КАНЕТТИ - МАССЫ И ВЛАСТЬ - 4

Элиас Канетти:

"ДЕЛИЙСКИЙ СУЛТАН МУХАММЕД БИН ТУГЛАК (МБТ) - окончание

Под властью МБТ Делийский султанат достиг своих максимальных размеров. Но лишь через двести лет — уже под властью Акбара — столь же большой кусок Индии вновь оказался под властью одного деспота. Однако МБТ вовсе не был удовлетворен подвластными ему двадцатью провинциями. Он мечтал объединить под своей властью весь обитаемый мир и вынашивал всяческие грандиозные планы осуществления этой мечты. Никого из советников или друзей он не посвящал в эти тайные намерения. Он, выдумывая их в одиночестве,  так и держал их в тайне. Ему очень нравилось всё, что бы он ни выдумывал. Он нисколько не сомневался в себе и своих затеях, которые ему всгда казались само собой разумеющимися, а средства, которые он использовал для их осуществления, — единственно верными.

Самыми честолюбивыми из его планов были завоевание Хорасана и Ирака, да ещё Китая. Для первого из них он собрал армию в 370 000 всадников. Наместники в городах, которые он предполагал захватить, получили гигантские взятки. Однако поход не состоялся или потерпел неудачу в самом начале, а его армия рассеялась. Масса денег, которая была колоссальной даже для МБТ, оказалась растраченной впустую. Другую затею - завоевание Китая - он хотел осуществить, перейдя через Гималаи. Он послал 100 000 всадников, чтобы захватить эти высочайшие горы мира, покорить их полудиких обитателей и таким образом обезопасить перевалы на пути в Китай. Вся эта армия погибла, за исключением десяти человек. Эти десятеро возвратились в Дели, где их казнил раздосадованный неудачей султан.

Завоевание вселенной требовало колоссальных армий, а те требовали всё больше и больше денег. Впрочем, доходы  МБТ были огромны. Он повсюду собирал дань с покоренных индусских раджей. А от своего отца он, помимо прочего, унаследовал целый бассейн, наполненный отвердевшим расплавленным золотом. Но он быстро промотал всё это и по своему обыкновению стал искать способы того, как получить нужные средства одним махом. Он знал про то, что в Китае ходят бумажные деньги, и решил сделать что-то подобное, но на основе меди. Он приказал начеканить огромное количество медных монет, номинал которых был произвольно приравнен к стоимости серебряных. Он приказал использовать их вместо золотых и серебряных монет; чтобы отныне все покупалось и продавалось на медь.

Следствием этого указа стало то, что дом каждого индуса превратился в частный монетный двор. В каждой провинции они начеканили многие миллионы медных монет. Ими они платили дань и на них покупали лошадей и вообще все ценные вещи. Феодалы, сельские старосты и землевладельцы обогащались на этих медяках, а государство нищало. Скоро цена новых денег резко упала, а старые монеты, ставшие очень редкими, ходили по цене в четыре-пять раз больше их прежней стоимости.* В конце концов медяки стали ходить по цене гальки. Купцы придерживали товары, торговля повсюду замерла. Увидев последствия своего указа, султан в страшном гневе отменил его и объявил, что все, кто имеет медные монеты, должны сдать их в казну в обмен на старые. Люди доставали медяки из всех углов, куда они с презрением выбросили их, как мусор. Они шли тысячами в казну, где получали за медяки золото и серебро. В Туглакабаде выросли горы медных монет. Казначейство лишилось огромных сумм и наступило острое безденежье. Когда султан понял, во что ему обошлось введение медных денег, он еще сильнее разозлился на своих подданных.

Другим средством добывания денег были налоги. Уже при его предшественниках они были чрезвычайно высоки. Теперь их подняли еще выше и собирали с беспощадной жестокостью. Крестьяне превратились в нищих. Те индусы, которые владели землёй, бросали её и уходили в джунгли к мятежникам, мелкие и большие банды которых появились повсюду. Земля не обрабатывалась и производство зерна падало. В центральных провинциях начался голод, который после особо долгой засухи распространился по всему султанату. Он продолжался несколько лет. Семьи разрывались, голодали целые города и тысячи людей умирали с голоду.

Вероятно именно этот голод вызвал резкий упадок султаната. Восстания участились и провинции одна за другой стали отпадать от Дели.  МБТ все время проводил в карательных экспедициях, усмиряя восстания. Свирепость его росла. Он опустошал целые области. Он приказывал окружить сплошной цепью войск джунгли и убивать всех пойманных там, будь то мужчина, женщина или ребенок. Ужас перед ним был так велик, что, где бы он ни появлялся, люди падали ниц, если не успевали заблаговременно убежать.

Но как только он усмирял или опустошал в одном месте, как восстание вспыхивало в другой части страны. С наместников отпавших от него провинций он приказывал живьем сдирать кожу. Их набивали соломой, и он возил эти ужасные чучела повсюду для всеобщего устрашения.

МБТ не испытывал угрызений совести из-за своей жестокости. Он был твердо убежден в правильности своих методов. Разговоры, которые он вел по этому поводу с историком Зия Барани, настолько поучительны, что стоит процитировать кое-что из них.

«Ты же видишь, — говорил МБТ Барани, — сколько происходит восстаний. Это мне совсем не нравится, хотя люди скажут, что я их сам вызвал своей излишней строгостью. Но я не откажусь от смертной казни ни из-за молвы, ни из-за восстаний. Ты читал много историй. Ты ведь знаешь, что властители в определенных обстоятельствах прибегают к смертной казни.»

Барани в ответ процитировал высшие авторитеты ислама, считавшие, что смертная казнь возможна в семи случаях. Иначе она вызывает возмущение, беспорядки и восстания, причиняя вред стране. Вот эти семь случаев:

Отступничество от истинной религии (ислама). Преднамеренное убийство. Прелюбодеяние женатого мужчины с чужой женой. Заговор против властителя. Возглавление восстания. Сговор с врагами властителя и передача им информации. Неподчинение, наносящее вред государству, но никакое иное неподчинение. Сам пророк (Мухаммед)  осудил три из этих преступлений: вероотступничество, убийство мусульманина и прелюбодеяние с замужней женщиной. Наказание за четыре остальных преступления — это скорее вопрос политики и правильного управления. Но авторитеты, сказал Барани, также подчеркивали тот факт, что властители назначают визирей, возвышают их и передают им управление своими царствами, чтобы они формулировали указы и содержали страну в надлежащем порядке, чтобы властителю не приходилось обагрять свои руки человеческой кровью.

На это МБТ возразил: «Наказания, которые были установлены тогда, соответствовали более ранним временам, но сейчас стало больше бунтарей и негодяев. Я подвергаю их телесным наказаниям по подозрению или предположению об их мятежных или изменнических намерениях, а самые незначительные акты неповиновения караю смертью. И я буду это делать, пока не умру или пока люди не станут вести себя честно и прекратят бунтовать и сопротивляться. У меня нет такого визиря, который сочинил бы указы, делающие пролитие крови излишним. Я караю людей, потому что они все сразу стали моими противниками и врагами. Я раздал им огромные богатства, но они все равно не стали лояльнее и дружелюбнее. Их настроения мне хорошо известны, и я вижу, что они недовольны и враждебны по отношению ко мне».

В одном из более поздних разговоров он сожалел, что своевременно не убил еще раньше всех тех, кто потом доставили ему столько хлопот своими восстаниями. В другой раз - он в то время потерял власть над одним из своих важнейших городов - тем самым, куда были изгнаны жители Дели, - МБТ послал за Барани и спросил его, какие средства применяли в таких случаях властители прежних времен. Его царство поражено болезнью, и никакие средства не помогли. Барани ответил: «Некоторые властители, когда чувствовали, что утратили доверие народа и стали объектом всеобщей неприязни, отрекались от власти и передавали её самому достойному из своих сыновей. Другие предавались увлечению охотой, пьянству и наслаждениям, а государственные дела поручали визирям и чиновникам. Если народ это устраивало, а властитель ему не мстил, то эту болезнь можно было излечить таким способом. Изо всех политических зол крупнейшее и ужаснейшее — это всеобщее чувство отвращения и недоверия (к властителю) у всех слоёв населения».

Однако даже этот смелый и почти не завуалированный совет Барани не возымел действия на МБТ. Он ответил, что если бы ему удалось уладить дела в султанате так, как ему хочется, то только тогда он передал бы правление трём доверенным, а сам отправился бы паломником в Мекку. Но сейчас я в гневе на моих подданных, а они злы на меня. Им известны мои чувства, а мне известны их нищета и бедствия; но какие бы средства я ни применил, все они бесполезны. Моё средство против бунтовщиков, мятежников, противников и недовольных - меч. Я караю и применяю меч, чтобы исправить их страданием. Чем больше народ сопротивляется, тем больше я его наказываю».

Но число восстаний и всеобщего недовольства повсюду в султанате все же оказали некоторое воздействие на умонастроение МБТ. У него возникли сомнения, но не в правильности нагромождения трупов перед дворцом, а также в городах и провинциях, где он бывал, а в легитимности своей власти. Он был, как теперь уже ясно, святошей и моралистом, а потому хотел, чтобы его власть была освящена высшей религиозной инстанцией в исламе. Прежде столетиями таковой считались халифы династии Аббасидов, властвовавшие в Багдаде. Но их халифат больше не существовал. В 1258 г. Багдад был захвачен монголами, а последний халиф был убит.  Для МБТ, который сел на трон в 1325 г., а сомневаться стал в 1340 г., когда стал терять провинции одну за другой, было вовсе не легко выяснить, кому теперь принадлежит право инвеституры.

Он прилежно занялся изысканиями. Все путешественники, прибывавшие к его двору из западных стран ислама, подвергались тщательным расспросам, пока наконец МБТ не пришел к выводу, что теперь таким «папой» ислама является халиф Египта. Он вступил с ним в переговоры, и между ними засновали посланники. В письмах к халифу МБТ дошел до лести столь чрезмерной, что даже историк Барани, привычный ко многому, не осмелился ее воспроизвести. МБТ со своими придворными и богословами встречал посланника халифа у ворот города и довольно длинный путь шел перед ним босиком. Он велел убрать со всех монет свое имя, поместив взамен имя этого халифа, которого он считал верховным правителем мусульман. В пятничных молитвах упоминалось имя халифа, но этого было мало для МБТ. Все предшественники МБТ, не санкционированные халифом, более не упоминались в этих молитвах, а их правление задним числом было объявлено неправомочным. Имя халифа было написано на самых высоких зданиях, и ничье имя не должно было стоять рядом. После переписки, продолжавшейся несколько лет, из Египта прибыла напыщенная грамота, в которой МБТ был формально объявлен наместником халифа в Индии. Эта грамота так обрадовала султана, что он повелел придворным поэтам переложить ее в стихи.

Во всем остальном он до самого конца остался тем же, кем и был. Свирепость его увеличивалась соответственно неудачам. Но он не погиб от руки убийцы, а умер после 26 лет правления от лихорадки, которой заразился во время одной из карательных экспедиций.

 МБТ - это чистейший случай деспота-параноика. Его образ жизни странен и непривычен для европейцев. Все в нем резко выражено, поэтому его куда проще видеть в целом. Цельность его натуры очевидна.

В его сознании доминировали массы четырех видов: его войско, его богатства, его трупы, его двор (и вместе с ним его столица). Он постоянно жонглировал этими массами, но ему удавалось увеличить одну из них только за счёт другой. Он набирает громадные армии, но, делая это, он опустошает свою казну. Он изгоняет всё население столицы и неожиданно обнаруживает, что остался в одиночества в обширном городе. Его гнев утихает, когда он обозревает пустую метрополию с крыши своего дворца и во всей полноте наслаждается торжеством единственного, кто остался в живых.

Что бы он ни делал, одной из этих масс (, подвластных ему,) он никогда не давал иссякнуть. Ни при каких обстоятельствах он не прекращал убийства. Всех пленников каждый день выводили ему на показ; они были его самым ценным достоянием как кандидаты на казнь. В течение всех 26 лет его властвования во всех провинциях султаната не иссякали горы трупов, с существенным вкладом в них голода и эпидемий. Конечно, его раздражала вызванная этим убыль в собираемых налогах, но пока число жертв увеличивалось, ничто не могло всерьез поколебать его самоуверенности.

Чтобы поддержать на высочайшем уровне силу своих приказов, которые были не чем иным, как смертными приговорами, он захотел, чтобы его власть была подтверждена высочайшей инстанцией. Бог, в которого он верил как набожный магометанин, был недостаточен для этого. Он дополнительно желал её подтверждения наместником бога на Земле.

Современные индийские историки защищают МБТ. Власть никогда не испытывала недостатка в восхвалителях, и историки, которые занимаются этим профессионально, могут оправдать всё, что угодно, либо эпохой (маскируя низкопоклонство схоластикой), либо необходимостью, которая в их руках принимает какую угодно форму.

Резонно ожидать таких же оправданий и в случае властителей, которые ближе к нам, чем МБТ. Поэтому в качестве превентивной меры полезно разоблачить внутренние (психические) процессы власти на примере человека, который, к счастью для всего мира, обладал ею лишь в сумасшествии." (Конец перевода, книга далее повествует о психопате-шизофренике).

---

* Да, нет ничего нового под Луной. Достаточно вспомнить многочисленные "медные бунты" в средневековой России. При этом надо подчеркнуть, что стоимость имеют лишь полноценные деньги (full-bodied money) из драгоценных металлов - золота или серебра. Их стоимость равна стоимости содержащегося в них драгметалла. В противоположность им, неразменные и реально не обеспеченные резервами драгметаллов деньги (fiat или fiduciary money), особенно нынешние "деньги", являющиеся долговыми обязательствами эмиссионных (центральных) банков, никакой стоимости не имеют, а имеют лишь цену, основанную на доверии публики к этим банкам.

Преступления делийского султана МБТ теперь повторяют глобалисты-мультимиллиардеры. Это - бесконечные войны с целью разорения целых стран с целью их политического подчинения Западу и экономического долгового порабощения, для чего сейчас началась новейшая мошенническая затея МВФ с "дигитальной глобальной валютой" - "Universal Monetary Unit", названной "Unicoin":

Дигитальные "деньги" - это вопиющее надувательство. Если бумажные деньги при всей очевидной фиктивности их "стоимости", неминуемо подверженной инфляции из-за того, что "бумага всё стерпит", всё же являются материальными объектами - долговыми расписками эмиттировавшего их центрального банка, то все дигитальные "деньги" - это уже нематериальная фикция, не имеющая ни малейшей ценности и эфемерно "существующая" лишь в виртуальной компьютерной анти-реальности. Дигитальные "валюты" позволяют любые грандиознейшие аферы банкиров, не оставляя никаких материальных улик. Это - воистину сатанинское наваждение, которое возникает из ничего и исчезает бесследно - нажатием где-то кем-то на клавишу "Enter"... (Примечание behaviorist-socialist)

*  *  *

Тема власти чрезвычайно интересна и обширна, и её можно обсуждать бесконечно. Но я в этом комментарии постараюсь ограничиться лишь самым важным и тем, что имеет прямое отношение к опусу Канетти. Начнем с последнего.

Канетти и прочие буржуазные интеллектуалы, принадлежа к господствующему классу или служа ему, не могут признать того, что все преступления власти, включая войны и массовые убийства, представляют собой классовую борьбу, подавление и угнетение господствующим классом буржуазии трудового народа, попрание его элементарных гражданских и человеческих прав. Поэтому они приписывают всё это мнимой "исконно зверской и психопатической натуре человека", рассусоливая псевдонаучные разглагольствования в духе шарлатанов-"психоаналитиков" - Фрейда, Юнга, Фромма и иже с ними. Конечно, нельзя забывать и того, что с другой стороны, кровавый выродок Джугашвили-сталин замаскировал произведенный им в 1937 году захват диктаторской власти, установление лживого и лицемерного культа своей гнусной личности и истребление всех настоящих большевиков-ленинцев фантастической антикоммунистической выдумкой об "обострении классовой борьбы при социализме".

А самым важным по моему мнению является то, что в наше время государственная власть как инструмент господства привилегированного меньшинства над обездоленным большинством человечества стала не только чрезвычайно сильной и неуязвимой, но и небывало замаскированной под "благодетелей народа". В самом деле, если вспомнить то, какой была на деле даже несовершенная демократия древнегреческих полисов с её прямым участием всех граждан (не рабов!) в управлении делами общества (что по латыни называется "res publica" - республика), то в сравнении с ней все нынешние "демократии" и "республики" являются гнусными олигархическими диктатурами, полностью лишившими народ его исконного права управлять своей жизнью. Ну а политиканская и миллиардерская мразь, увидя демократию, реально действующую наподобие древнегреческой, мгновенно заклеймила бы её как "хаос и безумие анархии".

Эта диктатура сильна и неуязвима только благодаря своей маскировке. Она прячется за фикцией, за кулисой фальшивой "представительной демократии", при которой многопартийная система полностью подкуплена закулисной олигархией миллиардеров и функционирует как кукольный театр и якобы "по незнанию и неумению", но полностью подчиняясь указаниям столь же продажных "экспертов", исполняет волю не народа, а господствующей закулисы миллиардеров.

В классовых антиобществах научно-технический прогресс никогда не приводит к прогрессу социальному, так как направляется господствующим классом буржуазии. Если двадцать лет назад произошел прорыв реальной свободы слова через кордоны продажных буржуазных масс-медий благодаря массовому пользованию интернетом, то ныне повсюду идёт удушение свободы слова введением цензуры в интернете и политическими репрессиями, наиболее одиозной из которых является многолетнее преследование и заточение узника совести Джулиана Ассанжа.

Начатая два года назад гнусная афера и фантасмагория мнимой "пандемии ковид" наглядно показала тем, кто не закрывает на это глаза, что человечество в целом является беззащитной жертвой глобалистской диктатуры мультимиллиардеров, которая безнаказанно устроила массовое убийство и калечение "вакцинами" людей, запуганных жупелом "вируса ковид", которое продолжается и поныне, в том числе и в России благодаря тщанию псевдоученого гамалейщика Гинцбурга и алчных бужуек-бюрократок Голиковой и Поповой, наживающихся на губительных для здоровья и жизни ген-модифицирующих "вакцинах":

Причина другого продолжающегося уже многие годы преступления против человечества - антинаучной аферы мнимой "глобальной климатической катастрофы" - это тупик, в который зашло капиталистическое производство из-за падения нормы прибыли, вызванного сверхаккумуляцией капиталов миллиардеров. Буржуйские масс-медии раздувают этот человеконенавистнический "зелёный" культ смерти, чтобы без сопротивления уничтожить массовое производство потребительских товаров и продуктов питания, для которого необходима мощная энергетика, использующая ископаемые энергоносители. Буржуи загоняют человечество в нищету, голод и смерть от замерзания (это всё якобы необходимо, чтобы спасти белых медведей, плавающих в Арктике на льдинах, хотя они отлично плавают и охотятся на тюленей!!!).

Короче, сатанинская политико-бюрократическая государственная и надгосударственная машина буржуйской "демократии", используемая закулисой глобалистов для оболванивания, порабощения и истребления человечества, работает без помех и перебоев. Главная причина этого - засилье медиальных дигитальных фикций, иллюзий и миражей, заслоняющих и подменяющих действительность для масс народа, уже привыкших к убаюкиванию мобильниками и компьютерами.

Но когда закулиса отключит повсюду электричество - ведь это будет якобы "необходимо для спасения белых медведей", то пробуждение человечества из дигитальной "виртуальной реальности" будет ужасным. Все убаюканные окажутся в кошмарной действительности концлагерей нового мрачного Средневековья. (Комментарий behaviorist-socialist)

.

КАНЕТТИ - МАССЫ И ВЛАСТЬ - 3

 Всё, что я до сих пор процитировал из книги Канетти "Массы и власть" - это, как говорится, "ещё только цветочки". Теперь мы приступаем к самому важному отрывку из этой книги - жизнеописанию восточного деспота Мухаммеда бин Туглака (Muhammad bin Tughluq, далее: МБТ), правившего в Индии с 1325 по 1351 год. В нем описан изверг, который откровенно практиковал человеконенавистнические и безумно эгоистические стремления всех на свете правителей, которые в наш "цивилизованный" век удовлетворяются ими скрытно и большей частью остаются тайными благодаря лицемерию и краснобайству продажных масс-медий. В наше время этими истинными правителями являются в первую очередь мультимиллиардеры - глобалистская закулиса, а формальные "правители" - президенты, премьеры и прочие политиканы - это их ничтожные лакеи и марионетки, которые, однако, стараются подражать своим закулисным хозяевам.

В нижеследующем отрывке Канетти не упоминает то самое важное обстоятельство, что Индия в 1206 году была завоёвана обращенными в ислам варварами - турками, основавшими делийский султанат. Индия, населённая "неверными" индуистами и буддистами, стала их колониальным владением. Местное население было абсолютно бесправным и обложенным тяжелейшими податями, к тому же мусульманские завоеватели по мере надобности периодически устраивали его отлов для продажи пойманных в рабство. Англичанам (победившим в конкурентной борьбе за Индию французов и голландцев) удалось сравнительно легко в середине 18-го века завоевать её и сделать своей колонией именно потому, что Индия к тому времени уже более 500 лет была колонией под властью деспотических мусульманский завоевателей, а её население было их рабами.

Это должны зарубить себе на носу не только наконец-то напуганные агрессией западного империализма коррупционеры-путиноиды, но и все слабоумные расейские сталинисты - поклонники "сильной власти" кровавого ничтожества - восточного антикоммунистического деспота, вырезавшего в 1937 году всех настоящих коммунистов-ленинцев под лживым предлогом мнимого "обострения классовой борьбы при социализме". Тираническая диктатура, какими бы идеологическими фиговыми листочками она ни прикрывалась, своим гнетом лишает народ воли к сопротивлению и делает страну лёгкой добычей иностранных захватчиков. Без сталинской антинародной диктатуры горбачевско-ельцинское предательство и реставрация мафиозного капитализма не имели бы ни малейших шансов на успех.

С другой стороны, Канетти и прочие буржуазные интеллектуалы "не могут представить себе", что войны и зверства западного империализма и фашизма - это обостренная форма классовой борьбы господствующего класса буржуазии при содействии бюрократического репрессивного аппарата капиталистического государства, направленной против трудового народа, и вместо этого по-фрейдистски приписывают всё это мифической "исконной зверской натуре человека".

К несчастью, мы сейчас переживаем именно такое время, когда капитализм полностью исчерпал весь потенциал своего прогрессивного экономического развития, и появилась отчетливая тенденция ретроградного движения "цивилизованного Запада" назад в феодализм и рабовладельческий строй. Об этом я уже неоднократно писал на этом блоге. Эта тенденция пока ещё развивается скрытно, под вводящей в заблуждение бессмысленной вывеской "глобализма", "великой перезагрузки" и "4-й индустриальной революции". Но реально мы имеем тут дело с "зелёной" антииндустриальной контрреволюцией, использующей ложь о "глобальной климатической катастрофе" для уничтожения индустриального машинного массового производства и замены его ручным трудом масс рабов, согнанных в концлагеря по образцу гитлеровских немецко-фашистских.

Поэтому прошу рассматривать нижеследующий текст как предупреждение о том, что угрожает человечеству, если оно не уничтожит всю капиталистическую нечисть мировой социальной революцией и не возобновит своего прогрессивного движения в светлое социалистическое будущее. (Мой комментарий будет продолжен со следующей блогозаписью.)

*  *  *

Элиас Канетти:

"ДЕЛИЙСКИЙ СУЛТАН МУХАММЕД БИН ТУГЛАК (МБТ)

По счастливому стечению обстоятельств до нас дошла биография этого делийского султана, более правдивая и подробная, чем биографии большинства других восточных деспотов. Знаменитый арабский путешественник Ибн Батута, объехавший в свое время весь исламский мир от Марокко до Китая, провел семь лет, служа придворным Мухаммеда бин Туглака (далее: МБТ). Он оставил яркое описание самого султана, его характера, его двора и его методов правления. Долгое время Ибн Батута пребывал в милости у султана, а потом, когда  впал в немилость, жил в смертельном страхе перед ним. Как это часто бывало в те времена, ему удалось на некоторое время снискать расположение султана лестью, а позже пришлось спасаться от его гнева, ведя аскетический образ жизни.

«Этот деспот расточительнее всех прочих людей на подарки и кровопролитие». При его дворе Ибн Батута научился видеть оба эти лика власти; он постиг яснее, чем мало кто другой, её расточительность и кровожадность. Психологическая точность его повествования не подлежит сомнению, так как мы имеем другое описание происходившего, написанное независимо от этого, дающее возможность сравнения. Вскоре после смерти МБТ один из его вельмож, прослуживший 17 лет при его дворе - Зияуддин Барани - написал на персидском языке историю его времени. Она принадлежит к числу ценнейших произведений такого рода и содержит, помимо всего прочего, запись трёх разговоров автора с султаном, в которых тот откровенничал на тему государства и своих подданных. Нижеследующий рассказ основан на обоих этих источниках и часто и подробно цитирует их.

 МБТ был одним из образованнейших властителей своего времени. Его письма на персидском и арабском языке еще долго после его смерти вызывали восхищение своей элегантностью. Их каллиграфией, равно как и стилем, он превосходил самых изощренных знатоков эпистолярного искусства. Он был наделен богатой фантазией и умело выражался метафорами, хорошо знал персидскую поэзию и благодаря своей необычайной памяти знал многие поэмы наизусть, цитируя их обильно и умело. Ещё он отлично знал остальную персидскую литературу. Его также интересовали математика, физика, логика и древнегреческая философия. «Догмы философов, которые пропагандируют равнодушие и бессердечность, оказали на него сильное влияние». При этом он был любознателен ко врачеванию и сам лечил больных, если у них были необычные симптомы, заинтересовавшие его. Ни один схоласт, каллиграф, поэт или врач не осмеливался возражать МБТ в дискуссиях по их собственным специальностям.

МБТ был святошей, неукоснительно исполнял обряды религии и не пил вина. Его придворные знали, что лучше строго соблюдать график молитв, ибо нарушители подвергались жестоким наказаниям. Он был дотошным поборником правосудия в отношении не только ритуальных, но и моральных догм ислама, которые он исполнял на полном серьёзе и требовал того же и от окружающих. На войне он проявлял храбрость и инициативу; он прославился как воин ещё под начальством своего отца и даже его предшественника на троне.

Однако важно отметить сложность его натуры. Черты его характера, которые были ужасающими и непонятными для его современников, резко контрастировали с его совсем иными, блестящими качествами, за которые они его обожали и которые он сохранил до смерти.

Каков был двор этого справедливого и изощренного правителя? Чтобы попасть внутрь дворца, надо было пройти через трое ворот. Перед первыми стояла многочисленная стража, а также трубачи и флейтисты. Когда перед воротами появлялся какой-нибудь эмир или иной вельможа, они дудели на своих инструментах и выкрикивали: «Такой-то пришел. Такой-то пришел». Сразу перед этими воротами были платформы, на которых сидели палачи. Когда султан приказывал кого-то казнить, приговор осуществлялся прямо там же и труп оставляли лежать на месте в течение трех дней и ночей. Поэтому тот, кто приближался ко дворцу, сперва неизбежно натыкался на трупы. Там всегда лежали кучи и даже горы трупов. Палачи и уборщики, которым приходилось притаскивать и казнить осужденных, были утомлены тяжелой и бесконечной работой.

Между вторыми и третьими воротами находился большой приемный зал для обыкновенной публики. Перед третьими воротами были платформы, на которых сидели "писцы-привратники". Никому не разрешалось пройти через эти ворота без особого разрешения султана. Когда кто-нибудь приходил, писцы записывали: «Такой-то пришел в один час дня», или в два часа, или в три часа и так далее. Это донесение зачитывалось султану после вечерней молитвы. Кто три дня или дольше по уважительной причине или без неё не являлся во дворец, тот не мог больше прийти без специального разрешения султана. Кто отсутствовал по болезни или имел другое оправдание, преподносил султану подарок соответственно своему рангу. За третьими воротами находился громадный приёмный зал с названием "Тысяча колонн"; эти колонны поддерживали деревянный потолок, покрытый восхитительной резьбой и росписью.

Обычно аудиенции происходили пополудни, но иногда и утром. Султан МБТ сидел, поджав под себя ноги, на троне под белым балдахином. За спиной у него была большая подушка и по бокам две других как подлокотники. Перед ним стоял визирь, за визирём - секретари, затем постельничие и так далее согласно придворной иерархии. «Когда султан усаживался, секретари и постельничие выкрикивали во весь голос: «Бисмилла! — Во имя Аллаха!» Сто воинов в броне стояли на правой стороне и столько же на левой - со щитами, мечами и луками. Остальные чиновники и вельможи выстраивались вдоль зала справа и слева, так чтобы МБТ мог их видеть. Потом вводили шестьдесят лошадей в королевской сбруе и выстраивали половину справа и половину слева, так чтобы султан мог их тоже видеть. Далее вводили  пятьдесят слонов под шелковыми попонами и с бивнями, окованными железом, чтобы более эффективно убивать преступников. На шее каждого слона сидел погонщик с особым железным багром-анкасом, которым он наказывал слона и управлял им. Каждый слон нес на спине большой ящик, вмещавший примерно двадцать воинов - больше или меньше в зависимости от величины животного. Эти слоны были выдрессированы демонстрировать поклонение султану, склоняя головы. Каждый раз, как слоны это делали, постельничие громко выкрикивали: «Бисмилла!» Их также выстраивали по правую и по левую сторону за спинами стоящих людей. Каждый входящий в зал, имевший определенное место для стояния справа или слева, дойдя до постельничих, должен был преклониться, и постельничие отвечали возгласом «Бисмилла!», громкость которого зависела от ранга вошедшего, который затем вставал на свое место, которое он никогда не переступал. Если это был «неверный» индус, то в ответ на его преклонение постельничие говорили: «Аллах привел тебя!»

У Ибн Батуты также живо описан въезд султана в свою столицу.

«Когда султан возвращается из поездки, слонов наряжают; на шестнадцати слонах водружают зонты, одни из парчи, а другие расшиты драгоценными камнями. Строят деревянные павильоны высотой в несколько этажей, увешанные шелковыми тканями, и на каждом этаже находятся певицы в роскошных платьях и украшениях, а между ними - танцовщицы. Посреди каждого павильона устроена большая кожаная цистерна, наполненная сладкой водой, которую может пить кто угодно - и местные жители, и приезжие, получая вдобавок листья бетеля и орехи арековой пальмы. Пространство между павильонами устлано шелком, по которому идёт лошадь султана. Стены улиц, по которым он проезжает от городских ворот до входа во дворец, увешаны шелковыми тканями. Перед ним маршируют пехотинцы из числа его личных рабов, численностью в несколько тысяч, а за ним следуют толпа и солдаты. При одном из его въездов в столицу я видел на спинах слонов три или четыре маленькие катапульты, бросавшие в народ золотые и серебряные монеты с момента, когда султан вступил в город, до момента, когда он достиг дворца».

Особенно щедрым МБТ был с иностранцами. Его разведывательная служба немедленно информировала его о каждом, кто приезжал в пограничные города его империи. Его курьерская служба была непревзойденной. Путь, на который путешественникам требовалось пятьдесят дней, его курьеры, сменявшие друг друга через каждую треть мили, покрывали за пять дней. Так не только рассылались послания МБТ, но и доставлялись свежими к его столу особенные фрукты из Хорасана. А государственных преступников связывали, клали на носилки, которые курьеры несли на своих головах и доставляли к нему с той же быстротой, что послания и фрукты.

Доклады об иностранцах, переходивших границу, были чрезвычайно подробными. С особой тщательностью в них описывались наружность и одежда каждого из них, количество сопровождающих в караване, рабы, слуги и животные, а также его поведение как активное, так и на отдыхе, и все его действия. Султан внимательно изучал эти доклады. Каждый иностранец должен был ждать в главном городе пограничной провинции, пока не придёт приказ султана о дальнейшем его пути и об уровне уважения, который ему приличествовал. МБТ судил о каждом исключительно по отзывам о его поведении, ибо в далекой Индии невозможно было ничего узнать о его семье и происхождении.

 МБТ проявлял к иностранцам особый интерес и ввел обычай назначать их наместниками и сановниками. Его придворные, дворцовые чиновники, министры и судьи в большинстве своем были иностранцами. Специальным декретом он присвоил им всем титул «почтенных». Он тратил огромные суммы на их содержание и одаривал ценными подарками. А они по всему миру распространяли славу о его щедрости.

Но ещё больше он прославился жестокостью. «Он карает и за мелкие, и за крупные провинности, не учитывая личных достоинств, будь то люди, известные своей ученостью, набожностью или высоким положением. Каждый день к нему в зал приводят сотни людей в цепях, колодках и узах. Приговоренных к казни казнят, приговоренных к мукам мучат, приговоренных к избиению бьют. Его обычай таков, что всех, брошенных в его тюрьму, приводят к нему в зал каждый день, за исключением пятницы, которая служит им днем отдыха, в который они могут помыться и расслабиться.

Одним из самых тяжких обвинений против султана было то, что он заставил население Дели покинуть свой город. По его мнению, он имел достаточные основания, чтобы их покарать. Они завели обычай  писать ему письма, в которых они оскорбляли и проклинали его. Они их запечатывали и писали снаружи: «Владыке Вселенной. Только для прочтения лично им самим», и затем забрасывали их по ночам в приемный зал. Распечатав их, султан не находил ничего, кроме ругани и оскорблений в свой адрес. И вот он решил уничтожить весь город. Выкупив у населения Дели все дома и жилища за полную стоимость, он приказал всем переселиться в Даулатабад (ныне Девагири, на расстоянии 600 миль от Дели), где решил основать свою новую столицу. «Они отказались. Тогда он послал глашатая объявить, что через три ночи он никому не позволит остаться в городе. Большинство подчинилось приказу, но кое-кто спрятался в домах. Султан приказал обыскать город. Рабы поймали на улицах двоих: калеку и слепого. Их привели к султану, который приказал метнуть калеку из катапульты, а слепого протащить волоком из Дели в Даулатабад на расстояние в 40 дней пути. По пути его разодрало на куски, и в Даулатабад приволокли лишь одну ногу. Когда султан это сделал, все как один бросились вон из города, оставив мебель и остальное имущество. Город был полностью покинут. Один человек, которому я доверяю, рассказал мне, что как-то ночью султан вылез на крышу своего дворца и стал разглядывать Дели, где не было видно ни огня, ни дыма, ни света лампы, и сказал: «Теперь моя душа успокоилась и мой гнев утолен».

После этого он написал жителям других городов приказ переехать в Дели, чтобы снова заселить его. Результатом стало запустение их собственных городов, а сам Дели так и остался незаселенным, потому что он громаден, будучи одним из крупнейших городов мира. Приехав в Дели, мы обнаружили его именно в этом состоянии: пустым и безлюдным, за исключением горсточки жителей».*

Ненависть султана к своим подданным не была результатом долгого господства. Приказ покинуть Дели был дан им уже на втором году его правления. С самого начала ненависть была взаимной и с годами она только росла. Теперь можно только строить догадки о содержании писем, которые забрасывались в его приемный зал, но есть основания полагать, что они касались способа, которым он дорвался до трона. Отец МБТ, Туглак Шах (Гиясуддин Туглак) расстался с жизнью в результате несчастного случая после всего лишь четырех лет правления. Подозрения были неизбежны, хотя никто кроме соучастников не знал, как это действительно произошло. Старый султан, возвратившись из похода, велел своему сыну (МБТ) построить павильон для триумфального приёма. Через три дня павильон был готов, сделанный, как обычно, из дерева, но он был сконструирован таким образом, что толчок в одном определенном месте вызвал бы его мгновенное обрушение. Когда султан со своим любимым младшим сыном уселся в павильоне, МБТ попросил разрешения начать парад слонов. Разрешение было дано. Слонов погоняли так, что они, проходя мимо деревянной постройки, задевали её слабое место. Павильон рухнул и похоронил под своими обломками султана и его любимого сына.  МБТ затягивал спасательные работы до тех пор, пока они не стали явно излишними. Когда жертвы наконец нашли, оба были уже мертвы. Или, точнее, как утверждал кое-кто, султан, прикрывший своего сына, еще дышал и его пришлось вторично убивать.  МБТ залез на трон без всякого сопротивления, но был не властен заставить людей молчать. С самого начала своей деспотии он подозревался в убийстве собственного отца." (Окончание следует)

---

* Это человеконенавистническое безумие сейчас в мировых масштабах пытаются повторить проклятые людоеды-глобалисты своими планами свезти всё человечество в концлагеря-мегаполисы, резделенные полицейскими блок-постами на "15-минутные" гетто, а потом, уничтожив массовое сельскохозяйственное производство продовольствия и отключив зимой отопление (в Германии вчера приняли зверский "зелёный" закон о запрете отопления жилья в "не очень холодное" время), элементарно просто уморить всех поголовно голодом и холодом. Напомню, что ещё годик-два назад эту фашистскую затею глобалистов во всю глотку рекламировала для России такая прозападная антинародная мразь, как Греф, Кудрин, Наебулина и Силуанов:

(Примечание behaviorist-socialist).

.

КАНЕТТИ - МАССЫ И ВЛАСТЬ - 2

 

"Секретность

Секретность - это основа основ власти. Акт выжидания добычи в засаде, по сути, является тайным. Прячась или маскируясь под окружающий фон и не выдавая себя ни малейшим движением, притаившийся хищник как бы исчезает, облачившись в секретность, как во вторую кожу. Это состояние, которое может быть продолжительным, характеризуется специфическим сочетанием терпения и нетерпения. Чем дольше оно длится, тем ожесточеннее становится ожидание момента успешного нападения.

Но чтобы в конце концов добиться успеха, хищник должен быть способен к бесконечному терпению. Если его терпение лопнет хоть на миг раньше, то все будет напрасно и, подавленный неудачей, он должен будет начать все сначала. Акт нападения на добычу является открытым, ведь ужас жертвы усиливает эффективность нападения, но с момента проглатывания все (для жертвы) погружается во мрак. В пасти темно, а в желудке и кишках полный мрак. Никто не ведает и не задумывается о том, что безостановочно происходит в его внутренностях. Большая часть этого фундаментального процесса усвоения жертвы в пищу остается тайной. Он начинается с активной и нарочитой секретности подстерегания выслеживания и заканчивается пассивно и неосознаваемо в таинственном мраке тела. Только молниеносное нападение, как вспышка молнии, освещает на миг происходящее. (... далее идет нудное заумное описание "магического врачевания и магического убийства" колдунами у австралийских аборигенов)

В защите от зла и в лечении больных сила колдуна рассматривается как благо, но она также используется им, чтобы творить зло в больших масштабах. Ничто плохое не происходит само собой; все зло всегда вызвано враждебными людьми или духами. То, что мы назвали бы причиной, у них считается виной. Каждая смерть - это убийство, а убийство должно быть отомщено.

Все это удивительно близко к мировоззрению параноиков. В двух заключительных главах этой книги, описывающих случай психически больного Шребера, мы увидим это более ясно.

Двойственный характер присущ секретности и в во всех формах верховной власти. От первобытного знахаря до параноика и от них обоих до вошедших в историю деспотов - всего один шаг.

В случае деспотии в секретности важно её активное использование властителем, который досконально знает, как её применять в конкретных обстоятельствах. Когда он подстерегает, он знает, чего высматривает, и также знает, кого из подвластных ему он может использовать как помощников. У него много секретов, потому что у него много желаний; и он организует эти секреты в систему, где они взаимно оберегают друг друга. У него много тайн, потому что много планов, он организует эти тайны сохраняют друг друга. Он доверяет одному подвластному одно, другому - другое и следит за тем, чтобы они не раскрывали друг другу доверенные им секреты.

Каждый, кому что-то доверено, подлежит слежке кем-то друг им, которому, однако, неизестна причина, из-за которой ведётся эта слежка. Он должен фиксировать каждое слово и каждое движение поднадзорного и своими подробными и частыми сообщениями дать возможность правителю судить о его лояльности. Но этот сыщик сам состоит под надзором, и его доносы контролируются сообщениями кого-то третьего. Таким образом, властитель осведомлен о надёжности сохранения секретов теми, кому они были доверены, и может оценить то, кто из них способен выдать доверенные ему секреты. Лишь он один имеет ключ ко всей этой сложной системе секретности. Он чувствовал бы себя в опасности, если бы доверил всё это кому-то еще.

Власть непроницаема. Властитель должен видеть всех насквозь, но не позволять им видеть суть самого себя. Он должен быть более скрытным, чем кто-либо иной; никто не должен знать его мысли и намерения.

Классическим примером такой скрытности был Филиппо Мария, последний из герцогов Висконти. Принадлежавшее ему герцогство Милан было одним из сильнейших государств Италии XV в. Ему не было равных в способности скрывать свои намерения. Он никогда не говорил прямо, чего хотел, а маскировал свои намерения своеобразной манерой выражаться. Он, например, продолжал хвалить человека, который перестал ему нравиться; а отличив кого-нибудь почестями и подарками, при этом обвинял бы его в насилии или глупости и заставлял его чувствовать себя недостойным этих благодеяний. Желая кого-то приблизить к себе, он то долго заигрывал с ним, возбуждая в нем надежды, а потом вдруг прогонял прочь. Когда изгнанный считал себя уже совсем забытым, его снова призывали ко двору. Оказывая милости чем-то отличившимся, он имел особенно хитрую манеру расспрашивать о них других, словно сам ничего не слыхал об общеизвестном поступке. Как правило, он всегда давал не то, о чем его просили, или не так, как хотели. Если он намеревался наделить кого-то дарами или почестями, то предварительно расспрашивал этого человека в течение нескольких дней на всякие посторонние темы, так что тот не мог догадаться о его намерениях. Чтобы скрыть свои подлинные цели, он часто сетовал о милостях, которые сам же и оказал, или о казнях, совершенных по его приказу.

В этом последнем случае это выглядело так, будто бы он хотел сохранить это в секрете даже от самого себя. Секреты утрачивали для него осознанный и активный характер, его влекло к тому пассивному состоянию тайн, которые человек хранит во мраке собственного "я", которые он носит там, где сам не в состоянии ощутить их, которые сам уже не осознает.

«Таково право королей - хранить свои секреты от отца, матери, братьев, жен и друзей» Так написано в арабской «Книге короны», где записаны многие из старых преданий о сасанидских шахах Персии. Персидский шах Хосров II Победоносный изобрел своеобразные методы проверки того, способны ли хранить тайну люди, которых он намеревался использовать. Если он знал, что двое из его окружения связаны тесной дружбой и во всем было заодно против всех прочих, то он запирался с одним из них и сообщал ему по секрету, что решил казнить другого, и запрещал ему под угрозой наказания сообщать об этом ему. С этого момента он пристально наблюдал за поведением обреченного на казнь человека, когда тот приходил во дворец, за выражением его лица и поведением, когда он стоял перед шахом. Если он видел, что его поведение ничуть не изменилось, он знал, что испытуемый не выдал другу доверенную тайну. Тогда он еще больше доверял ему, обращался с ним с особым уважением, повышал его в звании и вообще давал ему почувствовать свое расположение. Позже, оставшись с ним наедине, он говорил: «Я собирался казнить того человека, потому что мне донесли о его дурных намерениях, но при расследовании донос оказался ложным».

Но если же он видел, что обреченный испуган, старается держаться в стороне и отводит взгляд от шаха, то понимал, что тего секрет выдан. Он лишал предателя благосклонности, понижал его в чине и жестоко обращался с ним свой гнев, наказывал и понижал в чине, а мнимо обреченному на казнь сообщал, что хотел всего лишь испытать его друга, доверив ему секрет.

Таким образом, он доверял только тем приближенным, которых он мог заставить предать лучших друзей, умолчав о грозящей им казни. Он считал, что их преданность должна полностью принадлежать лишь ему самому. «Человек, который непригоден на службу шаху, - говорил он, - тот и сам для себя бесполезен, а кто бесполезен для себя, вообще ни на что не годен».

Способность молчать всегда ценится высоко. Она означает, что человек способен противостоять бесчисленным побуждениям на болтливость, что он игнорировать вопросы так, как будто его не спросили, и что он никогда не показывает того, вызывает ли у него удовольствие или неудовольствие то, что говорят другие. Он нем, не будучи немым. Но при этом он слышит. Стоическая добродетель невозмутимости, доведенная до крайности, привела бы к молчанию.

Человек, который преднамеренно хранит молчание, точно знает, о чём надо молчать. Поскольку на практике никто не может молчать всегда, приходится делать выбор между тем, что можно сказать и что - нельзя. Именно это он знает лучше всего. Чем это знание точнее, тем оно ценнее. Умалчивание даёт ему не только защиту, но и сосредоточенность. Ему приходится думать об этом каждый раз, когда он вынужден защищать свой секрет. Человек, который говорит очень мало, в любом случае всегда выглядит более сконцентрированным, чем другие. Его молчание вызывает предположения, что ему приходится многое скрывать, что он размышляет о чём-то секретном.

Секрет, скрываемый молчанием, никогда нельзя забыть. Его обладателя уважают за то, что он его не выдал, даже если секрет распирает его и жгёт его всё более и более сильно.

Молчание изолирует от других. Человек, который хранит молчание, более одинок, чем те, кто разговаривают. Так ему приписывается сила самодостаточности. Он - охранник сокровища, и это сокровище - в нем.

Молчание блокирует актёрское перевоплощение. Человек, который хранит молчание, может притворяться, но только очень грубо. Он может надеть какую-то маску, но должен будет изо всех сил  её придерживаться. Он лишен гибкости перевоплощений, так как их результат неясен; он не может знать, куда перевоплощения могут его занести, если он отдастся их потоку. Люди становятся молчунами, когда они боятся перевоплощения. Молчание предотвращает их реагирование перевоплощением на изменение обстановки. Все движения людей выражаются в речи; а молчание неподвижно.

У молчуна то преимущество, что окружающие ожидают его высказываний, и придают им особую важность. Когда он их изрекает, они кратки, обрывисты и звучат как приказы. Созданные людьми различия между теми, кто отдают приказы, и теми, кто должен их истолнять, подразумевает, что у них нет общего языка. Они должны вести себя так, как будто они не могут ни разговаривать, ни понимать друг друга; и за исключением приказаний эта фикция сохраняется во всех прочих ситуациях. Даже в среде себе подобных командиры имеют тенденцию к немногословию. Поэтому обычно от молчаливых людей, когда они всё же высказываются, ожидают фраз, звучащих как приказы.

Беспокойство, которое у народа вызывают относительно свободные формы правления, и которое часто доходит даже до презрения к ним, как будто бы они не в состоянии эффективно управлять, поскольку они не могут всерьез осуществлять властные функции, вызваны тем, что в них отсутствует засекреченность. Дебаты в парламенте проходят в присутствии сотен людей, ведь их суть - как раз в гласности. Совершенно противоположные мнения открыто высказываются и соревнуются друг с другом. Даже так называемые закрытые заседания не всегда остаются полностью секретными, так как профессиональное любопытство прессы или финансовые интересы каких-либо групп часто вызывают утечки информации.

Считается, что сохранить тайну способен лишь один ее обладатель, или очень маленькая группа зависимых от него лиц, и что её обсуждение поэтому лучше ограничить очень узким кругом лиц, сфрмированным из соображений секретности и с условием очень тяжких наказаний за разглашение. Говорят, что решение должен принимать один человек. Даже если он сам его не знает, пока не примет, оно, будучи принято, должно быть быстро исполнено как приказ.

Уважение к диктатурам в значительной степени вызвано тем фактом, что им приписывают сконцентрированную силу секретности. В демократиях секреты доверяются многим и их сила уменьшается. Народ с презрением говорит, что в них все разбалтывается. Мол, каждый может высказываться и вмешиваться, а в результате ничего не происходит, потому что все всем известно заранее. Внешне эти жалобы направлены на отсутствие решительности, но на самом деле - на недостаточную секретность.

Народ готов многое вынести, если невзгоды - что-то новое и будоражащее, авторитетно взваленное на него. Тот, кто представляет собой ничтожество, получает специфическое холуйское удовлетворение, оказавшись проглоченным в чрево власти. Люди не знают, что и когда произойдёт; да и другие могут иметь первоочередность для этого чудовища. Они в верноподданническом трепете ждут, надеясь стать избранной жертвой. Такое отношение приводит к культу секретности. Все остальное подчинено ее прославлению. И даже не столь важно, что именно произойдет, лишь бы это произошло с ужасающей внезапностью извержения вулкана, неожиданно и неукротимо.

Но в конечном итоге все секреты, которыми обладает одна клика или, хуже того, одна личность, неизбежно приводят к катастрофе не только для их обладателей, но и вообще для всех, кого они затрагивают; именно это чрезвычайно важно. Каждый секрет взрывоопасен, исключительно концентрация тайн на одной стороне и в одних руках в конце концов фатальна как для ее обладателя, что само по себе не так важно, так и для всех, кого она касается, а это уже бесконечно важно. Любая тайна взрывоопасна из-за растущего внутреннего напряжения.

Сколь опасной может стать секретность, мы можем полностью понять лишь в наше время. В разных сферах, которые только внешне независимы друг от друга, секретность приобретает все больше и больше власти. Едва лишь пришел конец одному диктатору (Гитлеру), в борьбе против которого объединился весь мир, как сразу же секретность воспряла вновь в виде атомной бомбы - более опасная, чем когда-либо, и потенциально еще опаснее в дальнейшем развитии.

Давайте определим концентрацию секретности как отношение числа тех, кого она касается, к числу тех, кто ею обладает. Исходя из этого определения, легко видеть, что наши современные технические секреты - самые концентрированные и самые опасные из всех, которые когда-либо существовали. Они затрагивают всех, а известны лишь ничтожному числу лиц, и их конкретное примененение зависит лишь от горстки людей.

Суд и осуждение

Давайте начнем с явления, всем хорошо знакомого, - удовольствия от отрицательного отзыва. Вот человек говорит: «плохая книга» или «плохая картина», как будто бы он говорит нечто объективное. Однако выражение его лица выдает удовольствие от этих слов. Первая версия его утверждения вводит в заблуждение и очень быстро переводится в нападки на личность. Затем он говорит:«плохой писатель» или «плохой художник», и это звучит как «плохой человек». Легко поймать друзей, незнакомых и себя самих за вынесение приговоров, причём удовольствие от от отрицательного отзыва очевидно.

Это - жестокое удовольствие, причём такое, которое никогда не позволяется испортить. Приговор только тогда приговор, когда он вынесен с почти сверхестественной уверенностью. В нем нет ни пощады, ни осторожности, и он оптимально созвучен своей реальной сути, когда его выносят без размышлений. Спрятанная в нем эмоция выдаётся его поспешностью. Именно немедленные и безоговорочные суждения вызывают удовольствие на изрекающем их лице.

В чем состоит это удовольствие? Оно состоит в том, что объект суждения заносится в категорию неполноценных, чем подразумевается, что есть высшая категория, к которой принадлежим мы сами. Мы превозносим себя, принижая других. Существование двух противоположных категорий, различных по ценности, считается естественным и необходимым. Всё хорошее существует для того, чтобы его противопоставляли плохому. Что хорошо и что плохо - мы решаем сами.

При  этом мы присваиваем себе власть судьи. Ведь только внешне судья стоит между двумя лагерями - на границе, разделяющей добро и зло. На самом деле он неизменно причисляет себя к хорошим, его главная претензия на эту должность состоит в его неколебимой приверженности царству добра, как если бы он был в нем рожден. Его решение обязательнодля исполнения. Вещи, о которых он судит, совершенно определенны и реальны; его обширные знания о добре и зле - результат долгого практического опыта. Однако судейство постоянно узурпируется теми, кто не судьи, кого никто не назначал, кого никто в здравом уме не назначил бы быть судьями. Считается, что для этого нет необходимости в специальных знаниях; тех, кто способны удержаться от суждения, можно пересчитать на пальцах одной руки. Суждение - это болезнь, причем одна из самых широко распространенных; вряд ли кто обладает иммунитетом от неё. А теперь попробуем обнаружить ее корни.

У человека имеется глубокая потребность вновь и вновь пересортировывать всех людей, которых он знает или может себе представить. Разделяя эту неопределенную, аморфную массу на две противоположные категории он придаёт ей некоторую компактность. Он выставляет эти категории наполобие войскам на поле битвы; он придаёт им исключительность и наполняет их враждой друг к другу. В его воображении и желаниях они могут быть только взаимно враждебны. Суждения о добре и зле  - это древнейший инструмент дуалистической классификации, которая никогда не бывает полностью ни концептуальной, ни мирной. Тут важна напряженность между этими двумя категориями, которая создается и постоянно возобновляется актом суждения.

В основе этого процесса лежит стремление к формированию враждебных клик, что в результате неизбежно приводит к реальным военным группировкам. Применением этого процесса в множестве различных сфер он становится разбавленным, но даже если это означает, что процесс протекает мирно, внешне реализуясь лишь в словесных суждениях, в нем всегда содержится в зачаточной форме стремление довести его до завершения - до активной и кровавой вражды двух клик.

Любой, кто вовлечен в тысячи жизненных взаимоотношений, принадлежит и к бесчисленным группам «хороших», которым противостоит столько же групп «плохих». Лишь от обстоятельств зависит то, разгорятся ли в той или иной из этих групп эмоции, превращающие её в клику и побуждающие напасть на противоположную группу до того, как с ней произойдет то же самое. Казалось бы мирное суждение превращается в смертный приговор врагам. Границы добра точно обозначены, и горе любому из плохих, кто их переступит. Ему нет места среди хороших и он должен быть уничтожен.

Власть простить. Милосердие

Власть простить кого-то провинившегося - это власть, которую каждый присваивает себе и которой мы все обладаем. Было бы интересно воссоздать жизнь целиком из актов прощения, которые человек позволил сам себе. Личность параноика можно описать как такую, которая никогда не прощает или прощает только с громадным трудом, которая долго об этом размышляет, которая никогда не забывает того, что есть что-то, за что у неё должны просить прощения, и которая для этого ещё и выдумывает фиктивные враждебные акты против себя. Главное, что она не приемлет в жизни, - это прощение в любой форме. Когда такие личности захватывают власть и ради ее упрочения вынуждены прощать, они делают это только напоказ. Деспот на самом деле никогда не прощает. Каждое проявление вражды к нему тщательно записывается и хранится в тайне, и если немедленной мести нет, то значит, что она отложена на будущее. Иногда бывает, что он зачеркивает эту запись в обмен на искреннюю покорность; фальшивое великодушие деспотов надо понимать только таким образом. Они столь рьяно хотят покорить все, что им противостоит, что часто платят за это неимоверно большую цену.

Людям, которые сами не обладают властью, и которым деспот кажется неимоверно могущественным, не понимают, как важна для него абсолютная покорность буквально всех и каждого. Он может оценивать (если он вообще способен чувствовать это) только увеличение своей власти. Они никогда не могут понять того, что означает для короля во всём его блеске покорность самого униженнего и подлого из его подданных. Библейский Бог с его упорным стремлением не упустить ни единой души и с настырностью, с которой он следит за каждым и помнит всё,  может служить образцом для всех власть имущих. Он тоже ведет мелочную торговлю отпущением грехов: раскаявшийся грешник получает прощение. Но он зорко следит за ним и в своём всеведении запросто увидит, что тот его обманывает.

Несомненно, многие запреты существуют лишь для упрочнения власти тех, кто может карать или прощать за их нарушение. Акт помилования - это очень напыщенный и интенсивный акт власти, ибо он предполагает обвинительный приговор. Помилование также предполагает фаворитизм: помилование обычно даруется лишь ограниченному числу приговоренных. Тот, кто приговаривает к наказанию, опасается излишней снисходительности, и даже если ему удаётся произвести впечатление того, что он ужасается жестокостью кары, он находит убедительные оправдания для неё в священной необходимости наказания, которая, мол, и предопределяет его действия. Но он всегда оставляет приоткрытой дверь к помилованию, порой самостоятельно даруя его, а порой рекомендуя это вышестоящей инстанции, если таковая существует.

Самое высокомерное проявление власти - это дарование помилования в самый последний момент. Когда наступает момент приведения смертного приговора в исполнение - на виселице или перед расстрельной командой - имено тогда помилование выглядит как дарование новой жизни. Власть ограничена своим бессилием вернуть казненного к жизни; а благодаря актам помилования, которые он оттягивает до самого конца, властитель может воображать, что он преодолел и это ограничение своей власти. (Продолжение следует)

-

.

КАНЕТТИ - МАССЫ И ВЛАСТЬ - 1

 

Львы не могут жить в климате Финляндии, но буржуйские власти этого искусственно созданного мини-государства, всегда бывшего частью то Швеции, то России, пришпилили себе льва на государственный герб.

Итак, вот фрагмент любопытнейшей книги об антинародной и преступной сути классового, в частности буржуазного государства - "Массы и Власть" Элиаса Канетти. Всё более или менее ценное в ней спрятано автором в конце. Сперва выкладываю текст седьмой главы - "Элементы власти - Elements of Power", которая в переводе на русский, помещенном здесь: http://www.belousenko.com/books/canetti/canetti_massa_i_vlast.pdf , начинается на стр 346. Этот перевод зачастую нарочито неудобопонятен, поэтому я выправил его по английскому тексту. Начало книги наполнено ущербным буржуйским человеконенавистничеством мути и лживой брехнёй, смотри например "Спасение Иосифа Флавия" в главе "Выживший", начало на стр. 288. А мой комментарий я выложу позже.

*  *  *

Элиас Канетти:

"ЭЛЕМЕНТЫ ВЛАСТИ

Насилие и власть

Слово "насилие" обозначает то, что действует непосредственно и немедленно. Это - нечто более грубое и принудительное, чем власть. Выражение "физическое насилие" - это на самом деле то же самое, лишь более откровенно выраженное, потому что власть в её гнусных и грубых проявлениях всегда правильнее будет называть насилием. Именно насилием хищник ловит и уносит в пасти добычу. Насилие, когда оно может позволить себе не спешить, становится властью. Однако когда наступает критический момент, момент бесповоротного решения, она превращается в откровенное насилие. Власть - это нечто более общее и всеобъемлющее, чем насилие; она шире охватом, но менее динамична, чем насилие. Ей свойственно церемониться и даже проявлять некоторую терпимость. Различие между насилием и властью очень просто показать на примере отношений между кошкой и мышью.

Кошка, прибегает к насилию, чтобы поймать мышь - сцапать, запустить в неё когти и в итоге убить. Но если кошка начинает играть с мышью, возникает новая ситуация. Кошка отпускает её, позволяет немного отбежать, повернувшись к ней спиной. В это время мышь больше не подвергается насилию. Как только мышь оказывается за спиной у кошки, она бежит прочь от нее, на кошка вполне может настичь ее одним прыжком. Однако если мышь убежала, то она вышла из сферы кошкиной власти. Но до тех пор, пока кошка в состоянии ее догнать, мышь остается в ее власти. Пространство, в котором господствует кошка, мгновения надежды, которые она дает мыши, продолжая, однако, все время внимательно следить за ней и никогда не ослабляя своего интереса к ней и намерения ее убить, все это вместе - пространство, надежда, контроль за ситуацией и намерение убить - можно назвать сферой власти или просто властью.

Таким образом, власть, в отличие от насилия, имеет определенную протяженность в пространстве и во времени. Ранее я высказал предположение, что прообразом тюрьмы была пасть. В любом случае между ними есть взаимосвязь, образно выражающая отношения власти и насилия. Оказавшись в пасти, жертва уже не имеет надежды, времени и свободного пространства вокруг. В обоих этих отношениях тюрьма - это увеличенная пасть. Как мышь под наблюдением кошки, так и арестант может немного пройтись туда-сюда и повернуться спиной к своим надзирателям; у него впереди "срок", в течение которого он может надеяться сбежать или быть освобожденным. Но весь механизм тюрьмы, в одной камере которой он заключен, направлен на его уничтожение, и он все время сознает это, даже когда механизм фактически не действует.

Различие между насилием и властью можно наблюдать и в другой, совершенно отличной сфере, в сфере религиозной жертвенности в её различных оттенках. Всякий верующий считает, что постоянно находится во власти бога и по-своему примирился с ней. Но есть и те, кому этого мало. Они ожидают грубого вмешательства, откровенного акта божественного насилия, который они могли бы распознать и почувствовать как таковой. Они живут в ожидании божьих повелений; для них бог имеет черты тирана. Его активная воля и их активное и явное подчинение в каждом конкретном случае становятся ядром их религии. Религии такого рода стремятся подчеркнуть роль божественного предопределения. Таким образом, их приверженцы имеют возможность считать все, что с ними происходит, непосредственным действием божьей воли. Всю свою жизнь они находят всё новые и новые основания для подчинения ей. Они словно живут в пасти у бога, готовые в любой миг быть раздавленными и стертыми в порошок. Но при этом они должны бесстрашно жить и делать то, что требуется.

Ислам и кальвинизм являются религиями, наиболее явно выражающими эту тенденцию. Их приверженцы жаждут божественного насилия. Божественной власти им мало, она слишком неконкретна и отдаленна и слишком многое оставляет на их собственное усмотрение. Это постоянное ожидание приказа оказывает на людей, которые ему предаются, огромное влияние и порождает тяжкие последствия в их отношениях с окружающими. Оно создает тип верующих-солдат, считающих, что битва - это самое правильное представление о жизни и не испытывающих страха в реальных битвах, потому что для них вся жизнь - это битва. Об этом типе подробнее речь пойдет далее, при обсуждении приказа.

 

Власть и скорость

Скорость в отношении к сфере власти - это скорость погони или нападения. В обоих отношениях для человека образцом служат звери. От волков и других зверей, которые загоняют свою добычу, он научился преследовать и настигать свою добычу. От семейства кошачьих он научился нападать внезапным прыжком: львы, тигры и леопарды всегда будили в нем восторг и зависть. Хищные птицы соединияют в себе и погоню, и нападение. В хищнике, одиноко парящем у всех на виду и пикирующем с высоты, это единство нашло совершеннейшее выражение. Хищные птицы дали людям идею стрелы - оружия, скорость которого долгое время оставалась наибольшей из всех, которыми он обладал. Своими стрелами человек налетал на добычу.

Все эти животные издавна были символами власти. Они представляли либо богов, либо предков властителей. Волк был предком Чингис-хана. Сокол Гор был богом египетских фараонов. В африканских королевствах львы и леопарды - священные звери королевских родов. Из пламени, в котором сжигалось тело римского императора, его душа якобы взмывала в небо в виде орла.

Но быстрее всего была и остаётся молния. От неё нет защиты, и суеверный страх, который она вызывает, повсеместен. Монголы, как сообщал францисканский монах Рубрук, посланный к ним как посол королем Людовиком Святым, более всего боятся грома и молнии. Они выгоняют всех чужих из своих юрт, заворачиваются в черные войлочные кошмы и прячутся, пока гроза не уйдет прочь. Состоявший у них на службе персидский историк Рашид сообщал, что они избегали есть мясо убитых молнией животных; более того, они боятся даже приблизиться к нему. Чтобы умилостивить молнию, у них есть всевозможные запреты. Нужно избегать всего, что могло бы ее привлечь. А у других народов молния - это оружие могущественнейшего Бога.

Внезапная вспышка молнии во тьме подобна откровению. Она и поражает, и освещает. Из формы и обстоятельств ее появления люди пытались узнать волю своих богов. В каком виде и в какой части неба она была? С какой стороны появилась и куда ударила? У этрусков истолкование смысла молний было задачей специальных жрецов, которые позднее под именем «фульгураторов» существовали и у римлян.

«Власть господина, - говорится в одном старинном китайском тексте, - подобна вспышке молнии в ночи». Удивительно, как много есть историй о правителях, пораженных молнией. Рассказам об этом верить следует не всегда, но их взаимосвязь сама по себе показательна. Подобные истории особенно распространены у римлян и у монголов. Оба народа верили в в верховного бога на небесах и испытывали на себе сильный гнет власти. Молния воспринималась ими как сверхъестественный приказ. Куда она попала, туда они и должна была попасть. Если она попала во властителя, значит, она была направлена кем-то еще более могущественным. Это - мгновенная, внезапная, но при этом явная и очевидная кара. Люди своим оружием имитировали молнию: вспышка и грохот огнестрельного оружия, особенно пушек, всегда наводили ужас на народы, не имевшие его; они воспринимали его как гром и молнию.

Однако еще раньше люди искали способы увеличить свою скорость животными: приручение лошади и совершенствование конных армий привели к великим вторжениям с Востока. Во всех исторических свидетельствах о монголах подчеркивается их стремительность. Их появление всегда было неожиданным; так же внезапно, как появлялись, они исчезали и еще внезапнее появлялись снова. Даже стремительное бегство монголы умели использовать для нападения: едва лишь противник успевал поверить, что они бегут, как оказывался окруженным ими со всех сторон. С тех пор физическая скорость как свойство власти  увеличилась во всех отношениях. Излишне говорить здесь о той роли, которую она играет в нашей собственной машинной цивилизации.

Для нападения служит и совсем другой род стремительности - стремительность разоблачения. Перед человеком стоит какое-то вроде бы безвредное или даже покорное существо, но оно срывает с себя маску и оказывается, что под ней - враг. Чтобы быть действенным, разоблачение должно быть внезапным и быстрым. Это - внепространственная стремительность; скорость здесь стала драматическим эффектом.

Быстрая смена масок - старинный метод ввести противника в заблуждение - практикуется с незапамятных времен; его обратная сторона - разоблачение, срывание маски. Каждая новая маска представляет собой иное проявление силы и производит свой собственный эффект. С лицемерием врага борются при помощи своего собственного лицемерия. Вот властитель приглашает военную или гражданскую знать на пир. И вдруг, когда они меньше всего ожидают акта вражды, по знаку хозяина начинается резня.

Переход от одного шаблона поведения к другому подобен смене масок. Он должен быть как можно более стремительным, от этого зависит успех замысла. Властитель, постоянно использующий притворство, должен ожидать от других только того же самого. Действовать с опережением он считает допустимым и даже обязательным. То, что впопыхах под удар попадут невинные, его не смущает: в сложной игре масок неизбежны ошибки. Что действительно беспокоит его, так это то, что не действуя достаточно быстро, он позволит врагу сбежать.

 

Вопрос и ответ

Всякий вопрос - это агрессия. Когда он используется как инструмент власти, он подобен ножу, врезающемуся в тело жертвы. Спрашивающий знает, что там нужно найти, но он хочет реально найти и вскрыть это. Он приступает к операции над внутренними органами с уверенностью хирурга. Это - особый хирург, который сохраняет свою жертву в живых, чтобы узнать о ней больше, и вместо обезболивания преднамеренно причиняет боль в определенных органах, чтобы узнать то, что он хочет знать об остальном теле.

Вопросы задают, рассчитывая на ответы. Вопросы, которые ответа не получают - это стрелы, пропавшие в воздухе. Самые безобидные вопросы - это те, которые остаются одиночными, за ними нет последующих. Например, прохожий останавливает кого-то на улице и спрашивает, как пройти к такому-то зданию. Он получает ответ и, удовлетворенный этим, идет дальше. На короткое время он задержал незнакомца и привлек его внимание. Чем подробнее и точнее был ответ, тем быстрее он отпустил его. Прохожий получил, что хотел, и оба никогда больше не увидят друг друга.

Однако иногда тот, кто задал вопрос, может остаться неудовлетворенным и задавать дальнейшие вопросы. Если они следуют один за другим, то могут вызвать раздражение у спрашиваемого. Причина не только в том, что его вынудили задержаться, но и в том, что с каждым ответом он выдает что-то о самом себе. Пусть даже это что-то - поверхностное и маловажное, но оно зачем-то потребовадось незнакомцу. И это, в свою очередь, может быть связано с чем-то гораздо более интимным и важным. Раздражение спрашиваемого тогда перерастает в подозрительность.

А в спрашивающем вопросы вызывают ощущение власти. Он наслаждается, ставя их один за другим, ведь отвечающий становится ему тем более послушен, чем чаще отвечает. Свобода личности в значительной мере состоит в защите от вопросов. Самая вопиющая тирания - это та, которая смеет задавать самые бестактные вопросы.

Можно дать такой ответ, который прекратит расспросы. Тот, кто может это себе позволить, отвечает вопросом на вопрос; среди равных это достойный способ защиты. Но если ситуация не позволяет этого, то приходится либо отвечать подробно и по существу именно о том, чего добивается спрашивающий, либо пытаться хитростью пресечь его желание дальнейших расспросов. Спрашиваемый может предусмотрительной лестью признать превосходство спрашивающего, так что ему самому уже не будет нужды его демонстрировать. Он может перевести вопросы спрашивающего на кого-то другого,  кого было бы интереснее или выгоднее расспросить. Он может скрыть свою истинную идентичность, умело замаскировав её, в результате чего вопрос окажется заданным будто бы и не ему, а он окажется будто бы не тем, кто на самом деле должен на него ответить.

Конечная цель допроса - полное вскрытие, но оно начинается с мягкого поверхностного зондирования самых разных мест, а затем, когда сопротивление станет слабее, проникает вовнутрь. Раскрытое откладывается для дальнейшего использования, а не применяется сразу же. Каждый вопрос имеет обдуманную цель - найти нечто абсолютно конкретное, для чего допрос и был предпринят. Бесцельные вопросы вроде задаваемых ребенком или дураком, бессильны, от них можно легко отделаться.

Опаснее всего ситуация, в которой допрашиваемого заставляют отвечать коротко и прямо. В нескольких словах трудно или вообще невозможно выдать себя за другого или иным образом уйти от ответа. Самый грубый способ защиты - притвориться глухим или непонимающим. Но это допустимо только между равными. Если сильный спрашивает слабого, вопрос будет поставлен в письменном виде или снова переформулирован. Тогда любой ответ будет гораздо более обязывающим, поскольку спрашивающий может зафиксировать его и в дальнейшем на него ссылаться.

Кто беззащитен снаружи, отступает в свою внутреннюю броню; эта внутренняя броня, защищающая от вопросов - тайна. Тайна подобна второму телу, скрытому в первом и лучше защищенному. Приблизившийся к нему может получить неприятный сюрприз. Тайна отделена от окружающего её, она нечто более плотное и скрыта в почти непроницаемом мраке, осветить который удаётся лишь немногим. Каким бы ни было её содержание, тайна всегда опасна. Самое важное в ней - её герметичность, то есть её эффективность как защиты от вопросов.

Вопрос, встреченный молчанием, подобен оружию, отражаемому щитом или доспехами. Это крайняя форма защиты, преимущества и недостатки которой почти уравновешиваются. Человек, который отказывается отвечать, не выдает себя, но, с другой стороны, он может казаться более опасным, чем он есть на самом деле. Его молчание вызывает подозрения в том, что ему есть что скрывать, что-то большее, чем на самом деле, и это делает еще более важным не отпускать его. В нем подозревают больше, нежели он скрывает. Он молчит, потому что ему есть что скрывать, тем важнее это из него вытащить. Упорное молчание приводит к перекрестному допросу и пыткам.

Однако всегда, даже в самых безобидных обстоятельствах, ответ связывает давшего его. От него уже нельзя отказаться. Ответивший как бы занял определенную позицию и должен теперь на ней оставаться, тогда как спрашивающий может нападать на него откуда угодно, по своему усмотрению выбирая себе позицию поудобнее. Он может кружить, появляться в неожиданном месте, чтобы застать допрашиваемого врасплох и таким образом привести его в замешательство. Возможность изменить свою позицию дает ему свободу, в которой другому отказано. Он прощупывает защиту вопросами, и когда ему удается пробить ее, то есть заставить ответить, он сковывает допрашиваемого и не даёт ему двигаться. «Кто ты такой?» «Я такой-то». С этого момента он должен быть именно таким, иначе его ложь запутает его. Он уже не может прибегнуть к изменениям. В своем развитии допрос приводит к тому, что он оказывается в кандалах.

Первый вопрос касается идентичности, второй - места. Поскольку и то, и другое предполагает диалог, то интересно, мыслима ли некая архаическая ситуация, предшествующая словесной постановке вопросов и соответствующая ей. Место и идентичность должны в ней еще совпадать, одно без другого было бы бессмысленным. Такая ситуация была и существует поныне: это неуверенный осмотр добычи.

«Кто ты? А ты съедобен?» Зверь, непрерывно рыскающий в поисках пищи, осязает и обнюхивает все, что находит, и во все сует свой нос: «Что это? Это что-нибудь съедобное? Каково оно на вкус?» Ответ - запах и либо движение, либо мертвая неподвижность. Чужое тело - это одновременно и место; обнюхивая его и прикасаясь к нему, зверь осваивает его; в переводе на нашу речь, он идентифицирует его.

Для раннего детства характерны два различных, но взаимосвязанных процесса, которые чередуются с возрастающей быстротой. С одной стороны -  это поток команд, исходящий от родителей; с другой стороны, это бесчисленные вопросы ребенка. Эти ранние детские вопросы - как плач, свидетельствующий о желании есть, но только на следующей, уже более высокой ступени. Они безвредны, поскольку не дают ребенку возможности перенять все знания родителей; превосходство родителей остается неодолимым.

С каких вопросов начинает ребенок? Самые ранние связаны с местом: «Где...?» Другие первоначальные вопросы: «Что это?» и «Кто?» Видно, какую роль играют в этот период место и идентичность. Они - первое, о чем спрашивает ребенок. Только позже, к концу третьего года, его вопросы начинаются с «Почему?» и намного позже еще с "Когда?" и «Как долго?» - вопросов о времени. Пройдет немало времени, прежде чем у ребенка возникнет реальное представление о времени. Первоначальный вопрос, как мы видели, является нерешительным, но он вскоре стремится проникнуть глубже. Он режет, как нож; вот почему, например, маленькие дети так не любят вопросов о выборе: «Что ты хочешь, яблоко или грушу?» Ребенок надолго замолкает, а если и говорит: «грушу», - то потому, что это последнее слово. Подлинное решение, которое состояло бы в выборе яблока или груши, слишком трудно для него, потому что в глубине души он хочет и того, и другого.

По-настоящему выбор происходит там, где возможен лишь один из двух простейших ответов: да или нет. Поскольку это - противоположности, исключающие все промежуточное, то связанный с этим выбор ощущается как особенно обязывающий и связывающий.

Часто до того, как его спросят, человек сам не знает, что он думает по тому или другому поводу. Если вопрос задан вежливо, это оставляет нам свободу выбора за или против, но заставляет нас склониться в ту или иную сторону.

Сократ в «Диалогах» Платона представлен как повелитель, властвующий при помощи вопросов. Обыкновенная власть его не прельщала, и он старательно избегал всего, что походило на нее. Он превосходил окружающих в мудрости, и был готов делиться ею со всеми желающими. Но он делал это не назиданиями, а задавая вопросы. «Диалоги» содержат много вопросов, и большинство из них исходит от Сократа, включая самые важные. Ими он убеждает слушателей, заставляя их делать выбор. Его власть над ними достигалась исключительно с помощью вопросов.

Вопросы до некоторой степени ограничены нормами цивилизации. Например, есть вещи, о которых нельзя спрашивать у посторонних. Если же кто-то это делает, это все равно, что слишком приблизиться к нему; это агрессивно, и у него есть основания чувствовать себя оскорбленным. Сдержанность же, напротив, демонстрирует оказываемое ему уважение. С незнакомыми надо обходиться так, будто они - сильнее: это своего рода лесть, побуждающая их ответить тем же. Лишь в таком случае - оставаясь на определенной дистанции, вне зоны опасных вопросов, когда словно бы все не только сильны, но и равны по силам, - люди уверены в себе и терпят друг друга.

Недопустимый вопрос - о будущем. Это, можно сказать, самый важный и жгучий из вопросов. Но боги, которым его задают (через оракулов), не обязаны отвечать, и поэтому чем насущнее вопрос, тем отчаяннее положение. Боги никогда не берут на себя обязательств, никогда не внимают вопросам; ни один человек не может проникнуть в их намерения. Когда вопрос задают богам, они могут не отвечать. Их предсказания двусмысленны и непонятны. Задаваемые им вопросы никогда не получают конкретного, ибо всегда дается лишь один ответ. Этот ответ может быть только предзнаменованием, и жрецы многих народов записали множество таких предзнаменований; например, тысячи их остались от вавилонян. Но они не образуют системы; между ними нет внутренней связи, но каждый стоит обособленно сам по себе. Собранные вместе, они образуют перечень, но не более того, и даже тот, кто знал бы их все, не мог бы постичь их как разрозненные эпизоды будущего.

Перекрестный допрос - полная противоположность этому. Он имеет дело с прошлым, воссоздавая его во всей полноте его реальности, и направлен на кого-то более слабого, чем допрашивающий. Но прежде чем говорить о значении судебных процессов, я хочу сказать несколько слов о процедуре, введенной ныне в большинстве стран, а именно о системе регистрации в полиции. Сформировалась группа вопросов, которая везде одна и та же и основная цель которой - обеспечить безопасность и порядок. Государство хочет знать как можно больше о каждом человеке, чтобы иметь возможность иметь справиться с ним, если он станет опасным. Первый официальный вопрос, который задают человеку, - его имя, второй - адрес. Это, как мы видели, два старейших вопроса, касающиеся идентичности и места. Следующий вопрос раскрывает сферу его деятельности и вероятный размер его собственности; из этого и из его возраста можно сделать вывод о его престиже и влиянии, то есть то, как с ним следует обращаться. Вопросы также касаются его ближних: он должен указать, есть ли у него жена и дети. Место рождения и национальность указывают на его вероятные убеждения, что эпоху фанатичного национализма является более важным, чем его религия, которая уже не так важна, как раньше. Всем этим, включая фотографию и подпись, многое уже выяснено.

Его ответы на эти вопросы фиксируются; они пока что не вызывают подозрений. Лишь при допросе, преследующем определенную цель, вопросы содержат подозрения. От каждого по отдельности можно было бы уклониться, но вместе они образуют систему, которая контролирует правильность ответов. Подозреваемый находится во враждебных отношениях с допрашивающим, и, поскольку он гораздо слабее, он может спастись только в том случае, если ему удастся убедить допрашивающего, что он не враг.

В судебных разбирательствах допрос дает допрашивающему, который уже является более могущественным, ретроспективное знание. Приходы и уходы подозреваемого, комнаты, в которые он входил, то, как он проводил тот или иной час, все, что в то время казалось свободным и непреследуемым, вдруг становятся объектом пристального внимания. Он должен снова приходить и уходить, как и тогда, снова входить в каждую комнату и заново пережить каждый час, пока от его прежней свободы не останется лишь минимум. А судье, прежде чем он сможет вынести решение, требуются бесчисленные факты; его могущество основано на конкретном всеведении. Для этого он имеет право задавать вопросы: «Где ты был? - Когда ты был там? - Что там делал?» Подозреваемый, если может, предъявит алиби, противопоставляя одно место другому, одну идентичность другой: «В то время я был не там, а где-то еще. Это сделал не я, а другой человек».

«Однажды в полдень возле Десы, - говорится в вендской сказке, - спала в стогу сена крестьянская девушка. Возле нее сидел жених и размышлял, как ему избавиться от невесты. Но тут пришла "Полуденница" (колдунья?) и стала его допрашивать. Как только он отвечал на один вопрос, она задавала новый. Когда часы пробили полдень, его сердце остановилось. Колдунья заспрашивала его до смерти».  (Продолжение следует)

.