал, что успешное поведение кошки было "запечатлено - stamped in", но он объяснял это его бóльшим приоритетом по сравнению с другим поведением, которое "стиралось - stamped out". Разница в интерпретации стала яснее, когда я отключил выдачу корма и обнаружил, что поведение претерпевало угасание.

Как позже указал Р. С. Вудворт - R. S. Woodworth, Торндайк никогда не исследовал угасание поведения в "проблемном ящике". Хотя скорость реагирования не была одним из показателей силы рефлекса у Шеррингтона, она оказалась самым важным в моем эксперименте. Ее значение было выяснено тем фактом, что я записывал поведение крысы в ​​виде кумулятивной (суммирующей) кривой; можно было сразу же оценить эту скорость как наклон кривой и сразу видеть, как она изменялась в течение значительного периода времени. Скорость оказалась особенно полезным параметром, когда я перешел от выработки акта поведения к его поддержанию исследованием схем перемежающегося подкрепления. Это было важно теоретически, потому что имело отношение к центральному вопросу: какова вероятность того, что организм будет выполнять определенный акт поведения в определенное время?

Тем не менее я лишь медленно пришел к осознанию важности концепции силы реакции. Например, я не сразу перешел от термина "обусловить - condition" к "подкрепить - reinforce", хотя именно последний термин подчеркивает усиление акта поведения. Я вообще не использовал слово "подкрепление" в моей первой статье об устройстве рычага и дозатора корма, а моим первым обозначением для перемежающегося подкрепления (intermittent reinforcement) было "периодическое повторное обусловливание - periodic reconditioning". Сила или вероятность реакции удачно вписывалась в формулировку науки о поведении, предложенную в моей диссертации.

Рассел опять подал мне центральный тезис. Где-то он сказал, что "рефлекс" в психологии имеет тот же статус, что и "сила" в физике. Я знал, что это значит, потому что читал "Науку механики" Эрнста Маха, труды Анри Пуанкаре о научном методе и "Логику современной физики" Бриджмена. Моя диссертация была оперантным анализом рефлекса. Я настаивал на том, что это слово должно иметь определение просто как наблюдаемая корреляция стимула и реакции. Синапс Шеррингтона был всего лишь умозаключением, которое нельзя использовать для объяснения фактов, выводом из которых он был. Таким образом, стимул мог становиться все менее и менее эффективным по мере того, как реакция вызывалась повторно, но это не объясняло ничего достаточного для того, чтобы приписывать это "усталости рефлекса". В конце концов физиологи обнаружат (это) изменение в нервной системе, но что касается фактов поведения, единственным обнаружимым объяснением было повторное проявление. В своей диссертации я утверждал, что в здоровом организме "обусловливание, "эмоция" и "влечение", поскольку они относятся к поведению, по сути, следует рассматривать как изменения силы рефлекса", и я привел свои эксперименты по "инстинкту" и обусловливанию в качестве примеров.

А нужно было отношение не только стимула и реакции, но и условий, которые изменяют соотношение между ними. Я назвал эти условия "третьими переменными" и представил суть этого с помощью простого уравнения:
R = f (S, A)
где A представляло собой любое условие, влияющее на силу рефлекса, например, депривация (например, голод), которую я идентифицировал как "инстинкт" в экспериментальной части своей диссертации.

После того, как я получил учёную степень, Эдвард К. Толмен - Edward C. Tolman преподавал летом в Гарварде, и я с ним часто виделся. Я подробно изложил ему свою оперантную позицию и значимость третьих переменных в определении силы рефлекса. Книга Толмена "Purposive Behavior in Animals and Men - Целенаправленное поведение животных и людей" была тогда в печати, и в ней он пишет о "независимых переменных", но только как о таких вещах, как генетический наследие или побуждающее физиологическое состояние. Три года спустя он опубликовал статью, содержащую уравнение:
B=f(S,H,T,P)
в котором B обозначало поведение, как мой R обозначало реакцию, S обозначало "окружающую обстановку стимула" (моё S), H обозначало наследственность, T обозначало "специфическое прошлое научение" (моё "обусловливание"), а P обозначало "освобождающее внутреннее состояние аппетита или отвращения" (мой "инстинкт"). Позже Вудворт указал, что эти уравнения были похожи. Однако было важное различие: то, что я назвал «третьей переменной», Толмен называл "вмешательством". У меня наблюдаемые воздействия при обусловливании, инстинкте и эмоции находятся вне организма, а Толмен поместил их внутрь, как замену, если даже не просто переименование, психических процессов, и именно там они и находятся по нынешний день в когнитивистской психологии. Иронично то, что эта схема гораздо ближе, чем моя, к традиционной рефлекторной дуге.

Хотя скорость реагирования при отсутствии идентифицируемой стимуляции не имела параллелей у Шеррингтона или Павлова, я продолжал говорить о рефлексах. Я предположил, что некоторые свойства рычага действуют как стимулы, которые вызывают реакцию нажатия рычага. Но меня это не устраивало, и я начал более внимательно изучать роль стимула. Я давал подкрепление нажатию рычага, когда свет был включен, но не давал, когда он был выключен, и обнаружил, что в темноте акт поведения претерпевал угасание. Последующее включение света, казалось бы, вызывало реакцию, но историю этого эффекта нельзя было игнорировать. Свет не вызывал акт поведения; он действовал как переменная, влияющая на его скорость, и он (акт поведения) черпал свою силу для этого из дифференциального подкрепления, с которым он коррелировал.

Летом 1934 года я представил две статьи для публикации как разные попытки пересмотреть концепцию рефлекса. В статье "Общая природа стимула и реакции - The Generic Nature of Stimulus and Response" я утверждал, что ни стимул, ни реакция не могут быть выделены хирургическим или иным способом и что лучшим ключом к полезной единице (поведения) является упорядоченность изменений ее силы как функции "третьих переменных". В статье "Два типа условных рефлексов и один псевдо-тип - Two types of Conditional Reflex and a Pseudo-type" я делал различие между обусловливанием по Павлову и тем, которое я позже назову оперантным. Полностью отдельно от любого внутреннего процесса, можно было указать на четкое различие в случайных отношениях между стимулами, реакциями и подкреплением.

Я был вынужден более внимательно рассмотреть роль стимула, когда Конорски и Миллер ответили на последнюю статью, описав эксперимент, который они провели в конце двадцатых годов, который, как они чувствовали, предвосхищал мой собственный. Они давали собаке удар током по лапе и давали ей корм, когда она сгинала ногу. В конце концов нога сгиналась, хотя лапа не получала удара током. Я ответил, что истинные рефлексы редко имеют такие последствия, которые указывают на оперантное обусловливание. Электрошок может быть одним из способов побудить голодную собаку согнуть ногу, чтобы эта реакция могла получить подкрепление кормом, но это необычный способ, и вызывающий стимул реально редко можно идентифицировать. (Что касается приоритета, то Торндайк, конечно, опередил нас всех более чем на четверть века.) В своем ответе я впервые использовал термин "оперант" и применил слово "респондент" к случаю (обусловливания) по Павлову. Было бы уже пора отказаться от  слова "рефлекс", но я все еще находился под сильным влиянием Шеррингтона, Магнуса и Павлова, и я продолжал упорно придерживаться этого термина, когда писал книгу "The Behavior of Organisms - Поведение организмов" (1938). Мне потребовалось несколько лет, чтобы самому освободиться от "управления стимулами" (описывая) оперантное поведение. Однако с этого момента я уже явно не был психологом, (исповедующим догму) стимул-реакция. (Продолжение следует)

.

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ В. САРЖЕНТА "БИТВА ЗА РАЗУМ"-3

"Эмоциональная разрядка - пивом или вином - и дикие ритмичные пляски также были частью древних обрядов культа Диониса; но у греков было свое слово для этого - катарсис или «очищение». Представьте себе, скольким людям, страдающим неврозами заторможенности, помогали внезапные неспецифические эмоциональные встряски. Одни исцелялись от истерической слепоты внезапным громким раскатом грома; а у других восстанавливалась способность пользоваться ногами после сильного эмоционального испуга, вызванного внезапным ударом по голове.

Когда стимулирование мозга* превышало пределы его способности выдерживать действие стресса, в конечном итоге следовало защитное торможение. Когда оно наступало, то могло происходить не только подавление внедрённых (implanted - ?!?!) ранее в мозг шаблонов поведения, но и бывшие ранее положительными условные рефлексы могли стать отрицательными, и наоборот. Подобным образом, применение слишком возбуждающих или слишком частых раздражений мозга может иногда заставлять одних людей, ставших жертвой этого, менять свои прежние шаблоны поведения на противоположные. А другие такие люди, вероятно, станут более внушаемыми, воспринимая все, что им говорят, даже бессмыслицу, как неопровержимую истину.

После ряда особенно серьезных эмоциональных встрясок у пациента иногда «клинит башку» в отношении взглядов на религию или политику или в его отношении к семье и друзьям; или это отношение может нарушаться и изменяться со страшной быстротой. У многих внушаемость может быть усилена, по крайней мере временно, многократной эмоциональной встряской. Пациента можно довести до того, что он будет принимать на веру различные прямые утверждения психотерапевта, которые ему никогда бы не смогли впарить в мозги адвокат, священник или семейный врач, когда он пребывал в более спокойном состоянии ума.

Окружающие считают человека «обыкновенным» или «нормальным» просто потому, что он перенял большинство их социальных стереотипов и шаблонов поведения; в сущности это означает, что он восприимчив к внушению и ему внушили единомыслие с большинством и в повседневных, и в чрезвычайных ситуациях. Людей, придерживающихся неординарных мнений, даже если после их смерти они будут признаны истинами, при жизни часто называют «сумасшедшими» или, по меньшей мере, «эксцентричными». Но именно то, что они могут придерживаться более прогрессивных или реакционных взглядов, неприемлемых для окружающих в целом, показывает, что они гораздо менее внушаемы, чем их «нормальные» современники.

Если бы обычный человеческий мозг (?!?!) не обладал особой способностью адаптироваться к постоянно изменяющейся окружающей среде - приобретать постоянно меняющиеся условные рефлексы и шаблоны реакций и временно подчиняться, когда дальнейшее сопротивление кажется бесполезным (?!?!), - человечество никогда бы не выжило, чтобы стать доминирующим видом млекопитающих.** Примечательно, что цирковые гипнотизеры, чтобы продемонстрировать свои способности внушения, обычно выбирают из публики самых заурядных желающих. Сильный и хорошо сложенный молодой солдат или беззаботный спортсмен, вероятно, окажутся легкими объектами. С другой стороны, гипнотизеры стараются игнорировать настороженных и беспокойных невротиков. Более высокая частота истерических явлений среди обычных людей под действием острого стресса, вызванного войной, по сравнению с таковой среди людей того же типа, уже в мирное время подвергавшихся значительному стрессу, или среди хронически беспокойных и невротических людей в мирное или военное время, является еще одним свидетельством (если оно вообще необходимо) того, о чем мы говорили, а именно, что среди наиболее лёгких жертв промывки мозгов или религиозного охмурёжа оказываются здоровые простаки- экстраверты.

Для этого субъекта надо напугать, рассердить, расстроить или эмоционально встревожить тем или иным образом, потому что все такие реакции могут вызвать изменения в функции мозга (?!?!), которые могут повысить его внушаемость или, возможно, побудить его отказаться от привычных условных рефлексов. Ненормальное состояние, которое свидетельствует о парадоксальной или ультра-парадоксальной активности мозга, вскоре исчезает. Пациент снова начинает проявлять нормальную агрессивность по отношению к миру, а не против самого себя, перестает ощущать ответственность за всё, что не удалось, и может даже сердито возражать лечащему врачу. В этот момент он снова становится поддающимся обычным формам внушения и психотерапии. Когда разум снова освобождается от смирительной рубашки торможения, бредовые идеи вины и неизбежной катастрофы рассеиваются и блекнут.

Политическая промывка мозгов подобным же образом наставляет на новый путь к спасению после того, как страх, гнев и другие сильные эмоции были возбуждены как средство разрушения старых буржуазных (?!) стереотипов мышления. Если коммунистическое (?!) евангелие будет воспринято, то любовь также может сменить страх; но отступников-уклонистов ждут суровые наказания, если они вернутся к старому. Как и следовало ожидать, экспериментальные данные Павлова на собаках и опыт лечения военных неврозов указывают на то, что и проповеди Уэсли (Wesley) в результате их чрезмерной эмоциональности, будь то положительной или отрицательной, тоже имели результатом заметно увеличенную вероятность обращения людей (в секту методистов):

(...)

В судебных процессах обвиняемых в колдовстве большое значение придавалось получению их собственных признаний как доказательств вины, даже если при этом применялись пытки. Сохранилось письмо, повествующее, что подозреваемые выдумывали улики против себя, как и в судебных процессах по делу об измене за "железным занавесом" во времена сталинщины. 24 июля 1528 года бургомистр Иоганнес Юниус написал его и тайно переправил своей дочери из тюрьмы для колдунов в Бамберге:

"Сотни тысяч раз желаю тебе спокойной ночи, моя горячо любимая дочь Вероника. Неповинным я попал в тюрьму, неповинным меня пытали, неповинным мне придётся умереть. Ибо тот, кто попадает в тюрьму для ведьм, должен быть ведьмой или подвергаться пыткам, пока он не выдумает это сам или - храни его бог - ему чего-нибудь не припомнят. Я расскажу, что они творили со мной... палач... зажал мне пальцы в тиски, так что кровь текла по ногтям и отовсюду, и в течение четырех недель я не мог пользоваться своими руками, как ты можешь видеть по моему почерку... После этого они сначала раздели меня, связали мне руки за спиной и подвесили меня на дыбе. Тогда я почувствовал, что Небу и Земле пришел конец; восемь раз они подтягивали меня и снова роняли, так что я страдал от ужасной агонии. Палач сказал: "Господин бургомистр, я умоляю вас, ради бога, признайтесь в чем-то, будь то правда или нет, потому что вы не сможете вынести пыток, которым вас ещё подвергнут, и даже если вы выдержите их все, вы не избежите казни".

Бургомистр Юниус попросил день на то, чтобы подумать еще раз, придумал историю о шабаше ведьм и, под угрозой дальнейших пыток, назвал как присутствовавших там разных людей; он также признался и в других преступлениях.

В письме далее говорится: "Дорогое дитя, вот тебе мое признание, за которое мне придется умереть. Это всё сплошная ложь и выдумки, да поможет мне бог. Все это я был вынужден сказать из-за страха перед пытками, которыми мне угрожали сверх того, что я уже перенес. Ибо они никогда не прекращают пытки, пока кто-то в чем-то не признается; каким бы хорошим он ни был, он должен быть колдуном. Никому этого не избежать..." На полях своего письма бургомистр также написал: "Дорогое дитя, сразу шесть человек дали показания против меня: канцлер, его сын ... всё ложь, всё по принуждению, как они сами мне рассказали, и просили у меня прощения ради бога, прежде чем были казнены".

Мы уже описали некоторые методы, используемые в ряде стран для создания состояния повышенной внушаемости у заключенных, которые подвергаются перекрестному допросу. В России*** заключенного обычно лишали нормального сна; его допрашивали ночью и не давали уснуть днем. Яркий свет, постоянно горящий в его камере, и приказ, согласно которому он должен держать руки и лицо над одеялом, если он приляжет, теоретически были мерами предосторожности против попытки побега или самоубийства, но в действительности это было придумано, чтобы не дать ему отдохнуть сном в тепле и темноте. Стыпулковски (Stypulkowski) так описывает путь в комнату допросов:

"Сам путь был зловещим. Все способствовало этому: руки, заложенные за спину, темные пустые коридоры, проволочная сетка в пролёте лестницы, угрюмое поведение молчащего конвоира, ритм его движений и щёлканья языком. Это распаляло воображение относительно того, что со мной произойдет через несколько минут. Куда они меня вели и зачем?

Инсценировка играла важную роль в методах дознания, которые были применены ко мне. Всё оставалось намёками до последнего дня, хотя после многих хождений такого рода я уже знал, как хорошо объезженная лошадь, где мне придется отвернуться лицом к стене и схватят ли меня конвоиры за правую или левую руку."

Прошлая жизнь заключенного также рассматривается во всех мельчайших подробностях, чтобы выявить любой конкретный инцидент, который для него особенно болезнен. Обнаружив больное место, допрашивающие действуют в духе совета Финни (Finney) и продолжают копаться в любом случае, который «животрепещет» в сознании заключенного. Между тем заключенный худеет, становится физически изможденным и с каждым часом нервничает все больше и больше. Его мысли путаются; попытки вспомнить, что он сказал на предыдущих допросах и, таким образом, связать показания в единое целое, становится все труднее. Иногда его заставляют заполнять длинные анкеты, цель которых состоит в том, чтобы еще больше утомить его, а не получить какую-либо новую ценную информацию.

Когда его память о своих ответах в предыдущих анкетах начинает отказывать, то трудность придерживаться одной и той же линии показаний тревожит его всё больше и больше. Наконец, если какая-нибудь случайность не вызовет преждевременного окончания допросов, его мозг (?!?!) становится слишком дезорганизованым, чтобы реагировать нормально; он может стать запредельно заторможенным, уязвимым для внушений; могут наступить парадоксальная и ультра-парадоксальная фазы, и подследственный в конце концов безоговорочно капитулирует.

(...)

Для того, чтобы вызвать ненормальные состояния активности мозга, могут быть использованы многие другие виды стресса. Сидящего на стуле человека можно заставлять бесконечно удерживаться от мочеиспускания; или во время долгих допросов ему в глаза могут светить яркой лампой. Вот что написал арестованный западноберлинский журналист, которого в восточногерманской тюрьме принуждали сознаться следующим образом:

"Пытки заключались в том, что ему не давали спать в течение десяти дней. Днем спать запрещали. Ночью, когда он лежал в камере под ярким электрическим светом, его будили каждые пятнадцать минут. Через пятнадцать минут после "отбоя'' его будили стуком в дверь камеры, ещё через пятнадцать минут раздавался пронзительный свист, а затем электрический свет был подключен к автоматическому устройству, чередующему тусклый красный свет с ярким белым светом от мощной лампы... Это повторялось ночь за ночью в течение десяти ночей, пока [он] не потерял сознание с приступами дрожи и галлюцинациями.

После этого процесса размягчения его сочли годным для допросов, который проводили почти каждую ночь в течение шести-семи часов сперва в течение трех месяцев и потом еще двух месяцев. Допрос длился бесконечно долго, потому что следователь преднамеренно записывал противоположное тому, что сказал заключенный, а затем начинал обстоятельно заносить новые и исправленные показания.

Все эти методы утомляют и истощают мозг и, таким образом, ускоряют наступление защитного торможения мозга и, следовательно, внушаемости ему одного и того же обвинения, непрерывно, час за часом, повторяемого следователем. Еще одно средство привести заключенного в ненормальное состояние, особенно того, кто ранее был авторитетным или влиятельным человеком, состоит в том, чтобы заставить его носить старую и плохо сидящую тюремную одежду с брюками, которые он должен поддерживать собственными руками, и оставлять его небритым - под предлогом того, что в его одежде могут быть спрятаны деньги или яд, и что он может попытаться покончить жизнь самоубийством с помощью ремня или подтяжек. Потом к нему обращаются не по имени, а по номеру камеры, и заставляют обращаться к тюремщикам всякий раз только с их полным чином и должностью. Такая внезапная социальная деградация может оказаться наиболее эффективной.

Для флегматичных и стойких людей придумано множество дополнительных методов стресса, которые могут оставаться в рамках закона против применения пыток или физического насилия. Один из них - это сперва одиночное заключение на ранних стадиях дознания; а затем, когда у заключенного появляются признаки ненормальности, но он все еще недостаточно внушаем, чтобы признаться в том, что от него требуют, его помещают в камеру с двумя или тремя другими заключенными. Это - «подсадные утки», осведомители, которым даны инструкции симпатизировать ему, сочувствовать ему с его проблемами и по возможности внушить ему сознаться в преступлении, понести наказание и покончить с этим делом. Подсадные утки - это обычно заключенные, которые сломались в результате такого же обращения и искренне убеждены в необходимости «сотрудничества» со следствием. Влияние, которое они оказывают - это влияние прирученного слона на только что пойманного; дрессированной цирковой собаки на отловленную одичавшую; безоговорочно правоверного на человека, все еще сопротивляющегося религиозному охмурежу.

Кроме того, существует старая хитрость, столь же старая, как и испанская инквизиция, - предъявить стойкому заключенному реальное или мнимое признание некоего сообщника, обвиняемого в том же преступлении. «Теперь нам всё ясно; вам и самому лучше бы чистосердечно сознаться». Его мягко упрекают, что преданность друзьям и семье - это ошибка, и уверяют, что даже если его признание больше не требуется, поскольку его вина уже доказана показаниями других обвиняемых, для него же самого будет лучше, если он официально признается. Это обеспечит ему более мягкий приговор и ускорит его возвращение как уважаемого и уважающего себя члена общества. Как и в случае религиозного обращения, сила этого метода заключается в указании пути, которым якобы можно избежать адских мук и в будущем получить спасение.

Вайсберг (Weissberg) повествует о менее изощренных средствах, использовавшихся в России во время сталинского террора для получения покаянных показаний:

"Он (Шалит) ненавидел заключенных, потому что они сопротивлялись ему и не были готовы сразу сознаться в том, что он требовал от них... Он был способен выкрикивать один и тот же вопрос шесть часов подряд без малейших изменений и без признаков усталости... Он повторял один и тот же вопрос тем же громким голосом и с одними и теми же жестами сотни - нет, я думаю, даже тысячи раз... Я часто спрашивал себя, был ли Шалит круглым идиотом. Неужели он не мог придумать, как сказать что-то по-другому?... Но постепенно я пришел к выводу, что он вовсе не дурак... Все, что он мог сделать, это стараться утомить своих последственных физически, и он использовал именно эту технику с железной логикой и большей решимостью, чем любой другой следователь, которого я когда-либо встречал. С точки зрения ГПУ он действовал правильно.

(...)

Этот Шалит был частью так называемой «системы конвейер», «бесконечной движущейся ленты», на которой обвиняемого «держали под непрерывным допросом днем и ночью, пока он не сломается». Поскольку следователи регулярно сменялись, это могло продолжаться бесконечно... Некоторые заключенные выдерживали даже пытки, однако мне известен лишь один человек, который сумел выстоять против «конвейера». Он так описывает чувства, которые испытывает тот, кто подвергается этому испытанию:

«Я смогу продержаться еще одну ночь, и еще одну, и потом еще одну ночь», - мог думать он. Но что дальше? Какой мне смысл? В их распоряжении - все время на свете. В какой-то момент я буду сломлен физически».

Вайсберг описывает более поздние стадии «конвейера», который он испытал на себе:

«Мои глаза превратились в два полных боли шара в голове, которая, казалось, вот-вот расколется, но железная рука все сильнее и сильнее сжимала ее. Четыре часа подряд Шалит повторял свой любимый вопрос... Когда Вайсбанд сменил его в восемь часов утра, я был почти без сознания... До девяти часов меня не отводили на завтрак. Туалет, умывание и еда - всё это я должен был успеть сделать за десять минут. Потом меня вернули на «конвейер».

Вайсберг сообщает, что спустя более чем сто сорок часов допросов:

«Красные круги вертелись у меня перед глазами, и мой мозг больше не работал. Комната поплыла. Боль была сильнее, чем когда-либо прежде, и, казалось, распространилась по всему моему телу... Но мне удалось продержаться до того, как вечером Вайсбанда не сменил Шалит».

Наконец он вспоминает:

«Была полночь седьмого дня моего «конвейера». Я сопротивлялся, пока не упал в обморок, но тогда меня побили. Мне не оставалось ничего другого, кроме как капитулировать и «признаться».

Однако позже Вайсберг отказался от этого признания, и ему пришлось опять попасть на «конвейер», пока он не сделал еще одно признание, тоже отозванное впоследствии.

При любом признаке слабости или беспамятства следователь может выйти из своей роли обвинителя и притвориться другом заключенного, сочувственно советуя ему признаться. Как один следователь сказал Стыпулковскому:

«Мне вас жалко. Я вижу, как вы устали. Я рад сообщить вам от имени властей, что Советское правительство не желает, чтобы вы лишились жизни или провели тридцать лет, гния в каком-нибудь концлагере в Сибири. Напротив, Советское правительство хочет, чтобы вы жили и работали свободным человеком».

Затем следователь выступал в традиционной роли религиозного проповедника:

«Сегодня вы должны решить, какой путь выберете на будущее. Вы могли бы стать министром, одним из руководителей нового общественного строя и работать на свою страну; а альтернатива - надеяться на защиту англосаксов, гнить в тюрьме и ждать конца».

Стыпулковски так отдает должное убедительности этого призыва: «На рассвете я должен был отразить и эту атаку, сильнейшую до сих пор».

Последняя мрачная стадия, когда заключенный сломлен и безоговорочно капитулирует, описана чрезвычайно хорошо: Вспоминая всё, что требовалось сделать, он спешит изложить это следователю, но путает реальные факты с тем, что ему было внушено позже. В своем стремлении признаться во всем он говорит о том, чего никогда не было, повторяет сплетни, которые когда-то слышал. А следователю и этого все еще недостаточно, поэтому заключенный пытается вспомнить что-то ещё - просто чтобы окончательно доказать, что он не намерен что-либо скрывать.

Заключенный по-прежнему полагается на свой интеллект, свои критические способности и свой характер, чтобы управлять собой и ограничивать свои показания констатацией безобидных фактов. Но в этом он ошибается. Он не осознает, что за несколько недель допросов его способности уменьшились, его способность рассуждать стала извращенной... он стал совсем другим человеком.

П. Бек и В. Годин, чья книга «Русские чистки - Russian Purge» также основана на их личном опыте допросов и тюремного заключения во время советских чисток 1936–1939 годов, подчеркивают, что если однажды подозреваемый решил «признаться», то:

«Метод допроса, который сотрудники НКВД гордо называют методом Ежова, заключался в том, чтобы сделать основной задачей арестованного создание всего обвинительного материала против самого себя... Гротескным результатом этого было то, что обвиняемые напрягали все силы, чтобы убедить своих следователей-судей в том, что их выдуманные «легенды» правдивы и представляют собой самые серьезные из возможных преступлений... Если они были бы отвергнуты, то это означало бы продолжение допросов до тех пор, пока «легенда» не будет изменена или заменена новой, связанной с достаточно серьезным политическим преступлением».

Как и при допросах ведьм и некритическом использовании некоторых психотерапевтических техник, полученные признания «порой отличались высокой степенью творческого воображения». Сообщали, например, о работнике фабрики учебных материалов, который «утверждал, что принадлежит к организации, целью которой было создание искусственных вулканов, чтобы взорвать весь Советский Союз».

Эх, вот бы машиной времени переместить из 1989-го Мишку-меченого, Бориску-алкаша, Гайдара, Чубайса, Иудушку Капутина и т.п. мразь в 1937-й, а оттуда - Троцкого и всех настоящих большевиков в 1989-й! Одного боюсь: что истинные предатели - горбачев, ельцин и путин - снюхались бы в 1937-м с кровавым подонком сталиным и совместно с ним сдали СССР Западу уже в 1941-м...

(...)

Я повторяю, что таким признаниям может поверить даже следователь, который слишком эмоционально увлечен и устал от их добывания. Стыпулковски также описывает изменения физического самочувствия, которые были преднамеренно вызваны, чтобы приблизить момент, когда он будет окончательно сломлен:

«Я полностью осознал это лишь тогда, когда столкнулся с [одним из] моих друзей в конце [двух месяцев] допросов... Я с трудом узнал его. Его глаза были беспокойными и безумными, глубоко запавшими в череп. Его кожа была желтой, морщинистой и покрытой испариной. Лицо этого скелета было в прыщах. Его тело непрерывно тряслось... Его голос был неуверенным и заикающимся от спазм: «Вы немного изменились», - сказал я... «Вы тоже», - ответил он, пытаясь улыбнуться. Себя-то я не видел без зеркала».

Одним из наиболее ужасных последствий этих безжалостных допросов, описанных жертвами, является то, что у них внезапно появляется симпатия к следователю, который так жестоко обращался с ними - грозное предупреждение о том, что уже могла наступить парадоксальная или ультра-парадоксальная фаза аномальной активности мозга, что они близки к критической точке и скоро «признаются». Ведь чем более стоек мнимый преступник, тем более длительным может быть результат промывки мозгов после того, как его окончательно сломят и заставят признаться: иногда ему придется пожертвовать многими годами своей дальнейшей жизни, чтобы психически выздороветь после такого изнасилования." (Конец перевода)

----

* Обратите внимание на это настырное повторение во всём тексте слóва "мозг", когда речь на самом-то деле идёт о поведении! Эта подмена слов не только искажает смысл, но и придаёт спекулятивному "учению Павлова об условных рефлексах" ложную видимость естественной науки, фальшивую претензию "знания" о том, что происходит в самом мозгу. А ведь это до сих пор никто не знает, в том числе всяческие шарлатаны-"трансгуманисты" вроде пустобрёха Курцвейля (Kurzweil).

Именно поэтому проф. Скиннер протестовал не только против вздорных фантазий менталистов-когнитивистов, но и против претензий натурфилософии Павлова и его эпигонов - "Высших Нервных Деятелей" - "объяснять" поведение недоказанными домыслами о "мозге", "условных рефлексах", "торможении", "нервной системе" и т.п., когда на самом-то деле и тогда, и теперь единственным объектом исследований поведения, доступным объективному наблюдению и экспериментированию, было и остаётся лишь само поведение.

** Я уже отмечал (например, в примечании (**) ко второй части этого текста, что если оперантная теория поведения, созданная отцом радикального бихевиоризма проф. Б.Ф. Скиннером, объективно описывает нормальное, здоровое поведение человека и животных, то "теория условных рефлексов" и прочая ахинея Павлова, именуемая в России "физиологией Высшей Нервной Деятельности", описывает явную, преднамеренно созданную патологию. Нельзя считать состояние стресса, шока и обморока "нормальным". Это подобно тому, как какой-нибудь горе-водитель восхищался бы тем, что мотор его автомобиля работает с перебоями и поминутно глохнет, вместо того, чтобы его отремонтировать. Мол, "как парадоксально и ультра-парадоксально запредельное торможение мотора!"

Поэтому вся белиберда об "условных рефлексах" и "запредельном торможении" не имеет ни малейшей научной ценности с точки зрения эволюции - ведь эволюция вида отбирает в нем как раз здоровые организмы, эффективно сопротивляющиеся губительным воздействиям (включая садистские "эксперименты" Павлова и его шайки мучителей собак), выбраковывая легко подверженные болезням, истощению и "нервным срывам" организмы. В природе не бывает ситуаций, когда можно и нужно "временно подчиняться, когда дальнейшее сопротивление кажется бесполезным". Волки и прочие хищники вовсе не "временно" съедают больных, ослабевших и просто отбившихся от стада овец.

*** Напоминаю, что эта книга была издана на Западе в самый разгар Холодной войны против СССР - в 1957году, уже после того, как Н.С. Хрущев разоблачил преступления и культ личности сталина-Джугашвили. Поэтому в книге важно описание садистских методов психологического террора назависимо от того, когда и где они применяются - в застенках антикоммунистической деспотии сталина, или в Абу Граибе, Гуантанамо и прочих пыточных центрах американского империализма, или в нынешней, продолжающейся уже второй год "операции ковид-19" сатанистской глобалистской закулисы миллиардеров с целью массового истребления человечества генно-токсичными "прививками от ковид" и полного порабощения всех уцелевших. (Примечания behaviorist-socialist)

-