ВЕГНЕР: ИЛЛЮЗИЯ РАЗУМНОЙ ВОЛИ - 1

 

Даниэль Вегнер:

"Глава 8 - Гипноз и воля.

В состоянии гипноза человек теряет сознательную волю. Эта утрата сопровождается очевидной передачей управления кому-то другому, наряду с возникновением некоторых исключительных форм управления человеком. Главным условием возникновения гипнотического состояния является сильная идея пассивной отдачи своей воли другому лицу, способному воздействовать на субъекта управления словами, действиями или жестами. Вильгельм Вундт, «Лекции по психологии человека и животных» (1912 г.)

Как это проиходит? Например, вас позвали в гости на обед, и при этом вы поддались серьезному обжорству. Вы откидываетесь назад, ощущая, что чрезмерно объелись. Но хозяин не отстаёт от вас и продолжает вас потчевать. Но вы отказываетесь от добавки с улыбкой и взмахом руки. С меня вполне достаточно, думаете вы про себя. Но хозяин говорит: «А вы уверены? Ну хоть чуток ещё? В противном случае еда пропадет». Вы качаете головой и растерянно смотрите в другую сторону, но хозяин продолжает: «Право, ну еще одну маленькую ложечку — вы же так быстро съели свою порцию! Вам, конечно, она понравилась. Съешьте еще немного, ну ради меня. Давайте, ну совсем немножко». Чувствуя, что можете нагрубить, вы уступаете, съедаете добавку, и инцидент исчерпан. Вы поддались социальному нажиму.

Если вы - человек вроде меня, то вы уходите из гостей с ощущением принуждения. Вы не хотели добавку, а потом все равно ее получили. Определенная мера социального нажима вызывает это чувство поражения, побуждая внутренний монолог о том, чего вы хотели, чего хотел хозяин, и о том, как он получил то, что хотел, а вы не получили того, чего хотели. Гипноз — это форма социального влияния, которая значительно понижает уровень такого рода рефлексивного недовольства. Вместо него преобладают чувства сотрудничества и непроизвольности — передача управления поведением гипнотизеру. Когда это происходит, люди могут в конечном итоге совершать действия, которые они, возможно, не ожидали заранее, или действия, которые зрители могут счесть необычными и смущающими. Вместо того, чтобы съесть кусок добавки, загипнотизированный человек лает, как собака, или ведет себя так, как будто не может встать со стула.

Стандартный трюк циркового гипнотизера (например, McGill 1947), например, может заключаться в том, чтобы сказать загипнотизированному человеку, что «пока я не скажу вам иного, вы будете прикованы к своему стулу и не сможете встать со своего места... Во всем остальном вы будете чувствовать себя прекрасно и совершенно нормально, за исключением того, что вы будете как будто приклеены к своему стулу... и чем больше вы будете стараться встать, тем крепче вы прилипнете к сиденью... Как бы вы ни старались, вы не сможете встать со стула». Конечно, если бы кто-то сказал вам это на вечеринке, вы, вероятно, резво встали бы со стула, демонстративно покрутили бедрами, а затем снова уселись бы. Однако загипнотизированный человек не способен на такую реакцию и вместо этого беспомощно извивается и выглядит растерянным, поскольку он действительно застрял в свом кресле - пока гипнотизер не разрешит встать. Это не мошенничество в том смысле, что цирковой гипнотизер платит людям за сотрудничество в представлении; это одно из подлинных явлений гипноза.

Ясно, что при гипнозе происходит значительный отход от повседневного опыта в осуществлении сознательной воли. Загипнотизированный человек необычным образом переживает причинность своих действий, поскольку она создается не столько им самим, сколько гипнотизером. Это не только ощущение, но и фактическая передача управления поведением от самого человека к гипнотизеру.

Что не менее странно, так это то, что диапазон того, что поддаётся такому управлению, меняется во время гипноза. Люди обнаруживают, что они способны управлять ощущением боли или воспроизведением воспоминаний, причём способами, недоступными им, когда они не находятся под гипнозом. В этом смысле, хотя гипноз может подавить ощущение воли, он парадоксальным образом расширяет и изменяет силу воли. Вот почему гипноз был замешан во многих странных проявлениях воли, которые мы обсуждали, включая одержимость бесами, раздвоение личности и автоматизмы. Один из способов объяснить, что происходит, когда люди подвергаются отклонениям от нормальной сознательной воли, — это утверждение, что их подвергли какому-то особому процессу или состоянию. Возможно, они загипнотизированы.

Но так что же такое гипноз? В этой главе обсуждается то, что современной научной психологии известно о гипнозе. Во-первых, обратим внимание на индукцию — то, как люди попадают под гипноз и кто наиболее восприимчив. Во-вторых, мы рассмотрим основные явления гипноза, черты, отличающие психологию загипнотизированного человека от психологии человека в нормальном бодрствующем состоянии. Третья проблема заключается в том, чтобы выяснить, что вызывает гипноз. В этой главе рассматриваются основные теории и исследуется, как некоторые эффекты гипноза можно объяснить с точки зрения теории кажущейся психической причинности. В ней делается вывод, что гипноз действительно имеет смысл только тогда, когда мы признаем, что на ощущение сознательной воли могут влиять факторы, независимые от факторов, вызывающих человеческие действия.

Индукция гипноза

Индукция гипноза в принципе ничем не отличается от любой попытки прямого социального воздействия. Подобно хозяину, который многократно умоляет вас съесть одну-единственную ложку добавки, современная индукция гипноза состоит в неоднократных просьбах к человеку повиноваться просьбам. Однако в некотором смысле прямое влияние касается лишь одного единственного требуемого целевого поведения (съесть добавку), тогда как гипноз представляет себой последовательность просьб, нарастающих от очень незначительных внушений до более серьезных. Индукция гипноза - это процесс социального воздействия, в котором один человек начинает оказывать влияние на другого, но при этом другой не ощущает себя под сильным принуждением. Основной процесс - это следствие из того простого факта, что люди могут следовать указаниям, данным им другими.

Сущность индукции

Демонстрация чего-то вроде гипнотической индукции была проведена Франком (Frank, 1944b). Он просил людей есть один за другим пресные крекеры, пока им не расхочется их есть. Затем, как нахрапистый хозяин, он просил их съесть еще. Некоторые люди так и поступали, другие отказывались, и в конце концов дело доходило до того, что все они больше не хотели. Затем он изменил тактику. Он спросил, не возьмут ли они в руку один крекер. Они это делали. Тогда не прикоснутся ли они к крекеру губами? Они это делали. Положат ли они крекер между губами? Они делали это. Между зубами? И это тоже. Затем он попросил их откусить кусочек, и несколько человек согласились и сделали это. Потом, когда он попросил их проглотить, они тоже это сделали. Несмотря на их переедание и протесты, их заставили выполнить такое поведение, казалось бы, против их воли.

Был ли это гипноз? Вероятно, это не было гипнозом, в том смысле, что Франк не вызывал у этих людей общей тенденции выполнять его просьбы в других направлениях. Но у этой индукции поедания ещё одного крекера есть ключевая черта, общая с индукцией гипноза, которая, по-видимому, возникает во многих других случаях социального нажима: процесс последовательного получения согласий. Человек, на которого оказывается нажим, соглашается с одной или несколькими незначительными явными просьбами или неявными жестами просьбы со стороны влиятельного лица. Человека заманивают, втягивая во взаимодействие, состоящее в незначительном согласии с некоторыми, казалось бы, несущественными попытками первоначального влияния. Затем это внушение может включать в себя длинную череду воздействий, все из которых кажутся детскими шажками, но «ребенок» продолжает шагать и в конечном итоге выполняет целевые действия, которые он вряд ли сделал бы, если бы об этом попросили в самом начале.

Последовательные процессы согласия хорошо известны исследователям социального влияния. Один из таких процессов, например, известен как процедура «нога в двери». Часто невозможно заставить людей выполнить большую просьбу, на которую они отвечают отказом, однако их могут склонить к её выполнению, если они ранее исполнили меньшую просьбу. Фридман и Фрейзер (Freedman and Fraser, 1966) проверили эту идею, ходя от двери к двери и прося людей вывесить перед домом большой знак «Соблюдайте правила движения». Обычно большинство людей не соглашалось. Однако до того, как это произошло, экспериментатор попросил некоторых из них вывесить небольшой знак «Будьте осторожны за рулем», на что большинство из них согласилось. Люди, которых побудили сделать этот небольшой жест, с гораздо большей вероятностью соглашались с последующей просьбой и позволяли установить большой знак. Аналогичным образом, индукция гипноза - это процесс постепенного втягивания кого-либо под влияние и требования гипнотизера, пока исполнение даже серьезных требований не станет в конце концов обязательным.

Этот последовательный процесс, по-видимому, является одним из нескольких способов создания ключевого компонента индукции гипноза - согласия человека на покорность.

Я уверен, что во многих случаях вы соглашались поддаться влиянию. Когда кто-то говорит: «Не могли бы вы сделать мне одолжение?» не говоря вам, какое конкретно, то например, вы можете сказать «Конечно. Что вы хотите?" При этом вы дали предварительное согласие поддаться влиянию. Вы отказались от права возражать или отказываться от любого действия, о котором вас затем попросят - конечно, в пределах разумного и характера взаимоотношений.

Он может попросить вас сбегать в магазин за упаковкой из шести банок пива или почесать ему спину, и вы по сути уже влипли, потому что уже согласились. Этот вид метавлияния (влияние на человека, подлежащего воздействию) является начальным шагом в большинстве случаев индукции гипноза, а также во многих формах прямого социального внушения. Франк (1994a, 23) прокомментировал свои исследования с пресными крекерами именно такими словами: «Сопротивление требованию сильно подавляется, если окажется, что [требуемое] подразумевалось предыдущим соглашением». Согласие поддаться влиянию иногда коварно используется продавцами под названием метода "мягко стелешь" (lowball technique) для побуждения к уступчивости. Эта хитрость чаще всего используется в автомобильных салонах, когда продавец согласовывает все детали вашей желаемой покупки автомобиля, записывает все это на бумаге, а затем идет к хозяину, чтобы якобы узнать, сможет ли он принять ваши "условия". Конечно, выясняется, что хозяин не может продать машину за эту сумму из-за X (вставьте здесь соответствующее дорогостоящее оправдание), и вы обнаружите, что вам придется приплатить еще 500 долларов.

Однако, зайдя уже так далеко, вы больше не хотите отказываться от всего, поэтому вы соглашаетесь и приплачиваете лишнее. Вам "мягко постелили".

Однако не делайте вывод, что вы дурачок, потому что это случается со многими людьми. Cialdini et al. (1978), например, приглашали людей принять участие в психологическом эксперименте, который был назначен на 7 часов утра, и очень немногие соглашались на это. Однако если их сначала спрашивали, будут ли они участвовать в эксперименте, и они соглашались на это, а уже затем сообщали, что единственное возможное время - 7 часов утра, они с гораздо большей вероятностью соглашались и даже приходили. Первоначальное обязательство участвовать в эксперименте равнозначно согласию поддаться влиянию.

Обычная индукция гипноза начинается с того, что люди соглашаются подвергнуться влиянию. Людям говорят, например, что гипноз не опасен, что под гипнозом их не будут склонять делать что-либо аморальное, что они могут обрести редкую способность следовать гипнотическим внушениям и так далее. Эти первоначальные заверения побуждают людей принять первоначальное решение согласиться. В этот момент им внушается достаточное доверие к гипнотизеру, чтобы "подписать карт-бланш", позволяющую беспрепятственно подвергать их дальнейшему внушению. Как только эта часть процедуры завершена, индукция гипнотиза становится совместным действием гипнотизёра и гипнотизируемого. Если гипноз идёт по плану, то его проведение можно продолжить как процесс последовательного согласования действий.

Первые несколько просьб гипнотизера часто побуждают испытуемых сделать что-то, что они уже делают, или что-то, что они уже не могут понять, делают они или не делают. Гипнотизер может сказать: «Пожалуйста, усядьтесь поудобнее на стуле», как будто в противном случае люди могут принять какую-то неудобную позу, в которой легко упасть и удариться головой. Гипнотизер может сказать: «Расслабьте шею, напрягая и расслабляя ее, а теперь руки, ноги, спину». Это кажется достаточно безобидным, поэтому люди соглашаются и делают эти вещи. Возможно, они уже расслаблены и им незачем это делать, но они не замечают этого тонкого момента. Но расслабление само по себе - вовсе не обязательная часть индукции гипноза.

В одном исследовании, например, людям индуцировали гипноз во время езды на велотренажере, но тем не менее у них наблюдались сопоставимые уровни гипнотического поведения (Banyai and Hilgard, 1976). Однако методы расслабления многое заимствуют у индукции гипноза, и часто легче вызвать гипноз с помощью сопутствующего сценария расслабления, возможно, потому, что он дает субъекту какое-то занятие (Edmonston, 1981).

Затем гипнотизер может попросить гипнотизируемого сконцентрироваться на чем-то: «Теперь найдите точку на своей руке и зафиксируйте на ней свой взгляд. Смотрите на неё постоянно». Это может быть первая важная просьба, в которой человек может отказать, но к данному моменту большинство людей соглашаются и с этим. Затем продолжается индукция, часто просят людей ещё больше расслабиться, хотя большинству гипнотизеров хватает ума избегать клише: «Вы становитесь сонным, очень сонным». Количество повторений в индукции гипноза весьма примечательно для любого, кто не слышал этого раньше — явно даже больше, чем все эти просьбы пичкающего добавкой хозяина.

Следующие шаги индукции состоят в контрольных тестах и демонстрации утраты произвольности движений. Гипнотизер может охмурять так: «Теперь ваши глаза становятся немного сухими, веки - несколько тяжелыми. Такое ощущение, что они давно открыты. Было бы приятно закрыть их, позволить им захлопнуться. Вот сейчас они уже немного опадают, еще немного, и все это время они чувствуют себя тяжелее. Глаза такие сухие, так устали быть открытыми. Сейчас они закрываются, закрываются, закрываются. Веки все тяжелее и тяжелее, они падают, закрываются». Гипнотизер может повторять это несколько раз по-разному, и, подобно добросовестному гостю - поедателю добавки, многие люди добровольно упреждают в этом гипнотизера, послушно закрывая глаза. Возможно, вы уже сами чувствуете желание сделать это, но тогда вам придется прекратить чтение и пропустить оставшуюся часть главы. Очнитесь, пожалуйста.*

Последующие тесты и демонстрации становятся всё более сложными. Например, гипнотизер может попросить людей держать руки перед собой, ладони вместе, пальцы врозь, а затем свести их вместе, сжать их и позволить им легко упасть на колени. Гипнотизер просит их очень крепко сцепить руки вместе, повторяя эту просьбу несколько раз, а затем просит их заметить, что их руки оказались настолько крепко сжатыми, что их невозможно расцепить. Это странная просьба — "пожалуйста, сцепите руки, но обратите внимание, что если вы попытаетесь их разъединить, это будет очень трудно", — приводит к тому, что человек ощущает некоторую потерю произвольного владения руками, ощущение, что руки не повинуются произвольно. Гипнотизируемые действительно чувствуют себя в какой-то ловушке; на мгновение кажется вполне возможным игнорировать тот факт, что вы все время сами держите их вместе. Попытка разъединить их, возможно, не удалась, или она удаётся медленно, и это служит еще одной демонстрацией квласти гипнотизера и отсутствия вашего управления собственным телом. Индукция гипноза может проводить человека через ряд таких тестов — непроизвольная тяжесть руки (когда вы держите руку перед собой, она кажется тяжелой и сама падает вниз), кивание головой (ваша голова падает вперед) или тому подобное...

Во время этих тестов гипнотизер часто далдонит что-то, чтобы поддержать веру человека в то, что гипноз действительно происходит. Например: «По мере того, как ваша рука становится все тяжелее и тяжелее, вы чувствуете, что ее тянет вниз какой-то тяжелый груз. И по мере того, как он падает, падает, падает, вы обнаруживаете, что все глубже и глубже погружаетесь в гипноз». Процедуры индукции, конечно, сильно различаются, и некоторые из них более успешны, чем другие. Никто точно не знает, как действовать оптимально, и в истории индукции гипноза обнаруживается великое множество методик.

Многие гипнотизеры делают свою речь во время индукции повторяющейся нараспев, с навязчиво монотонным ритмом. Неясно, имеет ли это какое-либо реальное значение, как это следовало бы из гипотезы ритмического движения к одержимости духами, или это просто мода. Браун (Brown, 1991) пишет о ритмах гипноза.

В конце концов, однако, всё это действует, по меньшей мере на некоторых людей и на некоторое время. Затем людей обычно нужно вывести из гипноза точно так же, как их уговорили погрузиться в него. Внушение для пробуждения дается так: «Когда я досчитаю до трех и скажу: «Проснулся», вы проснетесь бодрым и отдохнувшим. Вы откроете глаза, вытянете руки и будете чувствовать себя великолепно. Итак, начали... Раз... Два... Три... Проснулся!" (Продолжение следует)

---

* Примечательно, что этот буржуйский профессор кислых щей, пытаясь "доказать" свой абсурдный тезис о "иллюзорности разумной воли", нарочно пишет лишь о методиках воздействия на людей извне, когда они - пассивные безвольные жертвы внушения, но замалчивает целый ряд очень полезных методик, когда сам человек самостоятельно и активно формирует самовнушением свои шаблоны поведения (привычки) и даже излечивает физические (психосоматические) болезни. Как эффективные и полезнейшие примеры таких методик следует упомянуть метод волевого самовнушения по Эмилю Куэ (Emile Coué) и метод автогенной тренировки по Иоганнесу Шультцу (Johannes H. Schultz). Оба метода имеют многочисленных последователей и по ним опубликована масса литературы, в том числе и на русском языке. (Примечание behaviorist-socialist)

.

А.П. ЧЕХОВ: "ДАМА С СОБАЧКОЙ"

 

"I

Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете; за нею бежал белый шпиц. И потом он встречал ее в городском саду и на сквере по нескольку раз в день. Она гуляла одна, всё в том же берете, с белым шпицем; никто не знал, кто она, и называли ее просто так: дама с собачкой. «Если она здесь без мужа и без знакомых, — соображал Гуров, — то было бы не лишнее познакомиться с ней». Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста. Его женили рано, когда он был еще студентом второго курса, и теперь жена казалась в полтора раза старше его. Это была женщина высокая, с темными бровями, прямая, важная, солидная и, как она сама себя называла, мыслящая. Она много читала, не писала в письмах ъ, называла мужа не Дмитрием, а Димитрием, а он втайне считал ее недалекой, узкой, неизящной, боялся ее и не любил бывать дома. Изменять ей он начал уже давно, изменял часто и, вероятно, поэтому о женщинах отзывался почти всегда дурно, и когда в его присутствии говорили о них, то он называл их так:— Низшая раса! Ему казалось, что он достаточно научен горьким опытом, чтобы называть их как угодно, но всё же без «низшей расы» он не мог бы прожить и двух дней. В обществе мужчин ему было скучно, не по себе, с ними он был неразговорчив, холоден, но когда находился среди женщин, то чувствовал себя свободно и знал, о чем говорить с ними и как держать себя; и даже молчать с ними ему было легко. В его наружности, в характере, во всей его натуре было что-то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их; он знал об этом, и самого его тоже какая-то сила влекла к ним. Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, сложную чрезвычайно, и положение в конце концов становится тягостным. Но при всякой новой встрече с интересною женщиной этот опыт как-то ускользал из памяти, и хотелось жить, и всё казалось так просто и забавно. И вот однажды под вечер он обедал в саду, а дама в берете подходила не спеша, чтобы занять соседний стол. Ее выражение, походка, платье, прическа говорили ему, что она из порядочного общества, замужем, в Ялте в первый раз и одна, что ей скучно здесь... В рассказах о нечистоте местных нравов много неправды, он презирал их и знал, что такие рассказы в большинстве сочиняются людьми, которые сами бы охотно грешили, если б умели, но, когда дама села за соседний стол в трех шагах от него, ему вспомнились эти рассказы о легких победах, о поездках в горы, и соблазнительная мысль о скорой, мимолетной связи, о романе с неизвестною женщиной, которой не знаешь по имени и фамилии, вдруг овладела им. Он ласково поманил к себе шпица и, когда тот подошел, погрозил ему пальцем. Шпиц заворчал. Гуров опять погрозил. Дама взглянула на него и тотчас же опустила глаза.— Он не кусается, — сказала она и покраснела.— Можно дать ему кость? — И когда она утвердительно кивнула головой, он спросил приветливо: — Вы давно изволили приехать в Ялту?— Дней пять.— А я уже дотягиваю здесь вторую неделю. Помолчали немного.— Время идет быстро, а между тем здесь такая скука! — сказала она, не глядя на него.— Это только принято говорить, что здесь скучно. Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре — и ему не скучно, а приедет сюда: «Ах, скучно! Ах, пыль!» Подумаешь, что он из Гренады приехал. Она засмеялась. Потом оба продолжали есть молча, как незнакомые; но после обеда пошли рядом — и начался шутливый, легкий разговор людей свободных, довольных, которым всё равно, куда бы ни идти, о чем ни говорить. Они гуляли и говорили о том, как странно освещено море; вода была сиреневого цвета, такого мягкого и теплого, и по ней от луны шла золотая полоса. Говорили о том, как душно после жаркого дня. Гуров рассказал, что он москвич, по образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то петь в частной опере, но бросил, имеет в Москве два дома... А от нее он узнал, что она выросла в Петербурге, но вышла замуж в С., где живет уже два года, что пробудет она в Ялте еще с месяц и за ней, быть может, приедет ее муж, которому тоже хочется отдохнуть. Она никак не могла объяснить, где служит ее муж, — в губернском правлении или в губернской земской управе, и это ей самой было смешно. И узнал еще Гуров, что ее зовут Анной Сергеевной. Потом у себя в номере он думал о ней, о том, что завтра она, наверное, встретится с ним. Так должно быть. Ложась спать, он вспомнил, что она еще так недавно была институткой, училась, всё равно как теперь его дочь, вспомнил, сколько еще несмелости, угловатости было в ее смехе, в разговоре с незнакомым, — должно быть, это первый раз в жизни она была одна, в такой обстановке, когда за ней ходят, и на нее смотрят, и говорят с ней только с одною тайною целью, о которой она не может не догадываться. Вспомнил он ее тонкую, слабую шею, красивые, серые глаза. «Что-то в ней есть жалкое все-таки», — подумал он и стал засыпать.

II

Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В комнатах было душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы. Весь день хотелось пить, и Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды с сиропом, то мороженого. Некуда было деваться. Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть, как придет пароход. На пристани было много гуляющих; собрались встречать кого-то, держали букеты. И тут отчетливо бросались в глаза две особенности нарядной ялтинской толпы: пожилые дамы были одеты, как молодые, и было много генералов. По случаю волнения на море пароход пришел поздно, когда уже село солнце, и, прежде чем пристать к молу, долго поворачивался. Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на пассажиров, как бы отыскивая знакомых, и когда обращалась к Гурову, то глаза у нее блестели. Она много говорила, и вопросы у нее были отрывисты, и она сама тотчас же забывала, о чем спрашивала; потом потеряла в толпе лорнетку. Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода. Анна Сергеевна уже молчала и нюхала цветы, не глядя на Гурова.— Погода к вечеру стала получше, — сказал он. — Куда же мы теперь пойдем? Не поехать ли нам куда-нибудь?Она ничего не ответила. Тогда он пристально поглядел на нее и вдруг обнял ее и поцеловал в губы, и его обдало запахом и влагой цветов, и тотчас же он пугливо огляделся: не видел ли кто?— Пойдемте к вам... — проговорил он тихо. И оба пошли быстро.У нее в номере было душно, пахло духами, которые она купила в японском магазине. Гуров, глядя на нее теперь, думал: «Каких только не бывает в жизни встреч!» От прошлого у него сохранилось воспоминание о беззаботных, добродушных женщинах, веселых от любви, благодарных ему за счастье, хотя бы очень короткое; и о таких, — как, например, его жена, — которые любили без искренности, с излишними разговорами, манерно, с истерией, с таким выражением, как будто то была не любовь, не страсть, а что-то более значительное; и о таких двух-трех, очень красивых, холодных, у которых вдруг промелькало на лице хищное выражение, упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать, и это были не первой молодости, капризные, не рассуждающие, властные, не умные женщины, и когда Гуров охладевал к ним, то красота их возбуждала в нем ненависть и кружева на их белье казались ему тогда похожими на чешую. Но тут всё та же несмелость, угловатость неопытной молодости, неловкое чувство; и было впечатление растерянности, как будто кто вдруг постучал в дверь. Анна Сергеевна, эта «дама с собачкой», к тому, что произошло, отнеслась как-то особенно, очень серьезно, точно к своему падению, — так казалось, и это было странно и некстати. У нее опустились, завяли черты и по сторонам лица печально висели длинные волосы, она задумалась в унылой позе, точно грешница на старинной картине.— Нехорошо, — сказала она. — Вы же первый меня не уважаете теперь. На столе в номере был арбуз. Гуров отрезал себе ломоть и стал есть не спеша. Прошло, по крайней мере, полчаса в молчании. Анна Сергеевна была трогательна, от нее веяло чистотой порядочной, наивной, мало жившей женщины; одинокая свеча, горевшая на столе, едва освещала ее лицо, но было видно, что у нее нехорошо на душе.— Отчего бы я мог перестать уважать тебя? — спросил Гуров. — Ты сама не знаешь, что говоришь.— Пусть бог меня простит! — сказала она, и глаза у нее наполнились слезами. — Это ужасно.— Ты точно оправдываешься.— Чем мне оправдаться? Я дурная, низкая женщина, я себя презираю и об оправдании не думаю. Я не мужа обманула, а самое себя. И не сейчас только, а уже давно обманываю. Мой муж, быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей! Я не знаю, что он делает там, как служит, а знаю только, что он лакей. Мне, когда я вышла за него, было двадцать лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, — говорила я себе, — другая жизнь. Хотелось пожить! Пожить и пожить... Любопытство меня жгло... вы этого не понимаете, но, клянусь богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда... И здесь всё ходила, как в угаре, как безумная... и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую всякий может презирать. Гурову было уже скучно слушать, его раздражал наивный тон, это покаяние, такое неожиданное и неуместное; если бы не слезы на глазах, то можно было бы подумать, что она шутит или играет роль.— Я не понимаю, — сказал он тихо, — что же ты хочешь?Она спрятала лицо у него на груди и прижалась к нему.— Верьте, верьте мне, умоляю вас... — говорила она. — Я люблю честную, чистую жизнь, а грех мне гадок, я сама не знаю, что делаю. Простые люди говорят: нечистый попутал. И я могу теперь про себя сказать, что меня попутал нечистый.— Полно, полно... — бормотал он. Он смотрел ей в неподвижные, испуганные глаза, целовал ее, говорил тихо и ласково, и она понемногу успокоилась, и веселость вернулась к ней; стали оба смеяться. Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, но море еще шумело и билось о берег; один баркас качался на волнах, и на нем сонно мерцал фонарик. Нашли извозчика и поехали в Ореанду.— Я сейчас внизу в передней узнал твою фамилию: на доске написано фон Дидериц, — сказал Гуров. — Твой муж немец?— Нет, у него, кажется, дед был немец, но сам он православный. В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства. Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки — моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве. Подошел какой-то человек — должно быть, сторож, — посмотрел на них и ушел. И эта подробность показалась такой таинственной и тоже красивой. Видно было, как пришел пароход из Феодосии, освещенный утренней зарей, уже без огней.— Роса на траве, — сказала Анна Сергеевна после молчания.— Да. Пора домой. Они вернулись в город. Потом каждый полдень они встречались на набережной, завтракали вместе, обедали, гуляли, восхищались морем. Она жаловалась, что дурно спит и что у нее тревожно бьется сердце, задавала всё одни и те же вопросы, волнуемая то ревностью, то страхом, что он недостаточно ее уважает. И часто на сквере или в саду, когда вблизи их никого не было, он вдруг привлекал ее к себе и целовал страстно. Совершенная праздность, эти поцелуи среди белого дня, с оглядкой и страхом, как бы кто не увидел, жара, запах моря и постоянное мелькание перед глазами праздных, нарядных, сытых людей точно переродили его; он говорил Анне Сергеевне о том, как она хороша, как соблазнительна, был нетерпеливо страстен, не отходил от нее ни на шаг, а она часто задумывалась и всё просила его сознаться, что он ее не уважает, нисколько не любит, а только видит в ней пошлую женщину. Почти каждый вечер попозже они уезжали куда-нибудь за город, в Ореанду или на водопад; и прогулка удавалась, впечатления неизменно всякий раз были прекрасны, величавы. Ждали, что приедет муж. Но пришло от него письмо, в котором он извещал, что у него разболелись глаза, и умолял жену поскорее вернуться домой. Анна Сергеевна заторопилась.— Это хорошо, что я уезжаю, — говорила она Гурову. — Это сама судьба. Она поехала на лошадях, и он провожал ее. Ехали целый день. Когда она садилась в вагон курьерского поезда и когда пробил второй звонок, она говорила:— Дайте, я погляжу на вас еще... Погляжу еще раз. Вот так. Она не плакала, но была грустна, точно больна, и лицо у нее дрожало.— Я буду о вас думать... вспоминать, — говорила она. — Господь с вами, оставайтесь. Не поминайте лихом. Мы навсегда прощаемся, это так нужно, потому что не следовало бы вовсе встречаться. Ну, господь с вами. Поезд ушел быстро, его огни скоро исчезли, и через минуту уже не было слышно шума, точно всё сговорилось нарочно, чтобы прекратить поскорее это сладкое забытье, это безумие. И, оставшись один на платформе и глядя в темную даль, Гуров слушал крик кузнечиков и гудение телеграфных проволок с таким чувством, как будто только что проснулся. И он думал о том, что вот в его жизни было еще одно похождение или приключение, и оно тоже уже кончилось, и осталось теперь воспоминание... Он был растроган, грустен и испытывал легкое раскаяние; ведь эта молодая женщина, с которой он больше уже никогда не увидится, не была с ним счастлива; он был приветлив с ней и сердечен, но всё же в обращении с ней, в его тоне и ласках сквозила тенью легкая насмешка, грубоватое высокомерие счастливого мужчины, который к тому же почти вдвое старше ее. Всё время она называла его добрым, необыкновенным, возвышенным; очевидно, он казался ей не тем, чем был на самом деле, значит, невольно обманывал ее... Здесь на станции уже пахло осенью, вечер был прохладный. «Пора и мне на север, — думал Гуров, уходя с платформы. — Пора!»

III

Дома в Москве уже всё было по-зимнему, топили печи, и по утрам, когда дети собирались в гимназию и пили чай, было темно, и няня ненадолго зажигала огонь. Уже начались морозы. Когда идет первый снег, в первый день езды на санях, приятно видеть белую землю, белые крыши, дышится мягко, славно, и в это время вспоминаются юные годы. У старых лип и берез, белых от инея, добродушное выражение, они ближе к сердцу, чем кипарисы и пальмы, и вблизи них уже не хочется думать о горах и море. Гуров был москвич, вернулся он в Москву в хороший, морозный день, и когда надел шубу и теплые перчатки и прошелся по Петровке, и когда в субботу вечером услышал звон колоколов, то недавняя поездка и места, в которых он был, утеряли для него всё очарование. Мало-помалу он окунулся в московскую жизнь, уже с жадностью прочитывал по три газеты в день и говорил, что не читает московских газет из принципа. Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что в докторском клубе он играет в карты с профессором. Уже он мог съесть целую порцию селянки на сковородке... Пройдет какой-нибудь месяц, и Анна Сергеевна, казалось ему, покроется в памяти туманом и только изредка будет сниться с трогательной улыбкой, как снились другие. Но прошло больше месяца, наступила глубокая зима, а в памяти всё было ясно, точно расстался он с Анной Сергеевной только вчера. И воспоминания разгорались всё сильнее. Доносились ли в вечерней тишине в его кабинет голоса детей, приготовлявших уроки, слышал ли он романс или орган в ресторане, или завывала в камине метель, как вдруг воскресало в памяти всё: и то, что было на молу, и раннее утро с туманом на горах, и пароход из Феодосии, и поцелуи. Он долго ходил по комнате и вспоминал, и улыбался, и потом воспоминания переходили в мечты, и прошедшее в воображении мешалось с тем, что будет. Анна Сергеевна не снилась ему, а шла за ним всюду, как тень, и следила за ним. Закрывши глаза, он видел ее, как живую, и она казалась красивее, моложе, нежнее, чем была; и сам он казался себе лучше, чем был тогда, в Ялте. Она по вечерам глядела на него из книжного шкапа, из камина, из угла, он слышал ее дыхание, ласковый шорох ее одежды. На улице он провожал взглядом женщин, искал, нет ли похожей на нее... И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями. Но дома нельзя было говорить о своей любви, а вне дома — не с кем. Не с жильцами же и не в банке. И о чем говорить? Разве он любил тогда? Разве было что-нибудь красивое, поэтическое, или поучительное, или просто интересное в его отношениях к Анне Сергеевне? И приходилось говорить неопределенно о любви, о женщинах, и никто не догадывался, в чем дело, и только жена шевелила своими темными бровями и говорила:— Тебе, Димитрий, совсем не идет роль фата. Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:— Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:— Дмитрий Дмитрич!— Что?— А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры всё об одном. Ненужные дела и разговоры всё об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах!Гуров не спал всю ночь и возмущался и затем весь день провел с головной болью. И в следующие ночи он спал дурно, всё сидел в постели и думал или ходил из угла в угол. Дети ему надоели, банк надоел, не хотелось никуда идти, ни о чем говорить. В декабре на праздниках он собрался в дорогу и сказал жене, что уезжает в Петербург хлопотать за одного молодого человека, — и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хорошо. Ему хотелось повидаться с Анной Сергеевной и поговорить, устроить свидание, если можно. Приехал он в С. утром и занял в гостинице лучший номер, где весь пол был обтянут серым солдатским сукном и была на столе чернильница, серая от пыли, со всадником на лошади, у которого была поднята рука со шляпой, а голова отбита. Швейцар дал ему нужные сведения: фон Дидериц живет на Старо-Гончарной улице, в собственном доме — это недалеко от гостиницы, живет хорошо, богато, имеет своих лошадей, его все знают в городе. Швейцар выговаривал так: Дрыдыриц. Гуров не спеша пошел на Старо-Гончарную, отыскал дом. Как раз против дома тянулся забор, серый, длинный, с гвоздями. «От такого забора убежишь», — думал Гуров, поглядывая то на окна, то на забор. Он соображал: сегодня день неприсутственный, и муж, вероятно, дома. Да и всё равно, было бы бестактно войти в дом и смутить. Если же послать записку, то она, пожалуй, попадет в руки мужу, и тогда всё можно испортить. Лучше всего положиться на случай. И он всё ходил по улице и около забора поджидал этого случая. Он видел, как в ворота вошел нищий и на него напали собаки, потом, час спустя, слышал игру на рояли, и звуки доносились слабые, неясные. Должно быть, Анна Сергеевна играла. Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица. Он ходил и всё больше и больше ненавидел серый забор, и уже думал с раздражением, что Анна Сергеевна забыла о нем и, быть может, уже развлекается с другим, и это так естественно в положении молодой женщины, которая вынуждена с утра до вечера видеть этот проклятый забор. Он вернулся к себе в номер и долго сидел на диване, не зная, что делать, потом обедал, потом долго спал. «Как всё это глупо и беспокойно, — думал он, проснувшись и глядя на темные окна; был уже вечер. — Вот и выспался зачем-то. Что же я теперь ночью буду делать?» Он сидел на постели, покрытой дешевым серым, точно больничным одеялом, и дразнил себя с досадой: «Вот тебе и дама с собачкой... Вот тебе и приключение... Вот и сиди тут». Еще утром, на вокзале, ему бросилась в глаза афиша с очень крупными буквами: шла в первый раз «Гейша». Он вспомнил об этом и поехал в театр. «Очень возможно, что она бывает на первых представлениях», — думал он. Театр был полон. И тут, как вообще во всех губернских театрах, был туман повыше люстры, шумно беспокоилась галерка; в первом ряду перед началом представления стояли местные франты, заложив руки назад; и тут, в губернаторской ложе, на первом месте сидела губернаторская дочь в боа, а сам губернатор скромно прятался за портьерой, и видны были только его руки; качался занавес, оркестр долго настраивался. Всё время, пока публика входила и занимала места, Гуров жадно искал глазами. Вошла и Анна Сергеевна. Она села в третьем ряду, и когда Гуров взглянул на нее, то сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет ближе, дороже и важнее человека; она, затерявшаяся в провинциальной толпе, эта маленькая женщина, ничем не замечательная, с вульгарною лорнеткой в руках, наполняла теперь всю его жизнь, была его горем, радостью, единственным счастьем, какого он теперь желал для себя; и под звуки плохого оркестра, дрянных обывательских скрипок он думал о том, как она хороша. Думал и мечтал. Вместе с Анной Сергеевной вошел и сел рядом молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый; он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся. Вероятно, это был муж, которого она тогда в Ялте, в порыве горького чувства, обозвала лакеем. И в самом деле, в его длинной фигуре, в бакенах, в небольшой лысине было что-то лакейски-скромное, улыбался он сладко, и в петлице у него блестел какой-то ученый значок, точно лакейский номер. В первом антракте муж ушел курить, она осталась в кресле. Гуров, сидевший тоже в партере, подошел к ней и сказал дрожащим голосом, улыбаясь насильно:— Здравствуйте. Она взглянула на него и побледнела, потом еще раз взглянула с ужасом, не веря глазам, и крепко сжала в руках вместе веер и лорнетку, очевидно, борясь с собой, чтобы не упасть в обморок. Оба молчали. Она сидела, он стоял, испуганный ее смущением, не решаясь сесть рядом. Запели настраиваемые скрипки и флейта, стало вдруг страшно, казалось, что из всех лож смотрят. Но вот она встала и быстро пошла к выходу; он — за ней, и оба шли бестолково, по коридорам, по лестницам, то поднимаясь, то опускаясь, и мелькали у них перед глазами какие-то люди в судейских, учительских и удельных мундирах, и всё со значками; мелькали дамы, шубы на вешалках, дул сквозной ветер, обдавая запахом табачных окурков. И Гуров, у которого сильно билось сердце, думал: «О господи! И к чему эти люди, этот оркестр...» И в эту минуту он вдруг вспомнил, как тогда вечером на станции, проводив Анну Сергеевну, говорил себе, что всё кончилось и они уже никогда не увидятся. Но как еще далеко было до конца! На узкой, мрачной лестнице, где было написано «Ход в амфитеатр», она остановилась.— Как вы меня испугали! — сказала она, тяжело дыша, всё еще бледная, ошеломленная. — О, как вы меня испугали! Я едва жива. Зачем вы приехали? Зачем?— Но поймите, Анна, поймите... — проговорил он вполголоса, торопясь. — Умоляю вас, поймите... Она глядела на него со страхом, с мольбой, с любовью, глядела пристально, чтобы покрепче задержать в памяти его черты.— Я так страдаю! — продолжала она, не слушая его. — Я всё время думала только о вас, я жила мыслями о вас. И мне хотелось забыть, забыть, но зачем, зачем вы приехали?Повыше, на площадке, два гимназиста курили и смотрели вниз, но Гурову было всё равно, он привлек к себе Анну Сергеевну и стал целовать ее лицо, щеки, руки.— Что вы делаете, что вы делаете! — говорила она в ужасе, отстраняя его от себя. — Мы с вами обезумели. Уезжайте сегодня же, уезжайте сейчас... Заклинаю вас всем святым, умоляю... Сюда идут!По лестнице снизу вверх кто-то шел.— Вы должны уехать... — продолжала Анна Сергеевна шёпотом. — Слышите, Дмитрий Дмитрич? Я приеду к вам в Москву. Я никогда не была счастлива, я теперь несчастна и никогда, никогда не буду счастлива, никогда! Не заставляйте же меня страдать еще больше! Клянусь, я приеду в Москву. А теперь расстанемся! Мой милый, добрый, дорогой мой, расстанемся! Она пожала ему руку и стала быстро спускаться вниз, всё оглядываясь на него, и по глазам ее было видно, что она в самом деле не была счастлива. Гуров по стоял немного, прислушался, потом, когда всё утихло, отыскал свою вешалку и ушел из театра.

IV

И Анна Сергеевна стала приезжать к нему в Москву. Раз в два-три месяца она уезжала из С. и говорила мужу, что едет посоветоваться с профессором насчет своей женской болезни, — и муж верил и не верил. Приехав в Москву, она останавливалась в «Славянском базаре» и тотчас же посылала к Гурову человека в красной шапке. Гуров ходил к ней, и никто в Москве не знал об этом. Однажды он шел к ней таким образом в зимнее утро (посыльный был у него накануне вечером и не застал). С ним шла его дочь, которую хотелось ему проводить в гимназию, это было по дороге. Валил крупный мокрый снег.— Теперь три градуса тепла, а между тем идет снег, — говорил Гуров дочери. — Но ведь это тепло только на поверхности земли, в верхних же слоях атмосферы совсем другая температура.— Папа, а почему зимой не бывает грома? Он объяснил и это. Он говорил и думал о том, что вот он идет на свидание и ни одна живая душа не знает об этом и, вероятно, никогда не будет знать. У него были две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было, полная условной правды и условного обмана, похожая совершенно на жизнь его знакомых и друзей, и другая — протекавшая тайно. И по какому-то странному стечению обстоятельств, быть может, случайному, всё, что было для него важно, интересно, необходимо, в чем он был искренен и не обманывал себя, что составляло зерно его жизни, происходило тайно от других, всё же, что было его ложью, его оболочкой, в которую он прятался, чтобы скрыть правду, как, например, его служба в банке, споры в клубе, его «низшая раса», хождение с женой на юбилеи, — всё это было явно. И по себе он судил о других, не верил тому, что видел, и всегда предполагал, что у каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная жизнь. Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна. Проводив дочь в гимназию, Гуров отправился в «Славянский базар». Он снял шубу внизу, поднялся наверх и тихо постучал в дверь. Анна Сергеевна, одетая в его любимое серое платье, утомленная дорогой и ожиданием, поджидала его со вчерашнего вечера; она была бледна, глядела на него и не улыбалась, и едва он вошел, как она уже припала к его груди. Точно они не виделись года два, поцелуй их был долгий, длительный.— Ну, как живешь там? — спросил он. — Что нового?— Погоди, сейчас скажу... Не могу. Она не могла говорить, так как плакала. Отвернулась от него и прижала платок к глазам. «Ну, пускай поплачет, а я пока посижу», — подумал он и сел в кресло. Потом он позвонил и сказал, чтобы ему принесли чаю; и потом, когда пил чай, она всё стояла, отвернувшись к окну... Она плакала от волнения, от скорбного сознания, что их жизнь так печально сложилась; они видятся только тайно, скрываются от людей, как воры! Разве жизнь их не разбита?— Ну, перестань! — сказал он. Для него было очевидно, что эта их любовь кончится еще не скоро, неизвестно когда. Анна Сергеевна привязывалась к нему всё сильнее, обожала его, и было бы немыслимо сказать ей, что всё это должно же иметь когда-нибудь конец; да она бы и не поверила этому. Он подошел к ней и взял ее за плечи, чтобы приласкать, пошутить, и в это время увидел себя в зеркале. Голова его уже начинала седеть. И ему показалось странным, что он так постарел за последние годы, так подурнел. Плечи, на которых лежали его руки, были теплы и вздрагивали. Он почувствовал сострадание к этой жизни, еще такой теплой и красивой, но, вероятно, уже близкой к тому, чтобы начать блекнуть и вянуть, как его жизнь. За что она его любит так? Он всегда казался женщинам не тем, кем был, и любили они в нем не его самого, а человека, которого создавало их воображение и которого они в своей жизни жадно искали; и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили. И ни одна из них не была с ним счастлива. Время шло, он знакомился, сходился, расставался, но ни разу не любил; было всё что угодно, но только не любовь. И только теперь, когда у него голова стала седой, он полюбил, как следует, по-настоящему — первый раз в жизни. Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих. Прежде, в грустные минуты, он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходили ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чувствовал глубокое сострадание, хотелось быть искренним, нежным...— Перестань, моя хорошая, — говорил он. — Поплакала — и будет... Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем. Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?— Как? Как? — спрашивал он, хватая себя за голову. — Как? И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается."

* * *

Я нарочно сперва перепостировал сам рассказ, а комментарий пишу лишь после него. И прежде всего - лучше запоздало, чем никогда - поминаю Чехова, умершего от чахотки 15 июля 1904 года в Баденвайлере (Шварцвальд), и очень советую всем дорогим россиянам читать его произведения, чтобы очнуться от растраты своих жизней попусту - пассивно, покорно и как бы в полусне.

Это - типично "Чеховский" рассказ: повествование в нем ведётся с точки зрения центрального персонажа. Этого персонажа обычно называют "главным героем", но у Чехова героев нет. И хотя Чехов никогда не делает "оценочных суждений" о своих "героях", как бы они ни были по-мещански пусты, инфантильны или подлы, это вовсе не означает, что он сам видит мир так же, как и они.

Этот "герой" - Гуров - типичный пример богатого никчемного прожигателя жизни, имеющего в Москве два дома, но еще служащего в банке. Он - пошлый и бессовестный бабник или, грубо говоря, ёбарь. Более того, этот "герой" - законченный эгоист и индивидуалист. Поэтому-то для него жена и дети - это "невыносимые путы".

Убедительность рассказа Чехова именно в том, что повествование ведётся как раз с примитивной точки зрения "героя" на мир и окружающих людей. Ну а с бихевиористской точки зрения рассказ представляет собой иллюзорно объективированный поток речевых оперантов этого "героя", из которых состоит его "мышление" - внутренний монолог. Этот монолог - непрерывное оперантное подкрепление самовнушением и самооправданием его шаблонов поведения, всего привычного для него паразитического образа жизни.

Внутренний монолог или "мышление" является куда более мощным - субъективным -оперантным подкрепителем шаблонов привычного поведения, чем внешние - объективные - подкрепители поведения, которые могут быть не только не замечены, но более того, могут активно игнорироваться и подавляться индивидом, подвергающимся их действию, будучи не "своими собственными" а "чуждыми" для него. Пропаганда масс-медий потому столь губительна, что будучи успешно внушенной, становится частью "собственных мыслей" индивида и постоянно подкрепляется "мышлением", являющимся чаще всего процессом самовнушения, и гораздо реже - процессом анализа реальности, выявлением в ней новых объективных факторов подкрепления. Но это недоступно пониманию когнитивистов-менталистов - псевдоученых схоластов и пустобрёхов, пытающихся "опровергнуть" истинную науку о поведении - радикальный бихевиоризм профессора Б.Ф. Скиннера...

Первый процесс иначе называется "шаблонным мышлением", а второй - нешаблонным, исследовательским. Как избавиться от первого и выработать в себе второй? - Весьма просто: почаще сомневаться в "очевидных истинах", спрашивая себя: "А так ли это в действительности? Откуда у меня именно такое мнение? Может быть, оно усвоено из понравившегося рекламного плаката, или влезло в голову из "невоспринимаемой" при вождении автомобиля монотонной брехни из радиоприёмника, или из телевизора, убаюкивающего по вечерам?"

Но вернёмся к рассказу "Дама с собачкой" Чехова. Мне по ассоциации с ним невольно приходит на память замечательный итальянский фильм "Развод по-итальянски" с Марчелло Мастроянни в главной роли. В нём всё повествование ведётся точно так же - как внутренний монолог главного "героя". Обязательно посмотрите этот фильм или хотя бы один лишь "хэппи-энд" - сцену на яхте. В фильме показан итоговый результат шаблонного "мышления" главного "героя", тактично затуманенный зависшей концовочкой в рассказе Чехова. Если немного нешаблонно подумать об этом, то станет ясно, что даже если Гуров и Анна Сергеевна избавятся от своих "невыносимых пут", то потом очень даже скоро сами станут друг для друга такими же "путами".

Гениальность рассказа Чехова как раз в том, что он заканчивается не восклицательным, а вопросительным знаком, побуждая читателя задуматься: "Ну а что дальше?" В начале рассказа может показаться, что его тема - "любовь". Однако всё, что в рассказе говорит и делает "герой", создает жуткое ощущение абсолютной пустоты его бессмысленной, бесцельной и ничтожной жизни буржуя-паразита. И оказывается, что тема рассказа несравненно шире и глубже - проблема человеческих взаимоотношений как малой части всей системы общественных отношений, социального (и асоциального) поведения, царящего в данном (анти)обществе. Конечно, какой-нибудь невротик и пошляк вроде де-Сада или Набокова, чуя это и желая убежать от этой проблемы, набил бы рассказ до отказа эротическими сценами, но Чехов-то в отличие от них был не только интеллигентом, но и гением.

Об этом свидетельствует ещё и то, что коротенький рассказик "Дама с собачкой" Чехова можно назвать своеобразным кратким конспектом довольно толстого романа Льва Толстого "Анна Каренина", дающим читателю ключ к пониманию романа как описания пустого существования привилегированных классов буржуазного антиобщества. Того самого реакционного антиобщества, которое было реставрировано либерастской контрреволюцией Мишки-меченого и Бориски-алкаша и которое уже доведено до безвыходного тупика и окончательного краха - экономического, политического и социального - Иудушкой Капутиным.

.

КАК СЕБЯ ПЕРЕКОВАТЬ

Я уже несколько раз писал на этом блоге на похожие темы, но вот и теперь комментарии LuchKz под записью https:// behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2019/07/behaviorist-socialism-vs-fascist.html понукают меня высказаться опять. Всё то, что я тут пишу, не имеет отношения к LuchKz лично, а представляет собой общие соображения, которые не следует превратно истолковывать как мою мнимую попытку выступить в роли "гуру" или психотерапевта. Для первой роли я не имею ни малейшей склонности, а для второй - официального свидетельства, разрешающего практиковать психотерапию.

Итак, давайте просто поболтаем на тему недовольства собой и неудовлетворенности своей жизнью. С бихевиористской точки зрения совершенно ясно, что это состояние - лишь частный случай того, о чем говорится в следующем афоризме Козьмы Пруткова: "Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе". Вся проблема состоит в том, чтобы сменить эту начинку - на более приятную и полезную.

С точки зрения буржуазного индивидуализма (который представляет собой по умолчанию идеологию любого "гуру" и психотерапевта), отрицающей тот факт, что личность любого человека формируется обществом путём непрерывного оперантного кондиционирования, отбивающего у человека острые углы, а затем шлифующего его до зеркального блеска, чтобы он был максимально адаптирован к исполнению той или иной социальной роли, изменить личность якобы проще простого: если ты недоволен жизнью и собой - улыбайся, то есть надень маску счастливого человека (и продолжай играть опротивевшую тебе роль):

-

Это - рецепт "американского образа жизни", который под фальшивой улыбочкой ежегодно штампует невиданные доселе в истории количества алкоголиков, наркоманов, преступников, психопатов и самоубийц. Это - издевательский и циничный рецепт, потому что в буржуазном обществе "reinvent", то есть "выдумать наново" себя реально, практически и совершенно произвольно могут лишь те, кто действительно свободны от эксплуатации и угнетения - то есть представители привилегированного господствующего класса - буржуи. Однако им вовсе незачем "reinvent" себя, потому что владение капиталом даёт не только комфорт и беззаботное существование, но и власть и самодовольное ощущение своего несравненного превосходства над "быдлом", "нищебродами", "ватниками" и "совками" - то есть народными массами. Но, конечно, буржуй при желании вполне может беситься от жира, сколько ему угодно.

Поэтому для трудового народа есть лишь одна возможность себя "reinvent", то есть "перековать" - это радикально изменить повседневный образ жизни всего общества в целом социалистической революцией. Ведь именно общество ставит поведение каждого в более или менее жесткие рамки, формирует личность и подчиняет её общеобязательной системе общественных отношений (то есть шаблонов и норм поведения).

Целью любого достойного здравомыслящего человека должно быть создание гуманного, гармоничного общества равных - бесклассового коммунистического общества. А буржуазному антиобществу - антигуманному, людоедскому, классовому и антагонистическому - внутренне присуща Гоббсова "война каждого против каждого", в которой побеждают лишь богатые и могущественные, а все остальные - лузеры. Классовая диктатура буржуазии заточена на разбой, угнетение и эксплуатацию, и поэтому все попытки простых людей пассивно приспособиться к ней, "вытерпеть", "переждать" и "кое-как жить помаленьку" - это явно проигрышная линия поведения. В буржуйском антиобществе принципиально невозможны "социальный мир" и гармоничные человеческие взаимоотношения. Поэтому в нём психически здоровы только те, кто не приемлют его людоедские "порядки", ненавидят эксплуататоров и угнетателей (буржуев и бюрократов) и борются против них доступными методами. Только такая борьба даёт смысл жизни и положительное подкрепление (удовлетворение) даже от малейших результатов.

Конечно, намного спокойнее (но и безнадёжнее) стать конформистом, пытаться пассивно уходить от конфликтов и тем уподобиться барону Мюнхаузену, когда его проглотила рыбина. Но ведь это - неживое существование зомби, ходячего мертвеца. И вот когда рыбину капитализма поймают и вскроют, тогда такой зомби на своём диване будет иметь не нахально горделивый вид, как у Мюнхаузена на этой картинке,

-

а очень даже бледный, когда его спросят: "Ваня, что же ты тут отсиживался, пока мы боролись против буржуйской нечисти?!"

Но где взять силы и мужество не только для жизни в хроническом противоречии с повседневной реальностью капитализма, но и для борьбы за светлое коммунистическое будущее? - Только в себе самом, практическим применением к себе самому бихевиористских принципов управления поведением. Уже само по себе такое целевое самостоятельное управление своим поведением даёт положительное подкрепление от осознания освобождения от манипуляции буржуйской пропагандой и рекламой. И для этого прежде всего надо полностью отказаться от потребления продукции средств массовой (дез)информации и идиотской развлекальщины, от погружения своего интеллекта в фальшивый мир медиальной виртуальщины. Надо общаться с живыми людьми и интересоваться всем разнообразием неконформистских точек зрения и источников информации в "Интернете". Только так можно докопаться до истины через наслоения лживой пропаганды.

Параллельно с улучшением ориентации в реальности и освобождением от масс-медиальных миражей можно и нужно перековывать себя - свой характер и свои привычки, то есть выражаясь по-бихевиористски - выдрессированную с детства личную систему шаблонов оперантного поведения. Для этого есть два довольно старых, отлично зарекомендовавших себя практических метода: метод самовнушения Эмиля Куэ (Émile Coué) и метод аутогенной тренировки Иоганна Шульца (Johannes H. Schultz). Так как книги обоих авторов были переведены на русский и есть в Интернете (например, здесь https:// royallib.com/book/emil_kue/soznatelnoe_samovnushenie.html ), а также ещё в советское время было опубликовано много хороших руководств по аутогенной тренировке разных авторов, то я не буду их пересказывать. Я лишь отмечу, что оба эти метода в сущности являются грамотным применением оперантного самокондиционирования для выработки желательных актов поведения и/или реакций вегетативной нервной системы при помощи речевых оперантов.

А так называемое "нейролингвистическое программирование"(НЛП) - это на самом деле извращение и усложнение методов Куэ и Шульца накручиванием на них когнитивистской мистики, ради запудривания мозгов наивной публики высокопарной менталистско-когнитивистской брехнёй о "сознании", "подсознании" и "самосознании", чтобы убедить публику в том, что в отличие от методов Куэ и Шульца она не сможет ничего достичь самостоятельно и должна платить за "руководство" мошенникам, объявившим себя "консультантами" и "специалистами".

В этом деле радикальный бихевиоризм Скиннера (B.F. Skinner) оказывается тем инструментом, который поможет отделить полезное зерно от пустой шелухи. Ведь по Скиннеру "мышление" - это просто не произносимая вслух речь (или "внутренняя речь"), и будучи результатом общественной природы человека (а вовсе не "индивидуального духовного развития", как это лживо твердит идеология буржуазного индивидуализма) представляет собой набор и порой даже целый поток речевых оперантов, которые усиливаются уже одним своим "мысленным" повторением - вот тогда мы имеем дело с самовнушением. "Подсознание" - это не нечто таинственное, а просто "застарелые", даже младенческие операнты, которые направляют "спонтанное" поведение, но при этом из-за своей привычности вообще не осознаются, если только кто-то со стороны не привлечёт внимание к возможной неадекватности такого поведения. "Самосознание" - это ситуация конфликта в "мышлении" между двумя оперантами (старого с новым), когда "сознанию" приходится взвешивать альтернативы поведения, анализировать конкретную реальность и подбирать прецеденты успешного поведения в сходных ситуациях.

При этом речь для людей является инструментом взаимного обмена оперантными сигналами и подкрепителями (как положительными, так и отрицательными), то есть тем же, чем являются команды для дрессированной собаки. Благодаря речевому общению (включая чтение, учёбу и т.д.) человек способен очень быстро усваивать громадный объём "знаний", то есть опыта оперантных взаимодействий с окружающим миром. Напротив, собака - это бессловесное животное и поэтому не только "учится" лишь на своём собственном опыте конкретно пережитых ситуаций, и к тому же способна лишь реагировать на команды, но не может красноречиво ответить и тем достойно постоять за себя перед хозяином. Она может вместо этого лишь униженно вилять хвостом или агрессивно гавкать, то есть использовать примитивный "язык жестов". Однако оперантный принцип поведения один и тот же для всех - человека, собаки, голубя и крысы.

Этого не желают понимать пустобрёхи-когнитивисты, вроде "гения лингвистики" Хомского-Чомского с его бредовой (Де-)"генеративной грамматикой", который в юном возрасте нагло и невежественно облаял Скиннера. Наверно, даже теперь, в старческом возрасте, Хомский-Чомский не знает, что есть языки с полным отсутствием грамматики, которые Хомский-Чомский принципиально не может "генеративно" вывернуть шиворот на выворот, например китайский язык. В чём же источник живучести когнитивистского бреда? - В религии - языковом мистицизме иудаистской кабалы и святошестве кантианства, суть которых кратко выражена в вот этой белиберде:

"В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него нáчало быть, и без Него ничто не нáчало быть, что нáчало быть". (От Иоанна, 1, 1-3).

А на самом-то деле речевое общение (в том числе и "мыслительное" с самим собой) - очень простая вещь. И высказывание, и не высказываемая "мысль" могут служить в качестве любого из трёх компонентов (речевого) операнта: 1) сигнала, 2) акта поведения и 3) подкрепления. Когда они крутятся в мозгу чередой 1-2-3-1-2-3... непроизвольно, то они усиливают выраженное ими привычное поведение (как полезные, так и вредные привычки), а если они крутятся в мозгу как компонент методики Куэ или Шульца, то с их помощью целенаправленно искусственно вырабатываются новые шаблоны поведения. В этом и состоит вся "магия слова", если её использовать для перековки характера и замены вредных привычек на полезные. Благодаря ей любой может вытащить себя из болота вредных привычек и осточертевшей рутины, подобно барону Мюнхаузену, вытянувшему из болота себя вместе с конём... за собственную косичку!

-

Конечно, такое "индивидуальное самоусовершенствование" плодотворно лишь в том случае, если будет направлено на благо народа, на борьбу против капитализма за коммунизм. Суть коммунизма в том, что вместо того, чтобы взаимно унижать и топить друг друга, люди будут взаимно поощрять и помогать друг другу, и тогда благотворная "магия слова" будет функционировать не искусственно, в изоляции, а в реальной системе общественных и межличностных отношений. В самом деле, неужели что-то по большому счёту изменится к лучшему, если какой-нибудь обуянный пиндосскими идеалами алчности и людоедства голодранец "перекуёт" себя методами Куэ и Шульца в ловкого чинушу - карьериста и коррупционера или даже в олигарха-миллиардера? Ну неужели России и народу станет лучше, если какой-нибудь мерзавец хитро пролезет из грязи в князи и подобно Иудушке Путину объявит себя "незаменимым лидером"? Поэтому берите пример не с него, а с Ленина и Троцкого.

Ну а как конкретно - это личное дело каждого. Вот посмотрите на очень нужную и воистину творческую деятельность совсем молодого человека - Евгения Баженова (канал Bad Comedian, например здесь: https:// youtu.be/6c2cErPF-IM ). Но полезна и совсем скромная деятельность - участие в демонстрациях, роспись стен домов антикапиталистическими графити и даже самый примитивный и мелкий саботаж - царапание бортов припаркованных дорогих лимузинов, перекладывание в супермаркетах замороженных продуктов на обычные полки и т.д. и т.п. Самое главное - чтобы антибуржуйская деятельность приносила удовлетворение (по-бихевиористски - положительное подкрепление).

.