ДЖ. Б. ШОУ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ АНАРХИЗМА - 4

 

Луначарский, Станиславский и Шоу

Дж. Б. Шоу:

"Личная свобода

А должна ли система перехода (к социализму) быть деспотической принудительной системой? Если так, то она будет разрушена анархическим элементом, свойственным человеческой природе. В 1888 году некий русский подданный, давая показания при дотошном слушании его дела в английской палате лордов, заявил, что он уехал из России, где работал по тринадцать часов в день, чтобы работать по восемнадцать часов в Англии, «потому что здесь ему свободнее». Разум замолкает при виде человека, который, измученный тринадцатичасовым тяжким трудом, обременяет себя еще пятью часами труда лишь для того, чтобы иметь возможность сказать, что Гладстон лучше лорда Солсбери, и в те шесть часов, что ему остаются для сна, ещё читать Милля, Спенсера и «Газету Рейнольдса». Это напоминает историю об американском судье, который пытался убедить беглого раба вернуться на плантацию, указывая на то, что там с ним обращались намного лучше, чем со свободным наемным рабом враждебных рабовладению (Северных) штатов. «Да, - ответил беглец, - но вернулись бы вы, если бы были на моем месте?» И судья якобы сразу стал противником рабства.

Эти вещи невозможно понять. Человек подчиняется судьбе, обстоятельствам, обществу, всему безличному, что гнобит него, но он неизменно восстает против угнетателя как личности, будь то отец или мать, школьный учитель, надсмотрщик, бюрократ или король. Подобно тому русскому, он предпочел бы, чтобы «необходимость» принуждала его к восемнадцатичасовому рабочему дню, чем чтобы хозяин приказывал ему работать тринадцать часов. Ни один современный народ, лишенный личной свободы или национальной автономии, не тяготится своим экономическим положением.* Установите такую форму социализма, которая лишит людей их чувства личной свободы, и пусть даже она удвоит их пайки и вдвое сократит их рабочее время, против неё не позже, чем через год, начнутся заговоры. Монополистов мы всего лишь не одобряем, а вот начальство ненавидим.

А так как мы слишком бесчестны для коммунизма без налогообложения и принуждения к труду, и слишком упрямы, чтобы терпеть принудительный труд под надзором начальства, то как же нам организовать переход к введению справедливого распределения благ без коммунизма, и сохранить побуждение к труду без утраты достоинства? Ответ: при помощи демократии. И теперь, наконец-то заняв позитивную позицию, я могу перейти от критики анархизма к защите демократии от анархистской критики.

Демократия

Здесь я возвращаюсь к критике Такером государственного социализма, который для большей точности лучше было бы назвать социал-демократией. Государственный социализм существует, это - социализм Бисмарка, социализм покойной партии «Молодая Англия», социализм защитников морализирующего капитализма и социализм вообще всех презирающих толпу; этот государственный социализм - не социал-демократия, а социал- деспотизм, и от него можно отказаться, так как он по существу обещает не более, чем систему «умеренного обжорства» и «правдолюбивого надувательства». Такер, будучи американцем, обходит его молчанием, как будто он и гроша ломаного не стоит; он явно имеет в виду демократическое государство своими неоднократными указаниями на "власть большинства"и, главное, своим утверждением, что "в конституции государственного социализма есть только одна статья: «Право большинства абсолютно»". Загнав таким образом демократию в её цитадель, он стал обстреливать её вот так:
«При системе государственного социализма, возлагающей на общество ответственность за здоровье, благосостояние и мудрость личности, общество в своих решениях, принятых большинством, будет все более и более настаивать на обязательности предписаний здоровья, благосостояния и мудрости и тем самым разрушать независимость личности, и в конечном итоге, вместе с ней и любое чувство личной ответственности.
Так что, чего бы ни требовали государственные социалисты или от чего бы они ни отказались, их система, если она будет принята, обречена в конечном итоге превратиться в государственную религию, которой все должны будут приносить свои жертвы и у алтаря которой все должны будут преклонять колени; в государственную доктрину медицины, по которой врачи должны лечить больных при любых обстоятельствах; государственную систему гигиены, предписывающую, что именно каждый может есть, пить, во что одеваться, что делать и чего не делать; государственный моральный кодекс, который не удовлетворится наказанием преступлений, но ещё и запретит всё то, что большинство объявит пороком; государственную систему образования, которая покончит со всеми частными школами, колледжами и университетами; государственные детские сады, в которых все дети должны воспитываться вместе за государственный счет; и, наконец, в огосударствленную семью с попыткой специальной расовой гигиены или научного разведения, в которой ни мужчине, ни женщине не будет позволено иметь детей, если это им запретит государство, и ни один мужчина или женщина не сможет отказаться от деторождения, если государство им это прикажет. Таким образом, власть достигнет своего апогея, а монополия будет доведена до своего наивысшего могущества».

Когда такое читаешь, полезно помнить об опасности внушения того, что то, что не совсем белое, якобы должно быть черным. Тезисом, что «из-за того, что власть изначально стремится возвыситься, расширить свою сферу и выйти за установленные ей пределы», Такер не признает никакой другой альтернативы полному порабощению личности, кроме полного упразднения государства. Если до этого действительно могло бы дойти, то я опасаюсь, что и в том, и в другом случае личность окажется побежденной, ибо полное уничтожение государства в этом смысле означает и полное уничтожение коллективной власти общества, а для уничтожения этого необходимо было бы уничтожение самого общества. Для этого есть два метода. Первый состоит в уничтожении самих индивидов, которые составляют общество, что невозможно сделать без вмешательства в их личные права (вмешательство, которое должно быть гораздо более серьезным, чем то, которое, по словам самого Такера, необходимо для социал-демократии). Второй - это рассеяние человечества как отшельников-одиночек по всему земному шару, по двадцать пять человек на каждую квадратную милю, которое привело бы к значительному неравенству положения и возможностей, как оно существует между отшельниками на Огненной Земле и отшельниками на Ривьере - понравится лишь немногим оригиналам. Разобщенные одиночки вскоре снова объединятся; и как только они это сделают, то прощай, свобода личности!

Если бы большинство верило в гневного и ревнивого бога, то оно, как с государством, так и без государства, не позволило бы индивиду богохульствовать на него и тем вызывать его гнев на себя; оно предпочло бы в искупление побить этого индивида камнями и сжечь его. Оно не позволило бы индивиду разгуливать среди окружающих голышом; и если бы он одевался необычно, что казалось бы большинству смешным или оскорбительным, оно смеялось бы над ним, не приглашало его в гости, отказывалось бы разговаривать с ним на улице и, возможно, заперло его как сумасшедшего. Оно не позволило бы ему пренебрегать мерами гигиены и санитарии, которые оно считает важными для своей защиты от инфекционных болезней. Если бы институт семьи существовал у них, как и у нас, он не позволял бы индивидууму вступать в брак в пределах определенной степени родства. Спрос большинства настолько доминировал бы на рынке, что в большинстве мест человек не нашел бы в магазинах никаких товаров, кроме тех, которые предпочитает большинство покупателей, никаких школ, кроме тех, которые соответствуют желаниям большинства родителей, никаких квалифицированных врачей, кроме тех, чьи способности внушают доверие множеству пациентов. Это - не «грядущее рабство» социал-демократии; это - реально существующее рабство.

Мало того: даже в самой тщательно разработанной отрицательной практической программе, опубликованной до сих пор анархизмом, нет ничего, что обещает хоть малейшее послабление этого рабства. Невозможно отрицать того, что это - рабство по сравнению с идеальной, безответственной, абсолютной свободой. Но по сравнению с рабством Робинзона Крузо, которое представляет собой ту возможность анархизма, которую предоставляет нам природа, вынуждающая нас трудиться**, это безапелляционно называется свободой. А ведь Робинзон Крузо был всегда готов обменять свою безграничную свободу и крошечные силы (одиночки на необитаемом острове) на ограниченную свободу и сравнительно огромные силы «раба» большинства. Это потому, что если человек - в большинстве случаев - хочет верить и веровать, как его ближние, то обнаружит уже построенные храмы и организованные религиозные службы, которые потребуют от него лишь мизерных пожертвований.

Одежда, еда, мебель, которые он, скорее всего, предпочитает, уже ждут его в магазинах; школы, где его детей учат тому, что отвечает ожиданиям сограждан, находятся в пятнадцати минутах от его дверей; и вывеска опытнейшего квалифицированного доктора успокаивающе светит на углу улицы. Он может свободно жить с женщинами своей семьи, не вызывая подозрений или скандала; и если ему нельзя жениться на них, это его не беспокоит, так как он и не хочет на них жениться. Так он и существует, вопреки своему рабству.

«Да, - воскликнет какой-нибудь эксцентричный человек, — но ко мне все это не относится. Я хочу жениться на сестре моей покойной жены. Я могу доказать, что ваша официальная система медицины — не что иное, как гнилой пережиток колдовства. Ваши школы - это тюрьмы для детей, колонии для мальчиков, где наших будущих граждан обуздывают и дрессируют, как рабочий скот. Ваши университеты выдают людей за образованных, когда они теряют всякую способность думать самостоятельно. Цилиндры и накрахмаленные рубашки, которые вы заставляете меня носить, без которых я не смогу успешно работать врачом, священником, школьным учителем, адвокатом или торговцем, неудобны, нездоровы, уродливы, пошлы и мозолят глаза. Ваши молитвенные дома посвящены богу, в которого я не верю, и даже если бы я верил в него, ваши традиционные формы поклонения отличаются от суеверий только своей очевидной неискренностью. Наука учит меня, что правильная пища — это хлеб и хорошие фрукты; вместо этого ваша хваленая гастрономия навязывает мне мясо коров и свиней. Ваша забота о моем здоровье состоит в том, чтобы провести через мой дом общую канализацию с её смертоносными тифозными миазмами, которая, кроме того, сливаеть своё содержимое в реку, которая является данными мне природой купальней и источником воды. Под предлогом защиты моей личности и имущества вы насильственно берете мои деньги на содержание массы солдат и полиции для обеспечения соблюдения варварских и гнусных законов; на плату за войны, которые я ненавижу; и на подчинение моей личности законам о праве собственности, которые вынуждают меня продавать себя за заработную плату классу паразитов, сохранение которого я считаю величайшим злом нашего времени. Ваша тирания гнобит даже мою индивидуальность; меня опережают и оттирают посредственные, бесхребетные подхалимы. В таких условиях развитие означает вырождение: вот почему я требую уничтожения всех этих назойливых принудительных учреждений и объявляю себя анархистом».

Такая декларация не удивительна в существующих условиях; но она вовсе не улучшает положения и не улучшила бы его, даже если бы все восторженно повторяли её и всенародно поспешили взяться за оружие ради победы анархизма. Большинство не может отменить свою тиранию, даже если бы захотело. Гиганты-баскетболисты, очевидно, считают наши дверные проемы столь же неудобными, как и малорослые считают наклон пола в театре недостаточно крутым, чтобы они могли видеть поверх голов людей, сидящих перед ними. Но пока средний рост человека составляет пять футов восемь дюймов, такое зло неискоренимо. Архитекторы проектируют двери и полы для большинства, а не для меньшинств. Ибо, поскольку придётся обидить либо большинство, либо меньшинство, то более сильные, очевидно, способны добиться своего. Возможно, что нет неопровержимой причины, почему так должно быть, и что любой либерал может привести веские причины того, почему так быть не должно; но факт в том, что так оно и есть, независимо от того, должно так быть или нет.

Так, в сущности, и решаются спорные вопросы между демократическим большинством и меньшинством. Там, где их интересы сталкиваются, более слабой стороне приходится уступать, потому что, поскольку вызванное этим зло не больше, чем если бы пришлось уступить более сильным, то у большинства нет никаких колебаний в отношениях с более слабыми. Зла тут решительно меньше, если судить по-народному, считая зло, причиненное сотне людей, в сто раз большим, чем такое же зло, причиненное лишь одному человеку. Пусть даже это абсурдно. Сотня голодающих не в сто раз голоднее одного голодающего, точно так же, как сто человек ростом пять футов восемь дюймов не имеют роста 566 футов восемь дюймов. Но как политическая сила они в сто раз сильнее.

Однако это зло не желает быть непреодолимым и силы сопротивляться ему имеются. На практике это не предполагает ни абсолютной власти большинства, ни «непогрешимости одиночки». Есть некоторые проблемы, решение которых, желаемое меньшинством, никоим образом не препятствует действиям большинства. Есть еще больше других случаев, когда сопротивление (меньшинства) легче удовлетворить, чем тратить силы на его подавление. Ведь затратно подавление даже меньшинства одного человека. Обычным примером такого меньшинства является сумасшедший с его бредовой идеей; тем не менее, несмотря на могущество большинства, он может свободно лелеять множество бредовых идей и вообще быть чрезвычайно эгоистичным и неприятным идиотом. Так продолжается до тех пор, пока он не распоясается до того, что его станет проще запереть, чем выносить, и большинство примет против него соответствующие меры. Таким образом, ничтожнейшему меньшинству при любой системе гарантируется минимум личной свободы.***

Однако по мере того, как меньшинства увеличиваются в размерах - иногда из-за утраты защищающей их незначительности - они теряют больше влиятельности, чем увеличиваются в числе; так что вероятно, что самое слабое меньшинство - это не самое малочисленное, а скорее то, которое слишком велико, чтобы его не замечать, но слишком слабое, чтобы его боялись; но до и после того, как этот опасный пункт будет пройден, меньшинства представляют собой значительную силу. Думать, что они - ничто, потому что большинство может победить их, меряясь силами, - это игнорировать ущерб, который они могут причинить победителям в ходе конфликта. Обычно безоружный человек определенной массы тела может победить другого человека меньшего веса, но бывают очень редкие чрезвычайные ситуации, когда этого не стоит делать, потому что победитель, когда более слабый человек сопротивляется изо всех сил (что вполне возможно), будет в значительно худшем состоянии после боя, чем до боя. В 1861 году Север и Юг США «боролись до победного конца», как выражаются на ринге; Север одержал победу, но заплатил за неё так дорого, что после неё южные штаты никоим образом не деградировали до нуля.****

Победившее большинство с тех пор считает, что лучше уступить во всех вопросах, кроме самых важных, чем спровоцировать такую борьбу ещё раз. Однако не часто возникает ситуация, когда в окончательное решение вопроса между большинством и меньшинством вовлекается вся страна. В большинстве случаев только малая часть народа имеет какой-либо интерес, отклоняющийся в том или ином направлении; и один и тот же человек, находящийся в большинстве по одному вопросу, находится в меньшинстве по другому и, таким образом, на собственном опыте узнает, что меньшинства обладают правами, с которыми необходимо считаться. Кроме того, как и в случае с ирландской партией в английском парламенте, меньшинства иногда определяют баланс между большинством, признающим их права, и большинством, отрицающим их. Кроме того, многое можно сделать посредством децентрализации, чтобы ограничить власть большинства всей нации вопросами, по которым невозможна дискриминационая политика.

Короче говоря, демократия не дает большинству абсолютной власти и не позволяет ему свести влияние меньшинств до нуля. Такая ограниченная власть меньшинств, которой они должны обладать, вынужденно дарована большинством при демократии не больше, чем анархизм мог бы отнять ее у них. Два человека сильнее одного, но не более того. Есть только два способа опровергнуть этот естественный факт. Один состоит в том, чтобы убедить людей в гнусности злоупотребления властью большинства и поднять их мораль до такой степени, что они воздержатся от этого. Вторая состоит в осуществлении фантазии Литтона - в изобретении средства, с помощью которого каждый индивидуум сможет уничтожить всех окружающих разрядом собственного электричества, так что у большинства будет столько же оснований опасаться индивидуума, сколь он имеет оснований опасаться большинства. Ни один из этих двух методов не упоминается ни в индивидуалистическом, ни в коммунистическом анархизме."

(Окончание следует)

---

* Это говорит лишь об интенсивности промывки мозгов народа буржуйской пропагандой и демагогией с её мифом о "свободе частной инициативы" и "равенстве возможностей" при капитализме, далдонящей, что нищета бедняков вызвана только тем, что они якобы глупы, ленивы и вообще неполноценные "лузеры" (примечание behaviorist-socialist).

** Это - "свобода как осознанная (объективная) необходимость" диалектического материализма в марксизме-ленинизме (примечание behaviorist-socialist).

*** К сожалению, с демократией дело обстоит не так просто, как расписывает Шоу. Хорошо организованное эгоистичное меньшинство очень часто захватывает власть над большинством, разобщив, дезорганизовав и внушив ему ощущение полной беспомощности перед властью, чтобы навязать ему свою волю, противоречащую его интересам. Актуальный пример - власть кучки мультимиллиардеров-глобалистов над миром при помощи систематического подкупа "демократически избранных" политиканов, фальсификации результатов выборов, организации пирамиды власти, надёжно предотвращающей прямое воздействие народа на верхние этажи власти, а также использования пропагандистско-рекламного аппарата масс-медий, злонамеренно дезориентирующих народ и систематически лгущих ему. Дальнейшие рассуждения Шоу о меньшинствах, якобы теряющих влияние от увеличения своей численности - полная чепуха (примечание behaviorist-socialist).

**** Шоу не знает истории США: южные штаты экономически деградировали, когда после Гражданской войны была уничтожена их компрадорская плантационная экономика, ориентированная на экспорт сельскохозяйственного сырья (в Англию) и основанная на рабском труде. Северные штаты, напротив, получили мощный импульс развития своей капиталистической промышленности, введя протекционизм (защитные пошлинные барьеры), чему прежде препятствовала обструкция рабовладельцев Юга, желавших импортировать дешевые промышленные товары из Англии. Однако самое яркое свидетельство пагубности компрадорства для экономики - это беспрецедентный упадок и деградация экономики России за последние тридцать лет. Ну а дальнейшие рассуждения Шоу свидетельствуют о его чисто по-мещански полном непонимании государства как диктатуры господствующего класса (буржуазии) (примечание behaviorist-socialist).

.

ДЖ. Б. ШОУ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ АНАРХИЗМА - 3

 

Садовый домик системы "избушка на курьих ножках", в котором Шоу писал свои произведения. Этот домик можно было изнутри при помощи рычага поворачивать за ходом Солнца по небосклону так, чтобы солнечный свет из окна падал в одном и том же направлении. Напомню, что электричество тогда было предметом роскоши.

* * *

Джордж Бернард Шоу:

"Главная трудность критической оценки Кропоткина состоит в том, что его коммунизм в отношении распределения общих продуктов труда в итоге оказывается дешевым и полезным, а индивидуализм Такера в той же области в итоге оказывается чрезмерным и невозможным. Даже при самой совершенной социал-демократии, без коммунизма, мы все равно жили бы как свиньи, разве что каждая свинья получала бы свою порцию корма. Каким бы высоким ни казался этот идеал тому, кто удовлетворен нынешним общественным строем, он вряд ли достаточно высок, чтобы удовлетворить этичного и достойного человека.

Но пока необходимо тратить огромное количество труда на взвешивание и измерение заработанной каждым доли того или иного товара - следить, шпионить, доносить и наказывать, чтобы воспрепятствовать Тому получить лишнюю крошку хлеба, или Дику - получить на ложку молока меньше, чем ему положено по карточке, - до тех пор разница между антисоциализмом и социализмом останется лишь разницей между ненаучным и научным свинством. Я не хочу недооценивать величину этой разницы. Пока мы свиньи, давайте хотя бы быть сытыми, здоровыми, взаимно полезными свиньями, а не... ну, не такими свиньями, как мы есть сейчас. Но у нас не будет оснований гордиться своим человеческим достоинством до тех пор, пока справедливое распределение хлебов и рыб не станет совершенно естественным и избавит от затраты больших усилий по установлению законного распределения, сколь бы справедливым оно ни было.

Со своей стороны, я стремлюсь установить такое состояние общества, при котором меня не будут оскорблять за горсть медяков, и мне не придется тратить время на то, чтобы производить запутанные арифметические расчёты этой горстью с билетерами, водителями омнибусов, продавцами и другими лишними действующими лицами, прежде чем я смогу получить то, что мне нужно. Я стремлюсь жить в обществе, которое по меньшей мере сможет достаточно точно установить баланс отношений между нами, чтобы определить, сколько работы я должен сделать для него в обмен на право удовлетворить обычные нужды и получить жизненные удобства в той мере, в какой они мне всегда требуются. От скольких конфликтов избавит нас такой порядок, можно догадаться по тому любопытному факту, что лишь специалистам в области социологии известны многочисленные случаи, в которых мы в настоящее время вынуждены только из-за непривычности такой альтернативы заниматься крохоборством. Большинство людей вам заявят, что коммунизм в этой стране (Англии) считается только фантастическим прожектом кучки безобидных дураков.

Эти люди ходят по общему мосту, по общей набережной, при свете общих уличных фонарей, освещающих путь праведных и неправедных, вверх по общей улице и на общую Трафальгарскую площадь; но при малейшем намеке с вашей стороны, что надо хотя бы на миг попробовать ввести коммунизм в этой цивилизованной стране, общие полицейские мгновенно изобьют вас в кровь и поволокут в общую тюрьму.

Когда этим людям объясняют, что применение коммунизма для снабжения хлебом является лишь расширением его применения к уличному освещению, что он сам по себе не является новым принципом, они приходят в замешательство. Вместо того, чтобы представить себе, как коммунист открывает дверь коммунальному пекарю и берет столько хлеба, сколько ему нужно (сборщик налогов предъявит ему счет в конце полугодия), они воображают, как он с шумом врывается в дом соседа и хватает его хлеб со стола на основании принципа: "Он принадлежит мне так же, как и тебе" - который, однако, в формулировке: "Как тебе, так и мне" означает острый нож в горло вора. На самом деле средний англичанин способен понять коммунизм только тогда, когда его объясняют как положение дел, при котором все оплачивается из налогов, а налоги оплачиваются трудом. И даже тогда он будет порой спрашивать: «А как быть с умственной работой?» и снова критиковать социализм вообще и в целом.

Конечно, анархо-коммунист может возразить против определения коммунизма, которое я только что дал; ибо ясно, что если должны быть налоги и сборы, то должны быть и уполномоченные их собирать. Я полагаю, однако, что если какой-либо предмет, например, хлеб, "социализируется", то я имею в виду общественную ежедневную раздачу хлеба по домам, которая должна удовлетворять всех и от которой все могут вкушать, не прося и не платя за нее, хотя нужно выращивать пшеницу, мельницы должны её перемалывать, а пекари должны ежедневно трудиться в поте лица, чтобы обеспечивать снабжение. С такой раздачей хлеба проблем не больше, чем с сегодняшней уборкой мусора; но первое условие для решения этой проблемы - это как устроить оплату этого дела так, чтобы каждый потребитель хлеба вносил в дело ровно столько, сколько стоит производство хлеба, который он потребляет. Коммунист или нет, он должен платить или за него придется платить кому-то другому. Коммунизм удешевит хлеб, сэкономит на весах и гирях, чеканке монет, бухгалтерах, торговцах, полицаях, нищенстве и других расходах при системе частной собственности; но он не аннулирует расходы на производство хлеба, его хранение и раздачу.

Если теперь предположить, что добровольное сотрудничество и чувство солидарности достаточно развиты для решения задачи детальной организации земледелия, мукомольной и хлебопекарной промышленности для производства хлеба, то как добровольные участники возместят свои затраты на это дело от потребителей? Если им будут даны полномочия взимать компенсацию с населения и принуждать к выполнению своих требований, наказывая или налагая штрафы на неплательщиков, они сразу же станут государственным учреждением, взимающим налог в общественных целях; и коммунизм снабжения хлебом станет не более анархическим, чем наше нынешнее коммунальное освещение улиц фонарями. Если налогообложение не будет добровольным, если потребитель хлеба не сможет отказаться от уплаты, не подвергаясь никакому наказанию, кроме упреков совести и соседей, то идеал анархизма останется недостижимым.

Ни в коем случае не следует недооценивать давление совести и общественного мнения. Миллионы мужчин и женщин платят без какого-либо юридического принуждения за содержание всевозможных учреждений и приобретение вещей, от церквей до шляп-цилиндров, просто из-за необходимости быть в хороших отношениях со своими соседями. Но заметьте: это принуждение общественного мнения черпает свою силу главным образом из трудности приобретения средств на хлеб насущный без потери репутации порядочного человека. А при коммунизме любой будет волен плевать на общественное мнение и не голодать.

Кроме того, нельзя ни на минуту полагаться на одно лишь общественное мнение как на универсально действующее средство принуждения поступать по совести. С практической точки зрения его эффективность совершенно произвольна и оно столь же часто несправедливо, как и справедливо. Оно так же враждебно новатору, как и преступнику. Оно вешает анархистов и поклоняется фабрикантам динамита. Оно настаивает на том, чтобы мужчина носил шляпу-цилиндр и ходил в церковь, чтобы он женился на женщине, с которой живет, и чтобы он притворялся, что верит в то же, во что притворно верят остальные; и оно добивается выполнения этих требований в достаточном большинстве случаев без помощи закона: ибо его тирания действительно настолько сокрушительна, что его мизинец часто сильнее кулака закона.

Но реальное общественное мнение, что человек должен зарабатывать свой хлеб насущный, будет невозможно, если он сможет получать его бесплатно. Всё как раз наоборот: общественное мнение воспитано считать ежедневный тяжелый труд уделом презираемых классов. Всеобщее стремление - это разбогатеть и бросить работу. Даже представители ученого сословия стоят ниже сословия вольного дворянства, названного так потому, что оно не зависит от своего собственного труда. Эти предрассудки не ограничиваются средними и высшими классами: они свирепствуют и среди рабочих. Человек, который работает по девять часов в день, презирает человека, который работает по шестнадцать часов в день. Деревенский барин может считать себя в социальном отношении выше своего управляющего или врача; но их взаимоотношения гораздо более дружеские, чем между лавочниками и извозчиками, железнодорожниками и носильщиками, каменщиками и подсобными рабочими на стройке, официантками и горничными.

В этой стране (Англии) так и тянет зареветь от того, что чем беднее человек, тем больше он сноб, за исключением тех, кто настолько угнетены, что у них не хватает самоуважения даже на то, чтобы ублажаться снобизмом, и которые поэтому могут из глубин своего жалкого существования выудить своеобразное чувство бесшабашности, но назвать его подлинной прямотой и свободой можно разве что в насмешку. В тот момент, когда кто-то подымается на ступеньку заработка одного фунта стерлингов в неделю, в нем махровым цветом распускаются зависть, хвастовство, назойливый и неискренний формализм и мелочное стремление к званиям, привилегиям и почестям. Воистину, доктрина о том, что бедность способствует добродетели, очевидно, была вымышлена затем, чтобы внушить беднякам веру в то, что они обретут в потустороннем мире то, чего лишены в этом мире.

Кропоткин, на мой взгляд, чрезмерно оптимистичен в отношении мещан, приписывая их неприятие социализма давлению коррумпирующей системы (капитализма), угнетающей их. Избавь их от этого угнетения, и они будут мыслить достойно, - говорит Кропоткин. Но если человек по своей природе действительно и солидарен, и дружелюбен, то как тогда могли возникнуть те продажность и холуйство, от которых он страдает? Мог ли когда-нибудь реально возникнуть институт собственности в том виде, в каком мы его знаем, без того, чтобы почти каждый человек не только желал, но и явно и бесстыдно стремился жить праздно за счёт труда своих ближних и господствовать над ними, если закон позволяет ему делать это?*

Допустим, что он не несет моральной ответственности за несправедливость существующего ныне распределения благ; что если бы он понял и предвидел извлечение экономической (паразитической) прибыли, то никогда бы не допустил частного присвоения земельной собственности и промышленного капитала; что социалистическое движение является доказательством того, что теперь-то, когда он увидел эту проблему, он ищет способы её решения; что он добровольно платит подоходный налог сполна, чего он мог бы избежать, если бы захотел; допустим также, что если бы четыре пятых населения реально и неизменно совершали нахудшие из эгоистичных поступков, к которым их побуждает нынешняя система, то общество не смогло бы выдержать этого в течение шести недель. В этом случае мы можем претендовать на то, что мы лучше, чем наши учреждения. Но даже то, что мы слишком хороши для тотального антисоциализма, вовсе не доказывает того, что мы достаточно хороши для тотального добровольного коммунизма. Практический вопрос как был, так и остался: какая часть людей, воспитанных нашей нынешней системой, заведомо будут добросовестно зарабатывать на жизнь, если они смогут безнаказанно получать блага бесплатно? Очевидно, что анархистский коммунизм обанкротится, если достаточно большая часть не будет работать.

На это нам отвечают, что всё зло, против которого направлен анархизм, исходит от людей, которые используют уже существующий институт собственности, чтобы предаваться тому же самому греху - потреблять материальные блага, не заработывая на них. Но почему же тогда надо сомневаться в том, что многие из них точно так же будут пытаться злоупотреблять анархистским коммунизмом? И почему надо сомневаться в том, что широкая публика, обнаружив, что запасы хлеба иссякли, мгновенно пошлёт этот анархизм подальше и сильной рукой закона призовёт к ответу провинившихся негодяев, чтобы заставить их уплатить должное, как и теперь их принуждают платить подоходный налог? Поэтому я призываю наших друзей - коммунистических анархистов понять, что коммунизм требует либо внешнего принуждения к работе, либо общественной морали, которой мы еще не достигли, о чем свидетельствуют пороки существующего общества. Я не отрицаю возможности достижения в конечном итоге такой или какой-либо другой степени общественной сознательности; но я утверждаю, что путь к этому ведет через переходную систему, которая вместо того, чтобы открывать перед людьми новые возможности получать материальные блага, бездельничая, полностью уничтожит эти возможности и полностью отучит нас от того, чтобы считать такую аномалию вообще возможной, не говоря уже о том, чтобы считать её достойным делом.**

Не следует думать, что экономические трудности, которые я считаю фатальными для индивидуалистического анархизма, будут полностью устранены коммунизмом. Конечно, если бы весь хлеб и уголь в стране сваливались в кучу в общий запас, из которого каждый мог бы брать без платы на месте сколько ему нужно и когда ему угодно, то никто не мог бы, из-за того, что одни сельскохозяйственные земли и угольные шахты лучше других, получать преимущество перед своими согражданами. И если бы любой человек мог сесть в поезд без билета и ехать куда угодно, никто не мог бы указывать на разницу между железнодорожным сообщением от Чаринг-Кросс до Мэншен-Хауз (в Лондоне) и от Хэтфилда до Данстейбла (уже за его тогдашними пределами). Одним из громадных преимуществ расширения при социализме нашей существующей не-анархической коммунальной системы, несомненно, будет то, что социализмом будут автоматически обобществлены огромные массы экономической прибыли. Любая плата, налагаемая за стоимость потребительских товаров, которые люди по своему желанию в соответствии с человеческими потребностями могут производить, потреблять и возмещать, может быть снята благодаря социализации. Но из такого решения проблемы необходимо исключить следующее: во-первых, товары, которые недостаточно широко используются, чтобы вообще быть социализованными; во-вторых, товары, неограниченная бесплатная раздача которых может оказаться вредной, как, например, алкоголь или доступ к типографии; и в-третьих, товары, спрос на которые превышает предложение.

В последнем случае снова возникает проблема ренты. Потребовался бы грандиозный процесс сноса, реконструкции и благоустройства, чтобы сделать каждый дом в Лондоне столь же желанным, как дома на Парк-лейн, или напротив Риджентс-парка, или с видом на Набережные сады (Embankment Gardens). А так как там не хватит жилья для всех, то от исключительно удачливых людей, занявших такое жильё, несомненно, будут ожидать, что они предложат тем, кому оно не досталось, некую компенсацию за свои привилегии. Очевидно, что без этого невозможна реальная социализация жилья в Лондоне. На практике это означает, что государственному учреждению придется продавать такие дома тем, кто предложат самую высокую цену, и употреблять доход на общественные нужды. Такое учреждение вряд ли можно назвать анархическим, сколь бы демократично оно ни было. Я мог бы и дальше говорить о границах осуществимости немедленного коммунизма, поскольку они изменяются от товара к товару; но уже одна непреодолимая трудность столь же убедительна, как и двадцать.

Для наших нынешних целей достаточно показать, что коммунизм не может быть идеально анархистским, потому что он ни в коей мере не устранит необходимости принуждать людей платить за то, что они потребляют; и даже если рост общественного сознания устранит эту трудность, все равно он не даст ответа на вопрос, как быть с товарами, к которым неприменим простой коммунистический метод так называемого «свободного распределения».

Еще один практический момент. Подумайте о том, как трудно социализировать любую сферу распределения без ее предварительной коллективизации. Мы могли бы, например, легко социализировать почтовую службу, просто объявив, что впредь письма без марок будут доставляться так же, как сейчас письма с марками: расходы будут полностью покрываться государственными налогами. Но если бы почтовая служба, как и большинство наших антиколлективных предприятий, находилась в руках тысяч конкурирующих между собой частных предпринимателей(-анархистов), социализация сразу сделалась бы невозможной. Коммунизм должен возникнуть из коллективизма, а не из анархического частного предпринимательства.*** А это значит, что он не может возникнуть непосредственно из существующей (капиталистической) системы."

(Продолжение следует)

---

* Напомню о том, что именно демагогическое обещание мерзавца Чубайса, что на каждый приватизационный "ваучер" можно будет получить три автомобиля "Волга", сделало для большинства "советских людей" эту мошенническую прихватизацию народного хозяйства если не желанной, то по меньшей мере приемлемой (примечание behaviorist-socialist).

** Эта статья Шоу замечательна тем, что в ней приводятся практические примеры конфликтов между личными и общественными интересами. Шоу отлично показал эту проблему социализма. Проблема состоит в отчуждающем, антиобщественном действии денежных отношений, которые являются лишь одной, пусть и очень важной ныне, разновидностью оперантных взаимоотношений. Поэтому решить её можно только методами бихевиористской оперантной социальной инженерии, которые конструированием социалистической системы оперантных взаимозависимостей свяжут воедино для каждого личные и общественные интересы. Но об этом я напишу подробнее в конце перевода этой статьи (примечание behaviorist-socialist).

*** Уж теперь-то сбылись в полной мере тогдашние безумные мечтания кретинов-анархистов. В ходе смертоносной пандемии приватизации, затеянной при мерзавцах Рейгане и Тетчерихе, свирепствующей и поныне и не пощадившей ни одну страну мира, любая экономическая деятельность, даже та, которая была социализована (коммунализована) ещё при Шоу даже в такой классически капиталистической стране, как Англия, например коммунальное хозяйство - та самая ставшая в России притчей во языцех "коммуналка", была беспощадно приватизована, т.е. отдана на пожирание хищной буржуйской сволочи - мошенникам и паразитам. Это стало возможным потому, что буржуазная "демократия", бывшая всегда и везде государством классовой диктатуры капиталистов, окончательно превратилась в гнусный кукольный театр заведомо коррумпированных подонков-политиканов всех партийных мастей, которых теперь стал массово штамповать в гадюшнике ВЭФ фашистский последыш хер Шваб как "юных глобальных лидеров": Макрон, Трюдо, Трасс, фон-дер-Ляйен, Бербок, Греф, Мишустин, некий Кирилл Дмитриев и все прочие подобные им подлейшие ничтожества (примечание behaviorist-socialist).

.

ДЖ. Б. ШОУ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ АНАРХИЗМА - 2

Джордж Бернард Шоу:

"Средство Такера против паразитического землевладения состоит в том, что он хочет сделать пользователя земли - действительно обрабатывающего её - её владельцем. Следствием этого, очевидно, будет вовсе не то, что его привилегированное положение по сравнению с менее удачливыми конкурентами будет сведено на нет, а просто то, что он получит право самому получать (земельную ренту), а не отдавать её помещику. Конечно, он действительно был бы (в том, что касается его дела) тружеником, а не паразитом; но он стал бы получать больше товарной продукции как производитель и имел бы больше покупателей как торговец, чем другие столь же чем другие столь же предприимчивые работники, находящиеся в худших условиях.

Таким образом, он мог бы богатеть быстрее, чем они, и удалиться на покой в возрасте, когда у других работы еще на много лет вперед. Его право собственности на своё предприятие, конечно, перейдет к его преемнику в тот момент, когда он уйдет на покой. Как же общине решить, кто должен стать его преемником - будут ли они бросать жребий, или бороться за него, или ему будет позволено назначить своего преемника, и в этом случае он либо назначит своего сына, либо продаст своё предприятие за большие отступные?

Кроме того, его уход на покой оставил бы по-прежнему в его владении, как собственника, его личное жилище; а оно может быть исключительной или даже уникальной привлекательности с точки зрения местоположения. Оно могло бы, например, быть построено на Ричмонд-Хилле, и из его окон открывался бы прекрасный вид на долину Темзы, открывающийся с этого места. Совершенно ясно, что Ричмонд-Хилл не вместит всех людей, которые предпочли бы жить там, а не на болотах Эссекса. Легко сказать: пусть арендатор будет собственником; но вопрос в том, кто будет арендатором? Предположим, что он решается путем жеребьевки, что не даст выигравшему продать эту свою привилегию за полную (не заработанную им) стоимость в условиях свободного рынка и всеобщей конкуренции. Индивидуалистический анархизм не предлагает решения подобных проблем. Он теоретизирует, неизменно исходя из предположения, что любое место в стране столь же хорошо, как и все другие.

При системе трудовой собственности рента продолжала бы существовать в своей первоначальной форме как превышение цены продукции над себестоимостью её производства, что позволяло бы владельцам лучших земель получать за свою продукцию больше, чем себестоимость, а саму собственность продать по цене, равной капиталу, приносящему процент, равный получаемой с неё ренте. Например, если бы у худшей находящейся в обработке земли плодородие составляло бы лишь одну треть плодородия самой лучшей землей, то владельцы этой самой лучшей земли получали бы на рынке издержки производства в тройном размере. Эта двухсотпроцентная прибавочная стоимость была бы в реальности такой же земельной рентой, как если бы она как таковая открыто выплачивалась герцогу Бедфорду или Асторам; и эту собственность можно было бы продать так же легко, как любые акции, приносящие такие же (сказочные - примечание behaviorist-socialist) дивиденды.*

Здесь можно спросить, почему цены должны подниматься до уровня издержек производства на самых плохих для обработки землях. Почему бы не рассчитать средние издержки производства на всей совокупности хороших и плохих земель? Да просто потому, что только при социализме хорошие и плохие сельскохозяйственные угодья будут находиться в единой собственности и будут занесены в одну и ту же книгу доходов и расходов. Но при анархизме, который отдает хорошие и плохие земли отдельным, конкурирующим друг с другом владельцам, только минимальная цена, возмещающая владельцам худших земель стоимость труда, защитит их от убытков. То есть худшая пахотная земля не будет обрабатываться, пока не поднимется цена на зерно. Процесс будет следующим. Предположим, что потребности населения в пшенице более чем удовлетворяются за счет урожая, выращенного только на самой лучшей пахотной земле. Свободная конкуренция в производстве пшеницы снизит её цену до стоимости труда или издержек производства, а худшая земля останется невозделанной. Теперь представьте себе прирост населения, который был бы настолько велик, что потребности превышали бы способность лучших земель снабжать его пшеницей. Поскольку спрос теперь превышает предложение, то цена на пшеницу поднимется. Когда она поднимется до уровня затрат труда на менее урожайной земле, то станет выгодно возделывать эту худшую землю. Как только и этот новый "второсортный" источник урожая станет недостаточным для растущего населения, то цена на пшеницу снова поднимется до тех пор, пока она не оправдает затраты на выращивание пшеницы на земле, еще менее плодородной, чем "второсортная". Но этот процесс никоим образом не уменьшает плодородия наилучшей земли, из которой можно выращивать пшеницу так же дешево, как прежде, независимо от повышения цены на всю пшеницу, поступающую на рынок, каково бы ни было ее происхождение. Другими словами, владельцы лучших земель получали бы всё возрастающий доход по мере увеличения населения, подобно тому как теперь землевладелец получает всё возрастающую ренту.

Английских читателей не должно беспокоить падение земельной сельскохозяйственной ренты в их стране. Проценты на капитал - в экономическом смысле - покрывают плату за использование земли в любых целей, сельскохозяйственных или иных; а земельная рента на городские участки выросла ужасающе. Кроме того, нормальный процесс введения в культивирование всё менее и менее плодородных участков земли часто сводится на нет открытием новых территорий и их коммерческим освоением новыми железными дорогами и судоходными линиями. Так аграрная земельная рента в Англии, поднявшись в ходе расширения земледелия с хороших земель на менее урожайные, была снова низвергнута вниз появлением на английском рынке американской и русской пшеницы.

Гораздо более загадочным противоречием между фактами и теорией является очевидное отсутствие какой-либо тенденции повышения цен на обычные (промышленные - примечание behaviorist-socialist) товары. Напротив, товар может оказаться не менее дешевым или даже намного более дешевым, чем он был двадцать лет назад; и тем не менее его цена могла чрезвычайно возрасти по отношению к его средней цене за счет того, что средние издержки производства снизились благодаря механизации труда, более высокой организации труда в промышленности, более дешевого транспорта с другими странами и т. д. Таким образом, механизация труда в хлопчатобумажной промышленности увеличил производительность каждого работника в тысячу и сто раз; а несколько лет назад президент Института чугуна и стали сэр Джозеф Витворт заявил, что кружевная машина из Ноттингема может выполнять работу, которую раньше выполняли восемь тысяч кружевниц.

При изготовлении булавок, перьев и т. д. автоматическая работа машин привела к такому чрезвычайно массовому производству, что отдельные изделия уже нельзя купить, так как нет столь мелкой монеты. Предположим, что изделие, производство которого в 1850 г. стоило в среднем 5 пенсов, продавалось тогда по 6 пенсов, теперь кажется продаваемым вдвое дешевле, по 3 пенса. Но если издержки производства упали до трех с половиной пенсов, что отнюдь не является преувеличением, то цена по отношению к издержкам производства, очевидно, чрезвычайно возросла и теперь вдвое превышает издержки, тогда как раньше они составляли пять пенсов или пять шестых цены. Другими словами, прибыль или доход выросли с 16⅔ процентов до 100 процентов, несмотря на очевидное снижение цены на каждое изделие.

Этим объясняется тот факт, что статистики вполне могут показать, что в результате заработная плата повысилась, а цены упали, хотя рабочие, вероятно, никогда прежде не подвергались такой ужасной эксплуатации, как теперь. Рабочий, который получает на пять шиллингов в неделю больше, чем его отец, и платит всего три пенса там, где отец раньше платил шесть пенсов, забывает, что часть его трех пенсов, доставшаяся паразиту (буржую - примечание behaviorist-socialist), может быть значительно больше, чем та, которая доставалась ему, вычтенная из шести пенсов, которые ему платили ранее.

Так как земледелие типично для всех отраслей промышленности, то теперь будет очевидно, что не цена повышается потому, что в обработку поступает менее плодородная земля, а что менее плодородная земля поступает в обработку потому, что цена повышается. Или, другими словами, не цена товара повышается потому, что на его изготовление затрачивается больше труда, а на изготовление товара затрачивается больше труда, потому что его цена повысилась. Действительно, товары имеют цену еще до того, как они произведены; мы изготовляем их специально для получения этой цены; и мы не можем изменить её, просто поработав над товаром больше или меньше. Для рабочего естественно настаивать на том, что мерой цены должен быть труд и что справедливая заработная плата за труд равна его средней выработке продукции; но первый урок, который он должен усвоить в экономической политике, заключается в том, что в системе конкуренции труд не является и никогда не может быть мерой цены.**

Только тогда, когда переход к социализму заменит конкурентное производство и распределение, подстегиваемое личной алчностью, коллективистским производством и распределением, стимулируемым справедливым вознаграждением, цены труда и товаров будут представлять собой их истинную стоимость.

Таким образом, мы видим, что «конкуренция везде и всегда» не в состоянии решить вопрос о прибыли до тех пор, пока земля принадлежит конкурирующим паразитам, защищенным правом частной собственности на доходы, которые они получают от своей различной собственности. И «великий принцип, установленный Адамом Смитом», сформулированный Джозайей Уорреном в форме: «издержки - это естественный предел цены», оказывается на практике извращенной формулировкой того факта, что при анархизме лишь небольшая часть общего продукта, произведенная в наименее благоприятных условиях, по меньшей мере покрывала бы издержки производства, в то время как весь остальной продукт приносил бы прибавочную стоимость, которая под маской анархизма представляет собой не что иное, как присваиваемую частным собственником прибыль, так как в действительности цена есть (верхний - примечание behaviorist-socialist) предел издержек производства.

Мы также видим, что фразы вроде «естественное вознаграждение за труд есть его продукт» вводят в заблуждение, поскольку (индивидуальный - примечание behaviorist-socialist) труд не может производить никаких средств к существованию, кроме тех случаев, когда он прилагается к природным материалам при содействии сил природы, внешних по отношению к человеку. И когда они так производятся, то ни один судья никогда не сможет решить, какая часть урожая на ферме была произведена лошадьми, какая - пахарем, какая - жнецом и какая - агрохимиком в его лаборатории. И во всяком случае меновая стоимость товара никак не зависит от той доли, которую труд внёс в его производство, но только от спроса на него обществом. Экономическая проблема социализма состоит в справедливом распределении конкретных долей общего продукта соответственно прибавочной стоимости, определяемой спросом.**

Поскольку индивидуалистическому анархизму не только не удаётся это распределение, но, скорее, он намеренно разрешает частное присвоение, индивидуалистический анархизм является отрицанием социализма и даже антисоциализмом, который оказывается столь доведенным до крайности, сколь лишь здравомыслящий человек осмеливается доводить его до крайности.

Коммунистический анархизм 

«Государственный социализм и анархизм, - говорит Такер, - построены на двух принципах, история борьбы которых почти идентична мировой истории с момента появления человека; и всех промежуточные позиции, включая позицию сторонников существующего общества, основаны на компромиссе между ними». Этими принципами являются авторитет - принцип государственного социализма и свобода - принцип анархизма. Затем он определяет государственный социализм как «учение, согласно которому всей деятельностью человека должно управлять государство, независимо от его индивидуального выбора», тогда как анархизм - это учение, «согласно которому всей деятельностью человека должны управлять личности или их добровольные объединения, а государство должно быть упразднено».

Теперь большинство революционеров признаёт, что был этап в развитии их политических взглядов, когда вышеприведенное казалось адекватным описанием стоявших перед ними альтернатив. Но, как мы видели, когда анархист-индивидуалист приступает к осуществлению своего принципа на практике, он неизбежно приходит к программе Такера, а именно: «Конкуренция везде и всегда» между трудящимися собственниками, которые подчиняются только моральному закону: заботиться только о своих собственных интересах. Как только этот принцип был сформулирован, экономист, исследуя его влияние на распределение благ, легко указывает в нём привилегии, монополии, пристрастность, несправедливое косвенное налогообложение и всё то, что совершенно несовместимо с анархизмом. Но этот поразительный оборот дела, как бы он ни умалял его удовольствие от этой экономической программы, ни в малейшей степени не примиряет анархиста с государственным социализмом. Он меняет свое понимание только в одном пункте. Пока он был доволен своей экономической программой, ему было достаточно того, чтобы государственный социализм был единственно возможной альтернативой индивидуалистическому анархизму; и он даже подчеркивал это, потому что его антипатия к государственно-социалистической альтернативе была мощным стимулом для принятия другой альтернативы. Но как только стало очевидным, что ни одна из них не может отменить (экономическую - примечание behaviorist-socialist) ренту, анархист-индивидуалист, утратив иллюзии, начинает искать tertium quid (нечто третье), или третью систему, которая будет собирать и справедливо распределять земельную ренту, но в то же время этот собирающий и распределяющий орган не сможет обрести тираническую власть правительств, как мы их знаем. В настоящее время в мире существуют две такие системы: коммунизм и социал-демократия. Надо сказать, что анархической социал-демократии нет, а есть анархический коммунизм или коммунистический анархизм.

Безусловно, Такер вообще не признает анархиста-коммуниста анархистом: он решительно отвергает коммунизм как крайнее отрицание истинного анархизма и не приемлет никакой разумной точки, лежащей между полным государственным социализмом и полным индивидуалистическим анархизмом. Да и зачем настаивать на том, чтобы кто-то занимал логичное место покоя? Мы все любим показывать, что в каждом конкретном случае есть только две такие неподвижные точки, одна из которых есть точка согласия с самим собой, а другая - непостижимо высокая степень глупости. Однако для целей настоящей критической статьи будет практичнее избежать столь грубый вывод и признать, что анализ одного лишь Такера без анализа Петра Кропоткина не является справедливой критикой анархизма."

-------

* Это место статьи Шоу убедительно показывает, что любая приватизация государственной, общенародной, муниципальной или коллективной (например, колхозной) собственности, даже самая якобы "справедливая", то есть по цене, основанной на общей доходности, включая все виды экономической ренты, а именно равной капиталу, приносящему доход от среднерыночного процента в таком же размере, всё равно антиобщественна и потому несправедлива, так как отдаёт приватизатору дармовой рентный доход, отнимая его у всего общества, у народа. Ну а реальные приватизации, проходившие в Восточной Европе и на обломках СССР в 1990-х годах, были вопиюще нелегитимными и потому остаются во веки веков принципиально недействительными, так как проводились как преступный сговор между бюрократами и приватизаторами по ценам в несколько раз ниже реальной рыночной стоимости приватизуемых объектов народного хозяйства. "Знает кошка, чьё мясо съела" - вот как самым деликатным образом можно прокомментировать недавнее бегство гнусного рыжего подонка - прихватизатора и нано-онаниста Чубайса - из России на Запад.

** Сравните этот абзац путаного детского лепета Бернарда Шоу с ясным объяснением политэкономии капиталистического производства его младшим современником - Генриком Гроссманом, начало перевода на русский - здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2020/11/grossman-law-of-accumulation-and.html . Но это, конечно, нисколько не умаляет правильности критики Бернардом Шоу анархизма как мелкобуржуазной утопии.

-

ДЖ. Б. ШОУ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ АНАРХИЗМА - 1A

Я взялся за перевод этой статьи Дж.Б. Шоу потому, что за более чем тридцать лет, прошедшие после уничтожения СССР и социалистических стран Европы проклятым западным капитализмом, появилось новое поколение, которое не имеет ни малейшего адекватного представления о социализме вообще и о советской системе (которая имела много сходства с тем, что Б. Шоу в этой статье называет "организованным социализмом", а анархисты называют "государственным социализмом") в частности. Оболванивание буржуйской клеветой на социализм - детей в школе, а взрослых - масс-медиями, привело к тому, что общераспространенным мнением о социализме стало то, что это якобы какая-то жуткая, садистская тюрьма для всех и каждого.

Это страшно потому, что ложь западной буржуйской пропаганды препятствует пониманию как того, что социализм - это несравненно лучшая альтернатива капитализму, так и того, что уничтожение капитализма представляет собой насущную, острую необходимость, потому что капитализм как экономическая система зашел в тупик и теперь взял ретроградный курс вспять, в неофеодализм и неорабовладельчество в самой зверской и жуткой форме глобальной диктатуры олигархии мультимиллиардеров, повелевающей аппаратом полицейско-фашистской марионеточной бюрократии, вооруженной высокотехнологичными компьютерно-сетевыми средствами тотальной слежки, подчинения и принуждения масс народа.

Есть хорошая поговорка: "Сытый голодного не разумеет". Точно так же человек, лишенный опыта жизни в хотя бы несовершенной советской системе социализма, не может уразуметь принципиальной разницы между социализмом и всеми классовыми антагонистическими обществами, включая капитализм. Хуже того, он полностью отчужден от окружающих привычкой к гнусным порядкам буржуазного общества, основанным на принципах: "человек человеку - волк" и "не обманешь - не продашь", и потому неспособен к взаимопомощи и доброжелательству на равных с окружающими, и даже боится этого, как западни. Он способен лишь продаваться, как жалкая шлюха, "хозяевам" за деньги.

Соответственно, на рекламу западного империализма и киевского бандерофашистского режима - наняться убивать русских на Украине - практически во всем мире откликнулось множество наёмников. Ведь капитализм затачивает человека на то, чтобы стремиться к личному счастью, успеху и благополучию, делая других несчастными, лузерами и нищебродами, а то и убивая их. Именно поэтому, не имея лучшего эпитета, я называю капитализм сатанинским из за его принципиально антигуманной, лживой и преступной сути.

Эта статья Шоу посвящена этому принципиальному различию между капитализмом (в виде мелкобуржуазных утопий анархистов) и социализмом. Конечно, она не может дать наглядной картины конкретных различий поведения людей при капитализме и социализме, ведь с точки зрения бихевиористского социализма очень важно показать конкретные оперантные подкрепители нормального поведения людей в той и другой системе. Это в данный момент можно увидеть только в советских фильмах, особенно периода с середины 1950-х до конца 1960-х годов. Как примеры советую посмотреть "Приключения Кроша" и 2 серии "Москва слезам не верит".

Однако текст статьи Шоу на английском в интернете, который я начал переводить здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2022/03/j-b-shaw-impossibilities-of-anarchism-1.html , к сожалению оказался местами явно преднамеренно искаженным; многие остро критические места в адрес анархизма и капитализма из него удалены. Это я обнаружил, сравнивая этот текст с текстом перевода на немецкий, изданного в ГДР, в книге: George Bernard Shaw "Erste Hilfe für Kritiker, Essays", Gustav Kiepenheuer Verlag, Leipzig und Weimar, 1985. Поэтому теперь я приступаю к выкладке перевода статьи по тексту этого источника.

А для начала советую прочесть здесь https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2022/03/j-b-shaw-impossibilities-of-anarchism-1.html моё предисловие с этим графиком, наглядно показывающим истинную причину всех нынешних ретроградных тенденций капитализма:

Причина этих тенденций - неумолимый закон падения прибыли в ходе аккумуляции капитала, который Маркс назвал смертным приговором капитализму.

Именно падением нормы прибыли объясняется паразитизм, хищничество и геноцид западного империализма: глобальное сокращение капиталистического производства и перенос его в "развивающиеся страны". Разрушение производительной экономики в условиях сверхаккумуляции капитала гигантскими транснациональными корпорациями вызвано её низкой прибыльностью для них и переключением "глобалистов"- миллиардерской олигархии Запада - на извлечение ренты: монопольной, земельной и природной. Этот процесс буржуйская пропаганда ложно называет "постиндустриальное общество", "зелёная экономика " и "4-я индустриальная революция". Но как его ни называй, он - свидетельство того, что капитализм не имеет будущего нигде в мире, особенно в компрадорской Эрэфии с её нынешней безумной экспортно-сырьевой моделью деградации производительной экономики, потому что именно эта модель ставит Россию в полную зависимость от проклятого сатанинского Запада.

Глобальное сокращение производства ради извлечения монопольной ренты взвинчиванием цен и снижение затрат на него, вызывающее очевидное снижение качества потребительских товаров и пищевых продуктов, означает неуклонное падение жизненного уровня человечества. А так как из-за преднамеренного разрушения массового капиталистического производства потребительских товаров человечество теперь не нужно глобалистам ни как рабочая сила, эксплуатируемая для получения капиталистической прибыли, ни как потребители, то закулиса миллиардеров ведёт людоедскую политику глобального геноцида с целью радикального сокращения численности населения мира.

Эта политика представляет собой войны, голод как следствие войн (в особенности войны на Украине, которая явно вызовет резкое сокращение производства зерна), а также дьявольскую затею массовой "вакцинации от ковид" - введение генетического яда, разрушающего здоровье: кровеносную систему, систему иммунитета и вызывающего бесплодие у женщин. Эта "вакцинация" уже вызвала резкий рост смертности от инфарктов, инсультов и тромбозов, в особенности у молодёжи, и вызовет ещё более ужасающий рост смертности от инфекционных болезней, который станет для глобалистов-сатанистов оправданием дальнейших, ещё более губительных поголовных принудительных "вакцинаций" всех выживших.

Короче говоря, суть социально-экономической глобальной трансформации, вызванной закономерным и очевидным падением нормы капиталистической прибыли, - "Great Reset" ("великой перезагрузки"), которую глобалистская закулиса мультимиллиардеров навязывает человечеству, состоит в ретроградном возврате к тоталитарно-фашистской феодальной системе присвоения экономической ренты привилегированным господствующим классом, избавляющимся тем самым от необходимости получения прибыли эксплуатацией наёмного труда и сбытом всё возрастающей массы товарной продукции.

А это означает, что миллиардеры хотят избавиться от "избыточного населения" Земли, бывшего производителем и потребителем продукции капиталистических предприятий. Для обслуживания и защиты кучки привилегированных феодальных паразитов достаточно лишь мизерное количество рабов, содержащихся в концлагерных условиях с минимальными затратами, и их надзирателей и палачей вроде гитлеровских эсэсовцев и нынешних украинских бандерофашистов. С точки зрения глобалистской сволочи причина этого - "экономическая необходимость", а не сатанинская ненависть "господ"-паразитов к "нищебродам"-трудящимся. Поэтому их человеконенавистнические цели столь деловито сформулированы в США на "путеводных камнях Джорджии - Georgia guidestones" (цитирую): "Maintain humanity under 500 000 000 in perpetual balance with nature. Guide reproduction wisely improving fitness and diversity" - "Поддерживать численность человечества менее 0,5 миллиарда (из нынешних 7 миллиардов!!!) и в вечном равновесии с природой. Мудро управлять его воспроизводством, улучшая его породистость и разнообразие":

Так что для человечества есть лишь один путь спасения от превращения глобалистами в рабов и даже двуногий скот: уничтожение капитализма мировой социалистической революцией и построение принципиально нового, бесклассового и потому гуманного социалистического общества, о котором мечтали, думали и писали лучшие умы человечества, включая, конечно, и Бернарда Шоу.

* * *

Джордж Бернард Шоу:

"Этот доклад был зачитан на заседании Фабианского общества 16 октября 1891 года. С тех пор он всё время передавался из рук в руки как фабианский трактат и перепечатывается здесь без каких-либо существенных изменений основного содержания. Я добавил около дюжины предложений и удалил еще дюжину, относящихся к событиям, которые утратили интерес или были забыты; в остальном я сохранил старую формулировку. Я надеялся, что мой очерк об организованном социализме выполнит своё предназначение, поскольку с 1891 года социализм окончательно обрел конституционный и парламентский статус во всей Европе, и его больше не смешивают с анархизмом посредственные и бесчестные политические журналисты. Однако теперь, когда средний класс (мелкая буржуазия -примечание behaviorist-socialist) ломится в социалистическое движение, я чувствую, что крайне необходима вторая доза противоядия от анархизма. Ошибки анархизма - это довольно широко распространенные заблуждения; буржуазия, даже если она это не осознаёт и с негодованием отрицает, насыщена этими заблуждениями, которые она называет индивидуализмом, протестантизмом, принципами французской революции и т. д. Я настоятельно адресую ей это переиздание статьи.

В этой статье я употребляю слово «социал-демократ» в самом прямом смысле: оно должно обозначать социалиста, который также является демократом. В Англии дошли до того, что стали употреблять это слово в более узком смысле, для обозначения доктринерского марксизма и специфической пропаганды социал-демократического «объединения». Пока существует это временное недоразумение, мои читатели должны принимать его во внимание, помня, что право называть себя социал-демократами имеют все социалисты, отстаивающие демократию как политическую основу социализма, в том числе, конечно, и члены Фабианского общества.

Анархисты и социалисты

Во многих газетах, оправдывающих существующий общественный строй, не делается различия между социалистами и анархистами, потому что и те, и другие одинаково враждебны этому строю. На страницах таких газет все революционеры - это социалисты, все социалисты - это анархисты, а все анархисты - это поджигатели и убийцы, воры и развратники. Одним из результатов этого является то, что иные французские или итальянские преступники с богатым воображением, читающие газеты, заявляют, что они принципиальные анархисты, если их поймают на месте убийства или кражи со взломом. И во всех странах для недовольных с наиболее буйным и бесцеремонным характером название «анархист» притягательно только потому, что оно предполагает отчаянную, энергичную, безжалостную войну против существующей несправедливости. Поэтому необходимо с самого начала отметить, что есть такие, кого их политические противники неверно называют анархистами, а также другие, кто по неведению называют себя таковыми, но которые тем не менее не являются анархистами в смысле этой статьи. С другой стороны, многие лица, не называющие себя анархистами и которых и другие так не называют, занимают анархистскую позицию в своем противоборстве с социализмом так же явно, как и авторы, о которых я буду говорить более подробно. Они не доверяют государственному управлению и ревностно защищают личные привилегии; они предлагают ограничить первое и расширить второе, насколько это вообще возможно*, в отличие от социал-демократов, которые предлагают демократизировать государство и поручить ему исполнение всей работы по организации важнейших производств, от которых зависит наша жизнь и свобода, не имея прав собственности и управления которыми мы неизбежно должны оставаться рабами тех, кто действительно владеет и управляет ими. Благодаря этому осуществится желание сделать государство наиболее важным органом общественного организма.

Очевидно, что существуют естественные пределы практической полезности той и другой точки зрения; и анархисты, и социал-демократы в равной степени страдают от глупой аргументации, что поскольку ни забота коллектива о личности, ни свобода индивида от опеки со стороны коллектива не могут быть абсолютными, то ни одна из сторон не может быть полностью последовательной. Надеюсь, что в нижеследующей критике анархизма такой диалектики вы не найдёте. Она ограничивается лишь практическими мерами, предлагаемыми анархистами, и не занимается обсуждением целей или принципов, потому что относительно них мы все согласны. Справедливость, Добродетель, Правда, Братство, высшие интересы народа, как нравственные, так и физические: всё это дорого не только социал-демократам и анархистам, но и тори, вигам, радикалам, а возможно, и конспираторам и динамитчикам. Меня здесь интересуют только методы, с помощью которых предлагается активно воплотить их в реальность.

Индивидуалистический анархизм

Все экономические подробности индивидуалистического анархизма можно с достаточной полнотой почерпнуть из статьи, озаглавленной «Государственный социализм и анархизм: что в них общее и что - различное», опубликованной в марте 1888 года в журнале Liberty - анархистском журнале, издаваемом в Бостоне, Массачусетс под редакцией автора этой статьи г-на Бенджамина Р. Такера ("State Socialism and Anarchism: how far they agree, and wherein they differ" by Benjamin R. Tucker). Чтение любого номера этого журнала показывает, что г-на Такера - откровенного, здравомыслящего и смелого агитатора за индивидуалистический анархизм чисто интеллектуальными методами - можно по справедливости считать одним из самых способных представителей этого движения.

«Экономические принципы современного социализма, - говорит Такер, - являются логическим следствием принципа, изложенного Адамом Смитом в первых главах его «Богатства народов», а именно положения о том, что истинным мерилом стоимости является труд. Исходя из этого принципа, эти трое (Джозайя Уоррен, Прудон и Маркс) сделали вывод, что «естественной заработной платой за труд является его продукт».

Но социалист, который достаточно неосторожен, чтобы принять эту экономическую точку зрения, вскоре обнаружит, что попал в плен доктрине вигов о laissez-faire* (либеральной свободе предпринимательства - примечание behaviorist-socialist). Г-н Такер не будет возражать против этого. Он скажет: "А почему бы и нет? Laissez-faire - это как раз то, чего мы хотим. Уничтожьте денежную монополию, тарифную монополию и патентную монополию. Гарантирование каждому рабочему получения продукции его собственного труда будет решено просто тем, что каждый будет заниматься своим делом".

Возможно, мне следует процитировать собственные слова Такера в подтверждение моего пересказа:
"Второй по важности является земельная монополия, пагубные последствия которой видны главным образом в странах, где есть только сельское хозяйство, таких как Ирландия. Эта монополия состоит в насильственно установленном государством землевладении, наперекор тому, чтобы земля была личной собственностью обрабатывающих её. И Уоррен (Warren), и Прудон (Proudhon) понимали, что земельная рента исчезнет и ростовщичество лишится одного из своих самооправданий, если люди будут защищать личную собственность на землю только того, кто её лично обрабатывает. Такер в статье в "Либерти" от 10 сентября 1892 г., озаглавленной "Странное недоразумение", добавляет: "Что касается земли, то на этих страницах постоянно утверждалось, что защиты должна быть лишена всякая собственность на землю, кроме той, которая основана на личной собственности при личном пользовании ею". И далее: "Система анархизма вообще не выдвигает никакого морального кодекса, который можно было бы навязать личности. "Занимайся своими делами" - вот ее единственный моральный закон".

Так давайте посмотрим! Предположим, мы постановим, что впредь в Англии больше не будет рентных платежей и что каждый человек будет лично владеть своим домом и своей лавкой, фабрикой или торговым предприятием совместно с теми, кто работает в них вместе с ним. Пусть каждый будет волен печатать деньги в своей типографии без налогов и сборов. Пусть все налоги на товары будут отменены, а патенты и авторские права останутся в прошлом. Попробуйте представить себя в этих многообещающих условиях будущей жизнедеятельности. Вы можете начать своё дело как дворник, лавочник, угольщик, фермер, мельник, банкир или кто-то еще.

Каким бы ни был ваш выбор, первое, что вы обнаружите, это то, что результат вашей работы гораздо больше зависит от того, где вы ее выполняете, чем от вас самих. Если вы подметаете перекресток улиц Сент-Джеймс и Альбемарл (в Лондоне - примечание behaviorist-socialist), то вы живо разбогатеете. Но если вас уже опередили не только здесь, но и вообще везде ближе к центру города, чем, скажем, угол Холфорд-сквер в Ислингтоне, то вы можете подметать в два раза усерднее, чем ваш соперник на Пикадилли, но не получите и пятой части его дохода. В таком случае вы вполне можете предать проклятию Адама Смита и его принцип, согласно которому труд является мерой стоимости, и либо потребовать учреждения демократического государственного социалистического муниципалитета, платящего всем подметальщикам поровну, либо бросить свою метлу в Темзу и превратиться в лавочника.

Но и здесь возникает та же трудность. Ваши доходы зависят не от вас самого, а от количества людей, которые проходят мимо вашей витрины за час. На Чаринг-Кросс или Чипсайд можно нажить состояние; на главной улице в Патни можно получать достаточно на жизнь; но дальше, на тысячу ярдов вправо или влево от Портсмут-роуд, даже самый предприимчивый человек в мире и днём с огнем не найдет покупателей. Очевидно, что содержание розничного магазина не обнадёживает после того, как Чаринг-Кросс и Чипсайд будут заняты другими торговцами по принципу «кто первый пришел, тот первый и берёт». Вы тогда обратитесь к оптовой торговле - нет, к банковскому делу. Но увы! Трудности тут возрастут сверх всякой меры. Возьмите эту троицу финансистов - Глин, Миллс и Карри; но пересадите их на расстояние всего нескольких миль от Ломбард-стрит, и они скоро станут вызывать сострадание, как у того приснопамятного моряка, который когда-то предъявил им к оплате чек на 25 фунтов, но великодушно предложил брать деньги в рассрочку, чтобы не быть слишком жестоким к ним всем сразу. Обжегшись на банковском деле, вы лезете в недвижимость и заканчиваете тем, что предложите обменять личную собственность на всю равнину Солсбери на разрешение платить сумасшедшую арендную плату за участочек неподалёку от банка «Балтика» с его барометром.

Вероятно, есть люди, слепо верящие в то, что подметальщики, банк «Балтика», банкиры Ломбард-стрит и тому подобные явления слишком специфичны для существующей системы, чтобы смогли пережить введение анархизма. Они мне скажут, что я переношу нынешние условия в будущее. Против таких инстинктивных убеждений бесполезно возражать, что я лишь следую условиям г-на Такера. Но при анархизме люди всё равно будут по меньшей мере земледельцами, мельниками и горняками. И земледельцы не обнаружат на своем идеальном анархистском рынке одновременно две цены за два бушеля пшеницы одного и того же качества; однако тем не менее стоимость труда в каждом бушеле будет значительно варьировать в зависимости от плодородия поля, на котором он был выращен, и близости этого поля к рынку. Хорошая почва часто дает самый качественный и обильный урожай при меньшей затрате труда на акр или на бушель, чем приходится затрачивать на земле, дающей урожай дешевле на пять шиллингов за кварту. Когда вся лучшая земля окажется во владении сидящих на ней владельцев, те, кому придётся довольствоваться менее плодородными землями, будут считать надувательством принцип, согласно которому труд является мерой стоимости.

Среди мельников также должно быть яростное недоверие к Прудону и Джозайе Уоррену. Ибо из двух одинаково трудолюбивых людей с одинаковыми мельницами, один может быть на реке, которая легко вращает шесть жерновов; в то время как другой, из-за естественного недостатка воды или из-за плотины, сооруженной конкурентом выше по течению, едва ли будет в состоянии приводить в действие два жернова, а в засушливое время года может дойти до того, что привяжет эти два жернова себе на шею и бросится в тину со своей плотины. Конечно, он может бросить вызов засухе, применив паровую машину, стальные валки и все новейшие приспособления для растирания пшеницы в пыль вместо того, чтобы перемалывать ее в муку; но тем не менее, после всех этих затрат он не сможет получить за свой товар ни пенни за мешок больше, чем его конкурент, водяное колесо которого безвозмездно вращает природа. Он мог бы вынести «конкуренцию везде и всегда» своей собственной силы против силы соперника; но бороться голыми руками против тех, кто вооружены ветрами и волнами (ибо есть ветряные и водяные мельницы) — это совершенно несправедливо, даже если это и есть здравый анархизм.

И как будет функционировать личное владение шахтами, если из одной шахты легче добывать первосортный уголь Уоллсенд и Силкстоун, чем из другой - горючий сланец или посредственное топливо, даже после двадцатилетней предварительной проходки ствола? Разве мистер Такер, если бы он торговал Силкстоунским углём из производительной шахты, на который затрачено вдвое меньше труда, чем на посредственный энергетический уголь из относительно малопроизводительной шахты, гордо объявит: «Цены сегодня: Силкстоунский уголь высшего качества - 25 шиллингов за тонну; энергетический уголь - 50 шиллингов за тонну. Условия оплаты: наличными. Принципы: Адама Смита, смотри «Богатство народов»? - Ну уж никак не в условиях «конкуренции везде и всегда», если только доход не имеет для него никакого значения по сравнению с принципами.

Дальнейшие примеры излишни. Есть только одна страна, в которой любой квадратный фут земли так же удобно расположен при обмене или столь же богато наделен плодородием от природы, как и любой другой квадратный фут; и имя той страны - Утопия. Следовательно, только в Утопии право собственности было бы справедливым. В Англии, Америке и других местах, сотворенных природой наобум, не посоветовавшись с анархистами, всё сплошь каприз и несправедливость с точки зрения труда. Здесь - только ткни землю лопатой, и даст она плоды в изобилии. А по другую сторону изгороди и двадцатью паровыми плугами не получишь от нее ни одной репы. Еще менее, чем поля и рудники, пригоден для анархизма многолюдный город. Оптовик процветает там, где любят собираться люди: его работа состоит в том, чтобы предлагать товары людям; но здесь люди предлагают себя товару. А удалите вашего оптовика на милю, и его обозы и коммивояжеры вотще будут рыскать по стране в поисках покупателей. Никто не знает этого лучше, чем помещики. Вверх по Хай-стрит, вниз по Лоу-стрит, по мосту и на Кроу-стрит батраки могут одинаково потеть за равную заработную плату; но результат их труда различен; земельная рента зависит от производительности. Конкуренция урезает долю, получаемую рабочим, точно так же, как и удлиняет его рабочий день; а доход, более высокий или низкий в зависимости от плодородия почвы или удобства места, достаётся собственнику земли в виде высокой или низкой ренты, но в конечном счете неизменно паразитической ренты.**

---

* Это направление ныне известно под зловещим наименованием "неолиберализма", однако Шоу называет произвол капиталистов анархизмом, что совершенно правильно в силу принципиально индивидуалистической, антиобщественной сути и анархизма, и капитализма. Именно в силу непрекращающегося промывания мозгов публики буржуазной пропагандой анархизм теперь очень популярен на Западе, а антинародный произвол западного "демократического" государства - кукольного театра, управляемого закулисой мультимиллиардеров - называют (особенно в антикоммунистической сатанинской империи США) не иначе, как "социализмом" и "коммунизмом"!!! (примечание behaviorist-socialist)

** О нынешнем капитализме как паразитическом, т.е. нацеленном на получение не прибыли от производства, а разных видов экономической ренты, много и детально пишет проф. Майкл Хадсон (http://michael-hudson.com/ ). (примечание behaviorist-socialist)

.