ТРОЦКИЙ: КРИТИКА СТАЛИНИСТСКОЙ ПРОГРАММЫ КОМИНТЕРНА - 8

 Продолжаю выкладывать легко усваиваемыми частями сокращенный конспект работы Л.Д. Троцкого, полный текст здесь: https://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928-kritika-02.html  . Основная причина - нынешние циничные старания прозападного компрадорского режима Путина загримироваться под "патриотический" кровавыми румянами сталинщины. При этом грубо перевирается и замалчивается историческая правда, состоящая в том, что Советский Союз был исполином с гнилой головой - сталинско-брежневской КГБшно-партийной номенклатурой.

Без понимания политического и идеологического варварства и кретинизма сталинщины нельзя понять мещанский ревизионистский маразм брежневской номенклатуры, породившей откровенно предательский, реакционный, антинародный, мафиозный и антикоммунистический режим Горбачева-Ельцина-Путина.

Следующий отрывок содержит указания Троцкого на политэкономические изменения в мире (гегемонию империализма США), которые сталинский Коминтерн по глупости своего "вождя" нарочито проигнорировал, но которые стали доминирующими в результате 2-й мировой войны и сохраняются поныне. Мои пояснения в тексте - (курсивом в скобках). behaviorist-socialist)

Георг Грос: "Коммунисты пали - курсы акций выросли"

*  *  *

Л.Д. Троцкий:

"Критика программы Коммунистического Интернационала

6. «Демократически-пацифистская эра» и фашизм.

Капитуляция германского коммунизма осенью 1923 года, устранение грозной пролетарской опасности с минимальными издержками гражданской войны, неизбежно ослабляли не только позиции компартии, но и позиции фашизма. Гражданская война, хотя бы и победоносная, подрывает условия капиталистической эксплуатации. Мы тогда же, то есть с конца 1923 года, выступали против преувеличения сил германского фашизма и его опасности и настаивали на том, чтобы фашизм оттирать на задворки, в то время как политическую авансцену будут во всей Европе занимать в течение известного периода демократически-пацифистские группировки: левый блок во Франции, рабочая партия в Англии, а усиление их будет, в свою очередь, давать толчок новому росту германской социал-демократии. Вместо того, чтобы понять этот неизбежный процесс и организовать борьбу по новой линии фронта, официальное руководство продолжало отождествлять фашизм с социал-демократией и предрекать их совместную гибель в предстоящей вскоре гражданской войне.

Георг Грос: Первомай в тюрьме Плётцензее

С вопросом о фашизме и социал-демократии была теснейшим образом связана проблема взаимоотношений Соединенных Штатов и Европы. Только поражение немецкой революции в 1923 году дало возможность американскому капиталу приступить вплотную к реализации своих планов по «мирному» (пока) закабалению Европы. В этих условиях надо было американскую проблему поставить во весь рост. Между тем, руководство V-го конгресса попросту прошло мимо нее. Оно целиком исходило из внутри-европейской ситуации, не замечая, что длительная отсрочка европейской революции сразу передвигала ось мировых отношений в сторону наступления Америки на Европу. Наступление это принимало характер экономического «укрепления» Европы, ее нормализации, пацификации и «оздоровления» демократических начал. Не только разоренный мелкий буржуа, но и рядовой рабочий говорил себе: если компартия не сумела дать победы, то может быть социал-демократия даст — не победу, нет, этого от нее не ждут, а кусок хлеба, через оживление промышленности при помощи американского золота. Нужно было понять, что гнуснейшая фикция американского пацифизма, на подкладке доллара — после поражения немецкой революции — должна стать и становилась крупнейшим политическим фактором в жизни Европы. На этих дрожжах поднималась германская социал-демократия, но в значительной мере, также, и французские радикалы и английская рабочая партия.

Георг Грос: Querschnitt - Поперечное сечение

Надо было, в противовес этому новому вражескому фронту, показать, что буржуазная Европа сможет жить и держаться только как финансовый вассал Соединенных Штатов, что пацифизм этих последних означает стремление посадить Европу на голодный паек. Но вместо того, чтобы именно эту перспективу сделать исходной позицией для борьбы против социал-демократии, с ее новой религией американизма, руководство Коминтерна направило острие в противоположную сторону: нам была приписана глупенькая теория нормализованного империализма, без войн и революций, на американском пайке.

Еще на том февральском заседании, на каком президиум ИККИ (Исполнительного комитета Коминтерна) — за четыре месяца до конгресса — ставил в порядок дня немецкой партии вооруженное восстание, «во всей конкретности и неотложности», он давал следующую оценку положения во Франции, которая как раз шла тогда навстречу «левым» парламентским выборам:

«Это (предвыборное) оживление касается также самых захудалых и ничтожных партий и мертвых политических групп. Под лучами приближающихся выборов ожила и развернулась социалистическая партия…» («Правда», 7 февраля 1924 г.).

В то время, как во Франции явно надвигалась волна мелкобуржуазной пацифистской левизны, захватывавшей и широкие круги рабочих, ослаблявшей одновременно как партию пролетариата, так и фашистские отряды капитала, словом, победа «левого блока», руководство Коминтерна исходило из прямо противоположной перспективы, начисто отрицало возможность полосы пацифизма и, накануне майских выборов 1924 года, говорило о французской социалистической партии, то есть левофланговой носительнице мелкобуржуазного пацифизма, как об уже «мертвой политической группе». В особом письме в делегацию ВКП(б), мы тогда же протестовали против этой легкомысленной оценки социал-патриотической партии. Тщетно! Руководство Коминтерна упорно считало «левизной» закрывание глаз на факты. Отсюда возникла та искаженная, перекошенная и засоренная, как всегда в последние годы, полемика о демократическом пацифизме, которая внесла столько смуты в сознание партий Коминтерна. Представителей оппозиции обвиняли в пацифистских предрассудках — только потому, что мы не разделяли предрассудков руководства Коминтерна, и своевременно предвидели, что поражение германского пролетариата без боя, неизбежно вызовет на сцену — после кратковременного усиления фашистских тенденций — мелко-буржуазные партии и усилит социал-демократию.

Выше уже упомянуто, что на конференции МОПРа, месяца за три-четыре до победы рабочей партии в Англии, левого блока во Франции, Зиновьев, явно полемизируя против меня заявлял:

«Почти во всей Европе положение такое, что там нельзя ожидать даже кратковременной полосы, даже внешнего пацифизма, какого-нибудь замирания… Европа входит в полосу решающих событий… «Германия, по-видимому, идет к обостренной гражданской войне.» («Правда», 2 февраля 1924 г.).

(...)

К этому надо прибавить, что Зиновьев и большинство V конгресса слишком буквально усвоили старую перспективу «пацифистско-демократической эры», как этапа на пути капиталистического распада. Зиновьев так и провозглашал на V конгрессе: «Демократическо-пацифистская эра — признак распада капитализма». И в заключительном слове снова:

«Я повторяю, что именно демократически-пацифистская эра является признаком упадка и неизлечимого кризиса его» («Правда», 1 июля 1924 г.).

Это было бы верно, если бы не было рурского кризиса, если бы развитие шло более планомерно, без этого исторического «скачка». Это было бы вдвойне верно, если бы германский пролетариат одержал в 1923 году победу. Режим Макдональда и Эррио означал бы в этом случае только английскую и французскую «керенщину». Но произошел рурский кризис, поставивший ребром вопрос о том, кому быть хозяином в доме. Германский пролетариат не победу одержал, а потерпел решающее поражение, притом в такой форме, которая должна была в наивысшей степени ободрить и укрепить германскую буржуазию. Вера в революцию была подорвана во всей Европе на ряд лет. В этих условиях правительства Макдональда и Эррио отнюдь не означали ни керенщины, ни вообще распада буржуазии, — они могли и должны были стать только недолговечными предтечами более серьезных, крепких, уверенных в себе буржуазных правительств. V конгресс не понял этого, ибо, не оценив размеров немецкой катастрофы и сведя ее к вопросу о комедии в саксонском ландтаге, он не уяснил себе и того, что пролетариат Европы уже по всему фронту находится в политическом отступлении; что задачей является не вооруженное восстание, а новая ориентировка, арьергардные бои, закрепление организационных позиций партии, прежде всего в профессиональных союзах.

В связи с вопросом об «эре» развернулась не менее искаженная и перекошенная полемика о фашизме. Оппозиция разъясняла, что своим фашистским плечом буржуазия заходит вперед только в минуту непосредственной революционной опасности самым основам ее режима, когда нормальные органы буржуазного государства оказываются недостаточны. В этом смысле, активный фашизм означает состояние гражданской войны на стороне капиталистического общества против восстающего пролетариата. Наоборот, буржуазия вынуждена заходить левым, социал-демократическим плечом вперед либо в эпоху, предшествующую периоду гражданской войны, с целью обмана, замирания и разложения пролетариата, либо же после одержания над ним серьезной и длительной победы, когда, ради восстановления нормального режима, приходится парламентски мобилизовать широкие народные массы, в том числе и разочарованных в революции рабочих. В противовес этому анализу, совершенно бесспорному теоретически и оправданному всем ходом борьбы, руководство Коминтерна выдвинуло нелепо-упрощенное положение о тождестве социал-демократии и фашизма. Исходя из того бесспорного факта, что по отношению к основам буржуазного общества социал-демократия отличается не менее собачьей преданностью, чем фашизм, и всегда готова выставить в момент опасности своих Носке, руководство Коминтерна перечеркнуло вообще политическое различие между социал-демократией и фашизмом, а вместе с тем и различие между периодом открытой гражданской войны и периодом «нормализации» классовой борьбы. Словом, все было опрокинуто, запутано и смешано, чтобы сохранить видимость ориентации на непосредственное развитие гражданской войны, как если бы в Германии и в Европе осенью 1923 года ничего особенного не произошло, эпизод — и только!

Чтобы показать направление и уровень этой полемики, необходимо сослаться на статью Сталина «К международному положению» («Правда», 20 сентября 1924 г.).

«Иные думают, — полемизировал против меня Сталин, — что буржуазия пришла к «пацифизму» и «демократизму» не от нужды, а по доброй воле, по свободному, так сказать, выбору».

После этого основного историко-философского тезиса, на котором неловко останавливаться, следовали два главных политических вывода.

«Во-первых, неверно, что фашизм есть только боевая организация буржуазии. Фашизм не есть только военно-техническая категория (?!)».

Почему боевая организация буржуазного общества должна считаться технической, а не политической «категорией», понять нельзя. Но что же такое фашизм? Косвенный ответ гласит:

«Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма».

Можно сказать, что социал-демократия есть левое крыло буржуазного общества, и это определение будет совершенно правильно, если только не понимать его упрощенно, если не забывать, что социал-демократия все еще ведет за собою миллионы рабочих и в известных пределах вынуждена считаться не только с волей своего буржуазного хозяина, но и с интересами своего обманутого пролетарского доверителя. Но бессмысленно определять социал-демократию, как «умеренное крыло фашизма». Куда же девается при этом само буржуазное общество? Для самой простой политической ориентировки нужно не валить все в кучу, а различать, что социал-демократия и фашизм представляют собою полосы — единого в минуты опасности — буржуазного фронта, но полюсы. Нужно ли на этом настаивать сейчас, после майских выборов 1928 г., характеризующихся одновременным упадком фашизма и ростом социал-демократии, которой компартия, кстати сказать, и на этот раз предлагала единый фронт рабочего класса?

«Во-вторых, — говорит статья (сталина), — неверно, что решающие бои были уже, что пролетариат был разбит в этих боях, что буржуазия ввиду этого упрочилась. Решающих боев еще не было хотя бы (?) потому, что не было массовых действительно большевистских партий».

Буржуазия, оказывается, не могла упрочиться, потому что не было боев, а боев не было «хотя бы» потому, что не было большевистской партии. Таким образом, буржуазии мешает упрочиться… отсутствие большевистской партии. А на деле именно отсутствие — не столько партии, сколько большевистского руководства — как раз и помогло буржуазии упрочиться. Если армия в критической ситуации капитулирует без боя перед врагом, то это — в политике, как и на войне — вполне заменяет «решающий бой». Энгельс еще в 1850 г. учил, что партия, упустившая революционную ситуацию, надолго сходит со сцены. Но кому же не известно, что живший «до империализма» Энгельс ныне устарел. Сталин так и пишет:

«Без таких (большевистских) партий бои за диктатуру в условиях империализма невозможны».

Приходиться думать, что они были возможны в эпоху Энгельса, "когда еще не был открыт закон неравномерного развития" (цитируется невежественный бред сталина).

Вся эта цепь рассуждений увенчивается, как и надлежит, политическим прогнозом:

«Наконец, неверно и то… что из «пацифизма» должно получить упрочение власти буржуазии, отсрочка революции на неопределенный срок».

Отсрочка тем не менее получилась — не по Сталину, а по Энгельсу. Год спустя, когда стало ясно и для слепых, что положение буржуазии укрепилось и что революция отодвинулась «на неопределенный срок», Сталин начал обвинять нас в… непризнании стабилизации. Эти обвинения стали особенно настойчивы в тот период, когда «стабилизация» начала уже давать новые трещины, когда в Англии и в Китае надвигалась новая революционная волна. И вся эта безнадежная путаница выполняла обязанности руководящей линии. Нужно отметить, что даваемое в проекте (сл.II) определение фашизма и его отношения к социал-демократии, несмотря на сознательно допущенные двусмысленности (для связи с прошлым), значительно разумнее и правильнее приведенной выше сталинской схемы, которая была по существу схемой V конгресса. Но это небольшое продвижение вперед не решает вопроса. Программа Коминтерна не может, после опыта последнего десятилетия, обойтись без характеристики революционной ситуации, ее образования и исчезновения, без указания на классические ошибки в оценке ситуации, без разъяснений как себя вести машинисту на поворотах, без внушения той истины, что бывают ситуации, когда успех всемирной революции зависит от 2–3 дней борьбы.

7. Ультра-левая политика на правых дрожжах.

После периода бурного прилива 1923 г. наступил период длительного отлива, который на языке стратегии означал: отступление в порядке, арьергардные бои, закрепление позиций в массовых организациях, проверка собственных рядов, чистка и оттачивание теоретического и политического оружия. Эту позицию объявили ликвидаторством. С этим понятием как и другими понятиями большевистского словаря производили за последние годы грубейшие злоупотребления, — не учили и не воспитывали, а сеяли смуту и сбивали с толку. Ликвидаторство есть отказ от революции, стремление заменить ее пути и методы путями и методами реформизма. Ленинская политика не имеет ничего общего с ликвидаторством; но столь же мало — с игнорированием изменений в объективной обстановке, словесным сохранением курса на вооруженное восстание, когда ситуация уже повернулась спиною, когда нужно снова путем длительной, упорной, систематической, кропотливой работы в массах готовить партию к новой революции.

Один род движения нужен человеку, когда он поднимается по лестнице, другой — когда он спускается по ней. Самое опасное положение это такое, когда человек, потушив свечу, заносит ногу для подъема вверх, тогда как перед ним ступеньки вниз. Тут неизбежны падения, ушибы, вывихи. Руководство Коминтерна сделало в 1924 г. все, чтобы погасить критику опыта немецкого октября, как и критику вообще. Само оно упорно твердило: рабочие непосредственно идут к революции — лестница ведет вверх. Мудрено ли, если применявшиеся в условиях революционного отлива директивы V-го конгресса вели к тяжким политическим падениям и вывихам.

В № 5—6 «Информац. Бюллетеня» немецкой оппозиции от 1 марта 1927 года говорилось:

«Величайшая ошибка левых на этом партийном съезде (франкфуртском, весною 1924 г., когда левые перенимали руководство) состояла в том, что они недостаточно беспощадно сказали партии о тяжести поражения 1923 года, не сделали необходимых выводов, не разъяснили партии трезво и неприкрашенно тенденций относительной стабилизации капитализма и не выставили, в соответствии с этим, программы непосредственно предстоявшего периода борьбы и его лозунгов, что было вполне возможно, наряду с вполне правильным и абсолютно необходимым резким подчеркиванием программных положений.» (курсив мой).

Эти строки тогда же показали нам, что часть немецкой левой, участвовавшая во время V конгресса в борьбе против нашего мнимого «ликвидаторства», серьезно поняла уроки 1924—1925 гг. Это и сделало возможным дальнейшее сближение на принципиальной основе.

Основным годом перелома был 1924 год. Между тем, признание происшедшего крутого перелома («стабилизации»), пришло на полтора года позже. Что же удивительного, если 1924—25 гг. были годами левых ошибок и путчистских экспериментов. Болгарская террористическая авантюра, как и трагическая история эстонского вооруженного восстания в декабре месяце 1924 года, явились взрывами отчаяния, вытекавшими из ложной ориентировки. Тот факт, что эти попытки изнасиловать исторический процесс путчистским путем, остались критически не освещенными, привел к рецидиву в Кантоне, в конце 1927 года. И малые ошибки не проходят в политике безнаказанно, тем более большие. Но самой большой ошибкой является укрывательство совершенных ошибок, механическое противодействие их критике и их правильной марксистской оценке.

Мы не пишем истории Коминтерна за последнее пятилетие. Мы даем лишь фактические иллюстрации двух стратегических линий на основных этапах этого периода и вместе с тем иллюстрации безжизненности проекта программы, для которого всех этих вопросов не существует. Мы не можем поэтому дать здесь, хотя бы в самых общих чертах, картину тех безысходных противоречий, в какие попадали партии Коминтерна, поставленные между директивами V-го конгресса, с одной стороны, политической действительностью, с другой. Конечно, не везде это противоречие разрешалось такими гибельными конвульсиями, как в Болгарии или Эстонии в 1924 году. Но всюду и везде партии чувствовали себя связанными, не откликались на запросы масс, ходили в шорах, сбивались с ноги. В чисто партийной агитации и пропаганде, в работе в профессиональных союзах, на парламентской трибуне — коммунисты везде тащили на ногах ядро ложной установки V-го конгресса (сталинистской). Каждая из партий, одна больше, другая меньше, становилась жертвой фальшивой исходной позиции, гонялась за призраками, игнорируя реальные процессы, превращала революционные лозунги в крикливые фразы, компрометировала себя в глазах масс и теряла почву под ногами. В довершение всего, печать Коминтерна лишена была тогда, как и теперь, возможности собирать, группировать и опубликовывать факты и цифры работы компартий за последние годы. После поражений, ошибок и неудач эпигонское руководство (Бухарин-Зиновьев-сталин) предпочитает отступать и расправляться с потушенными фонарями.

Находясь в жестоком и притом возрастающем противоречии с реальными факторами, руководство должно было все больше цепляться за факторы мнимые. Теряя почву под ногами, ИККИ вынужден был открывать революционные силы и знамения там, где их не было и следа и хвататься за гнилые веревки, чтобы удержаться в равновесии.

Поскольку в пролетариате происходили явные и притом нараставшие сдвиги вправо, в Коминтерне началась полоса идеализации крестьянства, некритического преувеличения всех симптомов его «разрыва» с буржуазным обществом, подкрашивания всяких эфемерных крестьянских организаций и прямое охаживание «крестьянских» демагогов.

Задача длительной и упорной борьбы пролетарского авангарда против буржуазии и лже-крестьянской демагогии за влияние на наиболее обездоленные низы деревни все более подменялось надеждой на прямую и самостоятельную революционную роль крестьянства в национальном и международном масштабе.

В течение 1924 года, то есть коренного года «стабилизации», коммунистическая печать полна совершенно фантастических данных о мощи недавно организованного Крестинтерна. Представитель последнего Домбаль докладывал, что Крестинтерн через шесть месяцев после возникновения объединяет уже несколько миллионов членов.

(...)

29 августа 1924 года «Правда» жаловалась:

«Американский пролетариат в своей массе даже не поднялся до уровня сознания необходимости даже такой соглашательской партии, как английская рабочая партия».

А примерно за полтора месяца перед тем, Зиновьев докладывал ленинградскому активу:

«несколько миллионов фермеров волей неволей сразу (!) толкаются аграрным кризисом в сторону рабочего класса» («Правда», 22 июля 1924 г.).

И прямо — к рабоче-крестьянскому правительству! — добавлял Коларов.

Печать твердила о близком создании в Америке «не чисто пролетарской, но классовой» рабоче-фермерской партии для низвержения капитала. Что означал «не пролетарский, но классовый» характер, ни один звездочет не мог бы объяснить, ни по сию, ни по ту сторону океана. В конце концов это было лишь пепперизованное издание «двухсоставных рабоче-крестьянских партий», о которых нам придется еще подробнее говорить в связи с уроками китайской революции. Здесь достаточно отметить, что реакционная идея не пролетарских, но классовых партий, выросла целиком из мнимо-«левой» политики 1924 года, которая, теряя почву под ногами, хваталась за Радича, за Лафоллета и за дутые цифры Крестинтерна.

«Мы присутствуем сейчас — повествовал академик общих мест Милютин — при чрезвычайно важном и показательном процессе откола крестьянских масс от буржуазии, выступления крестьянства против капитализма и все большего и большего укрепления единого фронта крестьянства и рабочего класса в капиталистических странах в борьбе против капиталистической системы». («Правда», 27 июля 1924 г.).

В течение всего 1924 года печать Коминтерна не устает рассказывать о всеобщем «полевении крестьянских масс». Как будто можно было ждать чего-либо самостоятельного от этого в большинстве случаев мнимого полевения крестьян, в период явного поправения рабочих, усиления социал-демократии и упрочения буржуазии?

Ту же ошибку политического зрения мы в конце 1927 и начале 1928 гг. встретим в отношении Китая. После всякого большого и глубокого революционного кризиса, в котором пролетариат терпит решающее и на долгий период поражение, в отсталых полупролетарских массах города и деревни долго еще продолжаются всплески возмущения, как круги после падения скалы в воду. Если руководство придает этим кругам самостоятельное значение, истолковывая их, вопреки процессам в рабочем классе, как симптомы приближения революции, знайте: это безошибочный признак того, что руководство идет навстречу авантюрам, наподобие эстонской или болгарской в 1924 году, или кантонской в 1927 году.

В тот же самый период ультра-левизны китайская компартия загоняется на несколько лет в Гоминьдан, который V-м конгрессом объявляется «дружеской партией» («Правда», 25 июня 1924 г.) без серьезной попытки определения его классового характера. Чем дальше, тем больше развивается идеализация «национально-революционной буржуазии». Так по линии Востока фальшивый левый курс, закрывая глаза и горя нетерпеньем залагает основы дальнейшему оппортунизму. Оформить последний — оказался призван уже Мартынов, который являлся тем более надежным советником для китайского пролетариата, что сам в трех русских революциях плелся за мелкой буржуазией.

(...)

Левые иллюзии 1924 года поднимались на правых дрожжах. Чтобы скрыть от других и от себя значение ошибок и поражений 1923 года, надо было отрицать процесс поправения, происходивший в пролетариате, и оптимистически преувеличивать революционные процессы, происходившие в других классах. Это и было началом сползания с пролетарской линии на центристскую (Бухарина-Зиновьева-сталина), то есть мелко-буржуазную, которая в условиях крепнувшей стабилизации должна была в дальнейшем освободиться от своей ультра-левой оболочки и обнаружиться как грубо-соглашательская, — в СССР, в Китае, в Англии, в Германии и во всех других местах. (Продолжение следует)

.

ДЖ. Б. ШОУ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ АНАРХИЗМА - 5

 

Бернард Шоу (1856-1950) в 1946 году

Дж. Б. Шоу:

"Следовательно, что касается зла тирании большинства, то эти (анархистские) системы ничем не лучше социал-демократической программы избирательного права всех взрослых с выдвижением народных представителей и оплатой расходов по выборам из общественных средств и т.д., которая несомненно имеет свои недостатки, но делает то, что в человеческих силах, чтобы сделать государство народным представительством, сделать государственное управление заслуживающим доверия и обеспечить максимально возможную власть для каждого человека и, следовательно, для меньшинств. Что может быть лучше этого, когда наше всеобщее сотрудничество неизбежно? В самом деле, по словам действительно разумных анархистов, анархизм просто означает величайшее достижимое совершенство демократии. Кропоткин, например, говорит о свободном развитии простого в сложное через «свободное объединение свободных групп»; и его показательными примерами являются «добровольные общества знаний, торговли, развлечений и отдыха», которые образовались для удовлетворения разнообразных потребностей современных людей. Но любое такое общество управляется советом, избираемым ежегодно большинством выборщиков. Значит, Кропоткин вовсе не боится демократического механизма и силы большинства.

Такер говорит о «добровольном объединении», но не приводит наглядных примеров и фактически признаёт, что «анархисты - это просто бесстрашные джефферсоновские демократы». Правда, он говорит, что «если отдельный человек имеет право управлять собой, то всякое внешнее управление есть тирания»; но если «управлять собой» означает делать что угодно, не считаясь с интересами ближних, то, говоря прямо, индивид не имеет такого права, а если он не имеет такого права, то вмешательство ближних сводится к тому, чтобы его поведение не было антиобщественным, даже если это «внешнее правительство», а не тирания; и даже если бы оно было ею, они не стали бы из-за этого воздерживаться от вмешательства.

С другой стороны, если «управлять собой» означает принуждать себя действовать с должным учетом интересов своих соседей, то это право, которым индивид не может пользоваться без внешнего управления, потому что и соседи должны иметь право голоса в этом вопросе. Но так или иначе, эта фраза ничего не значит; ибо было бы легко показать с помощью небольшой игры слов, что "любовь к ближним" на самом деле является внешним управлением или что демократическая государственная власть на самом деле является самоуправлением.

Эпитет Такера «добровольный» в его применении к общественным объединениям в целях обороны или управления делами не должен истолковываться так, что этим подразумевается, что в этих вопросах существует очень широкий выбор. Такое объединение фактически необходимо; ибо, если бы этим пренебрегали, то общественные дела оставались бы неуправляемыми, а государства беззащитными. Природа безжалостно расправляется с нашим стремлением к полной безнаказанности. Она никоим образом не дает государствам «свободу» выбора - хотят они или не хотят работать и управлять. Или они хотят, или царят голод и хаос! Обязанности (управления государством) неумолимо предопределены; его наказания неизбежны; его оплата - строго "оплата по результатам".

Все, что может сделать человек, - это переложить свою рабочую нагрузку на плечи других и обманом или кражей присвоить часть их «естественной заработной платы», чтобы добавить к своей. Если люди достаточно глупы, чтобы мириться с этим, то с точки зрения природы это их личное дело. Но цель социал-демократии состоит в том, чтобы ввести честное разделение неизбежного труда, навязанного извечной тиранией природы, и его результатов, чтобы таким образом обеспечить каждому индивиду не менее чем его справедливую долю всенародного продукта в обмен на его не более чем справедливую долю всенародного труда. Это - наилучшая сделка, которую человечество может заключить с этой тиранией.

В восемнадцатом веке философам и Адаму Смиту было легко приписать этот закон природы «естественной свободе» в противоположность ненавистному и глупому деспотизму сословий, попов и королей — ненавистному «господству человека над человеком». Но мы, осознав опрометчивость надежд Адама Смита на частную собственность и laissez-faire (свободу предпринимательства) как рецепт естественной свободы, начинаем понимать, что, хотя есть политическая свобода, но нет естественной свободы, а есть лишь безжалостно навязанные законы природы. И поэтому можно лишь качать головой, читая «Свобода» на заглавном листе газеты Такера, точно так же, как и смеяться, читая «Грядущее рабство» в книге Герберта Спенсера «Человек и государство».

Теперь мы можем связать воедино темы нашего обсуждения. Мы видели, что частное присвоение земли в любой форме, независимо от того, ограничивается ли оно или нет трудящимися собственниками при индивидуалистическом анархизме, всегда означает несправедливое присвоение громадного фонда общественного богатства, дающего ренту, которая никоим образом не равна труду любого конкретного индивида или определенного класса лиц, претендующего на него. Мы видели, что коммунистический анархизм, хотя он отчасти - и только отчасти - избегает вопроса о ренте, неосуществим при морали, царящей при существующем антисоциализме. Мы видели, что делегирование личных прав через выборы, создание наделенных полномочиями государственных органов, верховенство большинства в последней инстанции и установление, будь то прямое и официальное, или косвенное и неосознанное, санкционированных или даже субсидируемых всеобщих норм в религии, браке, здравоохранении, образовании, питании, одежде и уголовном праве, независимо от того, плохи они или нет, присущи самому обществу и должны быть защищены от злоупотребления ими; что демократические институты дают нам больше, чем какие-либо иные, и поэтому мы должны им подчиняться. Когда демократия терпит крах, то нет другого противоядия от нетерпимости, кроме возобладания лучшего понимания этой истины. Никакая форма анархизма, предложенная до сих пор, не дает выхода. Как плохая погода зимой, нетерпимость приносит много вреда; но так же, как мы должны терпеть холод зимой, обаспечив себя по возможности шубами, зонтиками и отоплением, так и если мы сделали все возможное для обеспечения демократии, то мы должны терпеть государство.

Разоблачив таким образом невозможность анархизма, я забросил достаточно широкую сеть, чтобы охватить и исправить общераспространенные ошибки. Тем самым я также продемонстрировал и очевидную невозможность господствующего консерватизма и либерализма. Они тоже неправильно понимают явление экономической ренты и полагают, что если только исполнение договоров на основе частной собственности будет насильно принуждаться полицией и тем будет поддерживаться (социальный) мир, то трудолюбивые и трезвомыслящие люди якобы будут процветать, а праздные и нерадивые люди будут голодать. Это заблуждение в конце концов погубит любую цивилизацию, независимо от того, есть ли в ней анархисты или нет.

Дух анархизма

Я думаю, что нельзя бросить обсуждение этой темы, не сказав ни слова о ценности как элемента прогресса того, что я называю духом анархизма. Нет, я не делаю это, желая обезоружить оратора-анархиста, сделав ему комплимент. Наоборот, когда я имею дело с господами, которые выступают против всех государственных и коммунальных проектов и призывают к упразднению парламентов и коммунальных органов власти; которые требуют отчаянного сопротивления аренде, налогам, гражданству и организованным всеобщим действиям во всяком деле, то я прошу их всякий раз считать меня своим непримиримым противником, верящим, что критикуемые им ваши доктрины в лучшем случае - это поощрение рабочих устраняться от того, что по-человечески возможно, под предлогом ожидания невозможного; а в худшем случае - это средство снабжения реакционных газет Англии и полицейских агентов на континенте (Европы) свидетельствами безумий и опасностей, которыми, как они утверждают, грозит социализм.

В то же время, однако, замечу, что я не хочу защищать государство, каким мы его знаем. Настойчивое стремление Бакунина уничтожить все государства и государственные церкви с их религиозными, политическими, юридическими, финансовыми, уголовными, воспитательными, государственно-экономическими и социальными законами и учреждениями кажется мне вполне оправданным и понятным с точки зрения нормального «образованного человека», который считает, что учреждения формируют людей, а не люди формируют учреждения. Я полностью признаю и утверждаю, что государство в настоящее время представляет собой мощную машину, предназначенную для грабежа и жестокого обращения с бедными. Если человек глуп и благополучен, он может подумать, что полицейский на углу улицы является блюстителем закона и порядка, что тюрьма с ее орудиями пыток, принудительным трудом, нарами, одиночным заключением, телесными наказаниями плетью и виселицей - это место, которое понуждает преступников перестать делать зло и учит их добру.

Однако главная деятельность полицейского и та, для которой другие его действия являются лишь предлогом, состоит в том, чтобы следить за тем, чтобы в этой стране никто не лёг спать, не дав прибыли паразитам; чтобы не ели хлеба без того, чтобы заплатить за него бездельникам; чтобы не противодействовали голодающим штрейкбрехерам, которые урезают заработную плату до минимума, согласившись выполнять к выгоде буржуев чужую работу за нищенскую плату. Попробуйте сделать что-нибудь подобное, и вас схватят и замучают как бродягу, вора и мятежника во имя закона и порядка, честности, социального порядка, безопасности прав собственности и личности, в исполнение государственных обязанностей, во имя христианства, морали и всех мыслимых добродетелей.

Наш солдат, якобы героический и патриотический защитник своей родины, на самом деле несчастный человек, побуждаемый необходимостью продавать себя как пушечное мясо в обмен на регулярное питание, кров и одежду. Он при этом рискует быть произвольно брошенным в тюрьму, подвергнуться мелочным наказаниям, как непослушный ребенок, обреченным на строевую муштру, порки или расстрел, и должен, всегда во имя «дисциплины», делать все, что ему прикажут делать, от стойки "смирно" в красном мундире в зале оперного театра в качестве банального украшения, до порки своих товарищей и совершения убийств. И его основная деятельность - это спешить на помощь полицейским, когда их одолевают.

Члены парламента, единственные условия избрания которых - капитал в тысячу фунтов стерлингов, «независимость» доходов* и неотступное честолюбие; попы, которые извращают Священное Писание в угоду помещикам; юристы, которые продают свои услуги тому, кто больше заплатит, и как судьи защищают привилегии класса богачей; арбитраж нанимателей, который выносит нужные им решения при конфликтах с пролетариатом; университетские профессора, усердно преподающие то, что известно под названием джентльменского образования; художники, стремящиеся пощекотать воображение аристократов и плутократов или польстить их тщеславию; рабочие, которые делают свою работу столь плохо и медленно, сколь осмеливаются извлечь из нее максимум заработка; фабриканты, которые эксплуатируют и угнетают своих рабочих и фальсифицируют свои товары настолько, насколько это безопасно: таков реальный живой материал тех высокопарных абстрактных понятий, известных как государство, церковь, законодательство, конституция, образование, изящные искусства и (капиталистическая) промышленность.

Каждое из них, будь то религия, политика, финансы, суды и так далее, как указывал Бакунин - сплошная коррупция благодаря тому факту, что составляющие их люди или принадлежат к классу собственников, или вынуждены продаваться этому классу, чтобы выжить. Все средства, необходимые для покупки человеческих душ после того, как их тела будут накормлены, находятся в руках богатых; и повсюду, от парламента, обладающего неотразимо принуждающей силой дубины, штыка, пулемета, динамитной гранаты, тюрьмы и эшафота, до мельчайшего центра халтурно-изящного социального притворства, богатые заказывают музыку и платят исполнителям. Естественно, что они используют своё могущество, чтобы воровать все больше и больше денег, чтобы продолжать платить исполнителям; и поэтому всякое общество становится громадным заговором и великим лицемерием.

Обыкновенный человек не ощущает этот обмана, как он не ощущает вкус воды, которая кажется ему совершенно безвкусной, потому что постоянно соприкасается со слизистой оболочкой его рта. Гнусные нравственные устои, на которых построен наш общественный строй, неизбежно находятся в постоянном соприкосновении с нашей нравственной слизистой оболочкой, и поэтому мы теряем ощущение вездесущей подлости и бесчестия. Однако эта нечувствительность не совсем полная; ибо есть период в жизни, который я называю периодом разочарования: это - возраст, когда человек обнаруживает, что его благородные и честные порывы несовместимы с практическим успехом; что учреждения, которые он уважал, являются ложью и обманом, и что он должен либо примкнуть к заговору, либо потерпеть крах, хотя он и чувствует, что заговор очень пагубен для него самого и соучастников по заговору.

Секрет таких писателей, как Раскин, Моррис и Кропоткин, в том, что они видят вес обман насквозь; и это вопреки его привычности и иллюзиям, которые он внушает своей властью над миром, своим богатством, своим великолепием, своим авторитетом, своей подчеркнутой респектабельностью, своим настырным благочестием и своими претензиями на высоконравственность. Однако Кропоткин, как я показал, в действительности - сторонник свободной демократии; и смею сказать, что он выдаёт себя за анархиста с точки зрения русского, чурающегося деспотизма, по сравнению с которым демократия кажется совсем даже не правительством. Но он не анархист с точки зрения американцев или англичан, достаточно свободных для того, чтобы ворчать о демократии как о «тирании большинства» и «грядущем рабстве». Я говорю это тем более смело, что взгляды Уильяма Морриса во многом совпадают со взглядами Кропоткина; но Моррис, после терпеливого и тщательного наблюдения за коммунистическим анархизмом с его активной пропагандой в Англии, решительно отрекся от него и своим описаним коммунистических общин в «Новости из ниоткуда» показал, как живо он понимал невозможность какого-либо развития независимого элемента в общественной деятельности, которого было бы достаточно, чтобы дать отдельным лицам или меньшинствам возможность заниматься общественной деятельностью без предварительного получения разрешения от большинства.

Поэтому в целом я считаю чрезвычайную враждебность к официальным учреждениям, которую проявляет и пропагандирует коммунистический анархизм, не более опасной для социал-демократии, чем те же чувства, проявляемые специфическим консерватизмом Раскина. В гораздо более резком противоречии с ним нам представляются остатки той неистовой вражды к власти государства над личностью, которая была главной движущей силой (антимонархического) прогресса в восемнадцатом веке. Только те, кто забывают уроки истории в тот момент, когда они исполнят свою сиюминутную роль, найдут что-либо, кроме утешения для нас от непреходящей жизненной силы этой вражды. Но это понимание не устраняет экономических возражений, которые я выдвигал против практической программы индивидуалистического анархизма.

И даже помимо этих возражений, социал-демократ вынужден из-за печального опыта решительно прекратить бесполезные обвинения против государства. Легко сказать: упраздните государство; но государство конфискует ваше имущество, посадит вас в тюрьму, доведет вас до банкротства, унизит, изобьет, расстреляет, зарежет, повесит - словом, избавится от вас, если вы поднимете на него руку. К счастью, существует благая беспристрастность в груди полицейского и солдата, оба из которых представляют собой острие государственной власти. Они получают своё жалованье и беспрекословно подчиняются её приказам. Когда эти приказы состоят в том, чтобы разрушить дом любого крестьянина, который отказывается вырвать хлеб изо ртов своих детей, чтобы его помещик богател и проматывал деньги в Лондоне как праздный джентльмен, то солдат подчиняется. Но если бы ему приказали помочь полиции взимать подоходный налог (всего лишь двадцать шиллингов с фунта**) с любого нетрудового дохода, то солдат делал бы это с таким же рвением, а может быть, даже с некоторым тайным удовлетворением, которое в первом случае может отсутствовать.

Так вот, эти приказы в конечном счете исходят от государства, которое в этой стране называется «Палата общин». «Палата общин», состоящая из 660 собственников и 10 рабочих, приказывает солдату брать деньги с народа для помещиков. «Палата общин», состоящая из 660 рабочих и 10 собственников, если эти 660 не дураки, вероятно, прикажет солдату брать деньги у помещиков, чтобы скупить землю для народа. Этим намеком я заканчиваю доклад полностью убежденным в том, что имущие классы, вопреки анархистам, будут продолжать использовать государство против народа до тех пор, пока народ не начнет с таким же умением и решимостью использовать его против этих классов."

---

* Имеется в виду существовавший тогда имущественный ценз на активное избирательное право (право быть избранным)

** Английский шиллинг был равен 1/20 фунта стерлингов или 12 пенсам (примечания behaviorist-socialist).

.

ДЖ. Б. ШОУ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ АНАРХИЗМА - 4

 

Луначарский, Станиславский и Шоу

Дж. Б. Шоу:

"Личная свобода

А должна ли система перехода (к социализму) быть деспотической принудительной системой? Если так, то она будет разрушена анархическим элементом, свойственным человеческой природе. В 1888 году некий русский подданный, давая показания при дотошном слушании его дела в английской палате лордов, заявил, что он уехал из России, где работал по тринадцать часов в день, чтобы работать по восемнадцать часов в Англии, «потому что здесь ему свободнее». Разум замолкает при виде человека, который, измученный тринадцатичасовым тяжким трудом, обременяет себя еще пятью часами труда лишь для того, чтобы иметь возможность сказать, что Гладстон лучше лорда Солсбери, и в те шесть часов, что ему остаются для сна, ещё читать Милля, Спенсера и «Газету Рейнольдса». Это напоминает историю об американском судье, который пытался убедить беглого раба вернуться на плантацию, указывая на то, что там с ним обращались намного лучше, чем со свободным наемным рабом враждебных рабовладению (Северных) штатов. «Да, - ответил беглец, - но вернулись бы вы, если бы были на моем месте?» И судья якобы сразу стал противником рабства.

Эти вещи невозможно понять. Человек подчиняется судьбе, обстоятельствам, обществу, всему безличному, что гнобит него, но он неизменно восстает против угнетателя как личности, будь то отец или мать, школьный учитель, надсмотрщик, бюрократ или король. Подобно тому русскому, он предпочел бы, чтобы «необходимость» принуждала его к восемнадцатичасовому рабочему дню, чем чтобы хозяин приказывал ему работать тринадцать часов. Ни один современный народ, лишенный личной свободы или национальной автономии, не тяготится своим экономическим положением.* Установите такую форму социализма, которая лишит людей их чувства личной свободы, и пусть даже она удвоит их пайки и вдвое сократит их рабочее время, против неё не позже, чем через год, начнутся заговоры. Монополистов мы всего лишь не одобряем, а вот начальство ненавидим.

А так как мы слишком бесчестны для коммунизма без налогообложения и принуждения к труду, и слишком упрямы, чтобы терпеть принудительный труд под надзором начальства, то как же нам организовать переход к введению справедливого распределения благ без коммунизма, и сохранить побуждение к труду без утраты достоинства? Ответ: при помощи демократии. И теперь, наконец-то заняв позитивную позицию, я могу перейти от критики анархизма к защите демократии от анархистской критики.

Демократия

Здесь я возвращаюсь к критике Такером государственного социализма, который для большей точности лучше было бы назвать социал-демократией. Государственный социализм существует, это - социализм Бисмарка, социализм покойной партии «Молодая Англия», социализм защитников морализирующего капитализма и социализм вообще всех презирающих толпу; этот государственный социализм - не социал-демократия, а социал- деспотизм, и от него можно отказаться, так как он по существу обещает не более, чем систему «умеренного обжорства» и «правдолюбивого надувательства». Такер, будучи американцем, обходит его молчанием, как будто он и гроша ломаного не стоит; он явно имеет в виду демократическое государство своими неоднократными указаниями на "власть большинства"и, главное, своим утверждением, что "в конституции государственного социализма есть только одна статья: «Право большинства абсолютно»". Загнав таким образом демократию в её цитадель, он стал обстреливать её вот так:
«При системе государственного социализма, возлагающей на общество ответственность за здоровье, благосостояние и мудрость личности, общество в своих решениях, принятых большинством, будет все более и более настаивать на обязательности предписаний здоровья, благосостояния и мудрости и тем самым разрушать независимость личности, и в конечном итоге, вместе с ней и любое чувство личной ответственности.
Так что, чего бы ни требовали государственные социалисты или от чего бы они ни отказались, их система, если она будет принята, обречена в конечном итоге превратиться в государственную религию, которой все должны будут приносить свои жертвы и у алтаря которой все должны будут преклонять колени; в государственную доктрину медицины, по которой врачи должны лечить больных при любых обстоятельствах; государственную систему гигиены, предписывающую, что именно каждый может есть, пить, во что одеваться, что делать и чего не делать; государственный моральный кодекс, который не удовлетворится наказанием преступлений, но ещё и запретит всё то, что большинство объявит пороком; государственную систему образования, которая покончит со всеми частными школами, колледжами и университетами; государственные детские сады, в которых все дети должны воспитываться вместе за государственный счет; и, наконец, в огосударствленную семью с попыткой специальной расовой гигиены или научного разведения, в которой ни мужчине, ни женщине не будет позволено иметь детей, если это им запретит государство, и ни один мужчина или женщина не сможет отказаться от деторождения, если государство им это прикажет. Таким образом, власть достигнет своего апогея, а монополия будет доведена до своего наивысшего могущества».

Когда такое читаешь, полезно помнить об опасности внушения того, что то, что не совсем белое, якобы должно быть черным. Тезисом, что «из-за того, что власть изначально стремится возвыситься, расширить свою сферу и выйти за установленные ей пределы», Такер не признает никакой другой альтернативы полному порабощению личности, кроме полного упразднения государства. Если до этого действительно могло бы дойти, то я опасаюсь, что и в том, и в другом случае личность окажется побежденной, ибо полное уничтожение государства в этом смысле означает и полное уничтожение коллективной власти общества, а для уничтожения этого необходимо было бы уничтожение самого общества. Для этого есть два метода. Первый состоит в уничтожении самих индивидов, которые составляют общество, что невозможно сделать без вмешательства в их личные права (вмешательство, которое должно быть гораздо более серьезным, чем то, которое, по словам самого Такера, необходимо для социал-демократии). Второй - это рассеяние человечества как отшельников-одиночек по всему земному шару, по двадцать пять человек на каждую квадратную милю, которое привело бы к значительному неравенству положения и возможностей, как оно существует между отшельниками на Огненной Земле и отшельниками на Ривьере - понравится лишь немногим оригиналам. Разобщенные одиночки вскоре снова объединятся; и как только они это сделают, то прощай, свобода личности!

Если бы большинство верило в гневного и ревнивого бога, то оно, как с государством, так и без государства, не позволило бы индивиду богохульствовать на него и тем вызывать его гнев на себя; оно предпочло бы в искупление побить этого индивида камнями и сжечь его. Оно не позволило бы индивиду разгуливать среди окружающих голышом; и если бы он одевался необычно, что казалось бы большинству смешным или оскорбительным, оно смеялось бы над ним, не приглашало его в гости, отказывалось бы разговаривать с ним на улице и, возможно, заперло его как сумасшедшего. Оно не позволило бы ему пренебрегать мерами гигиены и санитарии, которые оно считает важными для своей защиты от инфекционных болезней. Если бы институт семьи существовал у них, как и у нас, он не позволял бы индивидууму вступать в брак в пределах определенной степени родства. Спрос большинства настолько доминировал бы на рынке, что в большинстве мест человек не нашел бы в магазинах никаких товаров, кроме тех, которые предпочитает большинство покупателей, никаких школ, кроме тех, которые соответствуют желаниям большинства родителей, никаких квалифицированных врачей, кроме тех, чьи способности внушают доверие множеству пациентов. Это - не «грядущее рабство» социал-демократии; это - реально существующее рабство.

Мало того: даже в самой тщательно разработанной отрицательной практической программе, опубликованной до сих пор анархизмом, нет ничего, что обещает хоть малейшее послабление этого рабства. Невозможно отрицать того, что это - рабство по сравнению с идеальной, безответственной, абсолютной свободой. Но по сравнению с рабством Робинзона Крузо, которое представляет собой ту возможность анархизма, которую предоставляет нам природа, вынуждающая нас трудиться**, это безапелляционно называется свободой. А ведь Робинзон Крузо был всегда готов обменять свою безграничную свободу и крошечные силы (одиночки на необитаемом острове) на ограниченную свободу и сравнительно огромные силы «раба» большинства. Это потому, что если человек - в большинстве случаев - хочет верить и веровать, как его ближние, то обнаружит уже построенные храмы и организованные религиозные службы, которые потребуют от него лишь мизерных пожертвований.

Одежда, еда, мебель, которые он, скорее всего, предпочитает, уже ждут его в магазинах; школы, где его детей учат тому, что отвечает ожиданиям сограждан, находятся в пятнадцати минутах от его дверей; и вывеска опытнейшего квалифицированного доктора успокаивающе светит на углу улицы. Он может свободно жить с женщинами своей семьи, не вызывая подозрений или скандала; и если ему нельзя жениться на них, это его не беспокоит, так как он и не хочет на них жениться. Так он и существует, вопреки своему рабству.

«Да, - воскликнет какой-нибудь эксцентричный человек, — но ко мне все это не относится. Я хочу жениться на сестре моей покойной жены. Я могу доказать, что ваша официальная система медицины — не что иное, как гнилой пережиток колдовства. Ваши школы - это тюрьмы для детей, колонии для мальчиков, где наших будущих граждан обуздывают и дрессируют, как рабочий скот. Ваши университеты выдают людей за образованных, когда они теряют всякую способность думать самостоятельно. Цилиндры и накрахмаленные рубашки, которые вы заставляете меня носить, без которых я не смогу успешно работать врачом, священником, школьным учителем, адвокатом или торговцем, неудобны, нездоровы, уродливы, пошлы и мозолят глаза. Ваши молитвенные дома посвящены богу, в которого я не верю, и даже если бы я верил в него, ваши традиционные формы поклонения отличаются от суеверий только своей очевидной неискренностью. Наука учит меня, что правильная пища — это хлеб и хорошие фрукты; вместо этого ваша хваленая гастрономия навязывает мне мясо коров и свиней. Ваша забота о моем здоровье состоит в том, чтобы провести через мой дом общую канализацию с её смертоносными тифозными миазмами, которая, кроме того, сливаеть своё содержимое в реку, которая является данными мне природой купальней и источником воды. Под предлогом защиты моей личности и имущества вы насильственно берете мои деньги на содержание массы солдат и полиции для обеспечения соблюдения варварских и гнусных законов; на плату за войны, которые я ненавижу; и на подчинение моей личности законам о праве собственности, которые вынуждают меня продавать себя за заработную плату классу паразитов, сохранение которого я считаю величайшим злом нашего времени. Ваша тирания гнобит даже мою индивидуальность; меня опережают и оттирают посредственные, бесхребетные подхалимы. В таких условиях развитие означает вырождение: вот почему я требую уничтожения всех этих назойливых принудительных учреждений и объявляю себя анархистом».

Такая декларация не удивительна в существующих условиях; но она вовсе не улучшает положения и не улучшила бы его, даже если бы все восторженно повторяли её и всенародно поспешили взяться за оружие ради победы анархизма. Большинство не может отменить свою тиранию, даже если бы захотело. Гиганты-баскетболисты, очевидно, считают наши дверные проемы столь же неудобными, как и малорослые считают наклон пола в театре недостаточно крутым, чтобы они могли видеть поверх голов людей, сидящих перед ними. Но пока средний рост человека составляет пять футов восемь дюймов, такое зло неискоренимо. Архитекторы проектируют двери и полы для большинства, а не для меньшинств. Ибо, поскольку придётся обидить либо большинство, либо меньшинство, то более сильные, очевидно, способны добиться своего. Возможно, что нет неопровержимой причины, почему так должно быть, и что любой либерал может привести веские причины того, почему так быть не должно; но факт в том, что так оно и есть, независимо от того, должно так быть или нет.

Так, в сущности, и решаются спорные вопросы между демократическим большинством и меньшинством. Там, где их интересы сталкиваются, более слабой стороне приходится уступать, потому что, поскольку вызванное этим зло не больше, чем если бы пришлось уступить более сильным, то у большинства нет никаких колебаний в отношениях с более слабыми. Зла тут решительно меньше, если судить по-народному, считая зло, причиненное сотне людей, в сто раз большим, чем такое же зло, причиненное лишь одному человеку. Пусть даже это абсурдно. Сотня голодающих не в сто раз голоднее одного голодающего, точно так же, как сто человек ростом пять футов восемь дюймов не имеют роста 566 футов восемь дюймов. Но как политическая сила они в сто раз сильнее.

Однако это зло не желает быть непреодолимым и силы сопротивляться ему имеются. На практике это не предполагает ни абсолютной власти большинства, ни «непогрешимости одиночки». Есть некоторые проблемы, решение которых, желаемое меньшинством, никоим образом не препятствует действиям большинства. Есть еще больше других случаев, когда сопротивление (меньшинства) легче удовлетворить, чем тратить силы на его подавление. Ведь затратно подавление даже меньшинства одного человека. Обычным примером такого меньшинства является сумасшедший с его бредовой идеей; тем не менее, несмотря на могущество большинства, он может свободно лелеять множество бредовых идей и вообще быть чрезвычайно эгоистичным и неприятным идиотом. Так продолжается до тех пор, пока он не распоясается до того, что его станет проще запереть, чем выносить, и большинство примет против него соответствующие меры. Таким образом, ничтожнейшему меньшинству при любой системе гарантируется минимум личной свободы.***

Однако по мере того, как меньшинства увеличиваются в размерах - иногда из-за утраты защищающей их незначительности - они теряют больше влиятельности, чем увеличиваются в числе; так что вероятно, что самое слабое меньшинство - это не самое малочисленное, а скорее то, которое слишком велико, чтобы его не замечать, но слишком слабое, чтобы его боялись; но до и после того, как этот опасный пункт будет пройден, меньшинства представляют собой значительную силу. Думать, что они - ничто, потому что большинство может победить их, меряясь силами, - это игнорировать ущерб, который они могут причинить победителям в ходе конфликта. Обычно безоружный человек определенной массы тела может победить другого человека меньшего веса, но бывают очень редкие чрезвычайные ситуации, когда этого не стоит делать, потому что победитель, когда более слабый человек сопротивляется изо всех сил (что вполне возможно), будет в значительно худшем состоянии после боя, чем до боя. В 1861 году Север и Юг США «боролись до победного конца», как выражаются на ринге; Север одержал победу, но заплатил за неё так дорого, что после неё южные штаты никоим образом не деградировали до нуля.****

Победившее большинство с тех пор считает, что лучше уступить во всех вопросах, кроме самых важных, чем спровоцировать такую борьбу ещё раз. Однако не часто возникает ситуация, когда в окончательное решение вопроса между большинством и меньшинством вовлекается вся страна. В большинстве случаев только малая часть народа имеет какой-либо интерес, отклоняющийся в том или ином направлении; и один и тот же человек, находящийся в большинстве по одному вопросу, находится в меньшинстве по другому и, таким образом, на собственном опыте узнает, что меньшинства обладают правами, с которыми необходимо считаться. Кроме того, как и в случае с ирландской партией в английском парламенте, меньшинства иногда определяют баланс между большинством, признающим их права, и большинством, отрицающим их. Кроме того, многое можно сделать посредством децентрализации, чтобы ограничить власть большинства всей нации вопросами, по которым невозможна дискриминационая политика.

Короче говоря, демократия не дает большинству абсолютной власти и не позволяет ему свести влияние меньшинств до нуля. Такая ограниченная власть меньшинств, которой они должны обладать, вынужденно дарована большинством при демократии не больше, чем анархизм мог бы отнять ее у них. Два человека сильнее одного, но не более того. Есть только два способа опровергнуть этот естественный факт. Один состоит в том, чтобы убедить людей в гнусности злоупотребления властью большинства и поднять их мораль до такой степени, что они воздержатся от этого. Вторая состоит в осуществлении фантазии Литтона - в изобретении средства, с помощью которого каждый индивидуум сможет уничтожить всех окружающих разрядом собственного электричества, так что у большинства будет столько же оснований опасаться индивидуума, сколь он имеет оснований опасаться большинства. Ни один из этих двух методов не упоминается ни в индивидуалистическом, ни в коммунистическом анархизме."

(Окончание следует)

---

* Это говорит лишь об интенсивности промывки мозгов народа буржуйской пропагандой и демагогией с её мифом о "свободе частной инициативы" и "равенстве возможностей" при капитализме, далдонящей, что нищета бедняков вызвана только тем, что они якобы глупы, ленивы и вообще неполноценные "лузеры" (примечание behaviorist-socialist).

** Это - "свобода как осознанная (объективная) необходимость" диалектического материализма в марксизме-ленинизме (примечание behaviorist-socialist).

*** К сожалению, с демократией дело обстоит не так просто, как расписывает Шоу. Хорошо организованное эгоистичное меньшинство очень часто захватывает власть над большинством, разобщив, дезорганизовав и внушив ему ощущение полной беспомощности перед властью, чтобы навязать ему свою волю, противоречащую его интересам. Актуальный пример - власть кучки мультимиллиардеров-глобалистов над миром при помощи систематического подкупа "демократически избранных" политиканов, фальсификации результатов выборов, организации пирамиды власти, надёжно предотвращающей прямое воздействие народа на верхние этажи власти, а также использования пропагандистско-рекламного аппарата масс-медий, злонамеренно дезориентирующих народ и систематически лгущих ему. Дальнейшие рассуждения Шоу о меньшинствах, якобы теряющих влияние от увеличения своей численности - полная чепуха (примечание behaviorist-socialist).

**** Шоу не знает истории США: южные штаты экономически деградировали, когда после Гражданской войны была уничтожена их компрадорская плантационная экономика, ориентированная на экспорт сельскохозяйственного сырья (в Англию) и основанная на рабском труде. Северные штаты, напротив, получили мощный импульс развития своей капиталистической промышленности, введя протекционизм (защитные пошлинные барьеры), чему прежде препятствовала обструкция рабовладельцев Юга, желавших импортировать дешевые промышленные товары из Англии. Однако самое яркое свидетельство пагубности компрадорства для экономики - это беспрецедентный упадок и деградация экономики России за последние тридцать лет. Ну а дальнейшие рассуждения Шоу свидетельствуют о его чисто по-мещански полном непонимании государства как диктатуры господствующего класса (буржуазии) (примечание behaviorist-socialist).

.

ВВОДЯЩИЕ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ "ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ" ХУЖЕ ИХ ОТСУТСТВИЯ

(О статье г-на А.Бондаря «Не говорите что вас не предупреждали…», http://www.stoletie.ru/rossiya_i_mir/ne_govorite_chto_vas_ne_preduprezhdali_2012-04-02.htm )

Эта статья - одна из тех, что не проясняют, а затуманивают политическую реальность для публики. У меня она вызвала лишь чувство досады и возмущения на автора - за его попытку под вывеской Примакова протаскивать свою отсебятину.

Прежде всего, не указано, ни какое интервью или выступление Примакова пытается комментировать г-н Бондарь, ни где его можно прочесть в чистом виде. А надранные обрывки цитат Примакова без контекста, вделанные в поток отсебятины г-на Бондаря - это, как говорится, «кишмиш с имбирём, ничего не разберём».

Поэтому, уважаемое руководство сайта «Столетие», лучше Вы бы не публиковали всяческие «Не говорите потом, что Вас не предупреждали», а прежде всего публиковали бы сам первоисточник - текст Примакова - а уж потом спускали бы на него всяческих комментаторов.

Примаков - старый хитрый лис, представитель кремлёвской советской номенклатуры, которая уже отжила свой век, так и не защитив страну ни от горбачёвской катастройки, ни от ельцинской прихватизации. Эти кремлёвские бонзы жили (и теперь отживают свой век) в загерметизированном мирке своего привилегированного положения, который защищён от невзгод и лишений, ставших уделом рядовых граждан. Поэтому серьёзно, а тем более на веру принимать заявления Примакова и ему подобных - просто глупо.

Что самое печальное - это то, что статья пичкает читателя иллюзиями относительно нынешней сути Запада, что весьма непорядочно по отношению к читателям. Вот мои возражения в виде тезисов:

Социал-демократия - уже более столетия смердящий труп, недаром «лучший немец» горбачёв опять агитирует всех в «социал-демократы».

А весь политический класс Запада, от «левых» до «правых», все эти «социал-демократы», «христианские демократы», «республиканцы».., все эти Драги, Монти, Венизелосы, Меркели, Саркози, Обамы, Кофи-Аннаны - это жалкие марионетки, «Гитлеры на час», служащие истинному правящему классу - глобальной закулисе миллиардеров: банкиров, шейхов и прочей паразитической нечисти.

Эта закулиса, установившая своё фактическое диктаторское господство над Западом, занята сейчас истреблением независимых политических сил во всём остальном мире. В этом - смысл агрессий Запада против Ирака, Афганистана, Ливии, Сирии, и провокаций против Венесуэлы, Ирана, Беларуси, России, Китая, Северной Кореи, Кубы.

Эта закулиса ведёт курс не на политический и экономический прогресс, а на регресс и разложение. Ведь над загнанными в нищету и бесправие народами легче властвовать, чем над сытыми и образованными. Низвести уровень жизни везде, включая Европу и США, до уровня жизни в Гаити - вот смысл западной глобальной империалистической политики «творческого» хаоса.

Поэтому «Евро» выполняет лишь одну функцию - экономического разрушения стран Европы; эта анти-суверенная, печатаемая не государствами, а банкирами валюта загнала уже все страны Европы в неоплатные долги глобальной банковской олигархии. И «Евро», и туалетная долларовая бумага печатаются банкирами Запада изо всех сил, чтобы скупить на них экономические активы всего мира, все без остатка... А потом (очень скоро) Запад объявит свой глобальный дефолт! Весь мир, по идеям закулисы, должен навеки попасть к ней в долговое рабство! А г-н Бондарь мямлит: «разговоры о наступающей рецессии в центре мирового хозяйства, в США, абсолютно беспочвенны...»

Курс капитализма в 21-м веке - на глобальную, неофеодально-абсолютистскую диктатуру олигархии миллиардеров. Маркс - в духе иллюзий своего времени - жестоко ошибался, приписывая капиталу не разрушительную, а созидательную роль в историческом процессе.

Поэтому России абсолютно ничего не светит в отношениях с Западом. Россия должна строить взаимовыгодное сотрудничество с Китаем и прочими всё ещё не порабощёнными Западом странами, и строить ракеты, ракеты, ракеты - чтоб Запад не посмел напасть!

Но об этом в невнятной статейке г-на Бондаря - ни слова...

Искренне Ваш,

behaviorist-socialist