Л.Д. Троцкий был замечательным революционером, на посту председателя Революционного Военного Совета (РВС) внесшим решающий вклад в создание организованной защиты и победы Советской России над контрреволюционерами и иностранными интервентами. Кроме того, он имел редкий талант агитатора, способного словом и делом поднять народ на борьбу, вдохнуть ему уверенность в победе своим толковым руководством военными действиями и личным примером храбрости.
Но эти таланты необходимы только в годы революционной борьбы. А в повседневной рутине мирного строительства социализма необходимость агитации и личной самоотверженности необязательны. Тут намного нужнее бихевиористский подход к решению проблем, то есть трезвое понимание того, что для каждого человека "своя рубашка ближе к телу". Этому неизбежному положению дел социалистическое (солидарное и гуманное) направление может дать лишь бихевиористская оперантная социальная инженерия созданием совершенно новой, социалистической системы общественных и межличностных отношений при помощи целевого формирования поведения оперантным подкреплением.
Однако в нынешней буржуйской России нет вообще никого, кто бы понимал суть этой проблемы. Пример - далеко не глупый господин Нигматулин, который - например здесь: https://youtu.be/nzjuVStkxDY - проповедует, что "всех надо воспитывать!" А ведь надо лишь толково применить оперантное управление поведением - и дело будет сделано без пропагандистского назидательного колебания воздуха. Но господину Нигматулину и, похоже, вообще всем расейским "властителям дум", как говорится, хоть кол на голове теши. Хуже того, господин Нигматулин проповедует "народное единство и всеобщее сотрудничество" в... нынешнем буржуйско-чиновничьем классово-антагонистическом антиобществе. Но ведь буржуев, отлично понимающих свои классовые антинародные интересы, "перевоспитать" невозможно. Их власть необходимо свергнуть!
Конечно, Ленин после революции, натолкнувшись на глубоко укоренившиеся в народе шаблоны поведения, необходимые для выживания в классово-антагонистическом обществе, настоял на возврате к буржуазным методам в экономике - к политике НЭПа. Троцкий был против этого, но не будучи экономистом, не стал противоречить. Однако уже через пару лет после смерти Ленина порочность НЭПа стала очевидной: буржуазия захватывала всё бóльший объём товарооборота, крупная промышленность гибла, а рабочие от голодухи и безработицы бежали из городов в деревни. Последовавшая за этим политика ускоренной индустриализации была в сущности результатом борьбы Троцкого против ревизиониста Бухарина и примкнувшего к нему интригана и карьериста сталина. Напомню, что проклятая скотина сталин на требования Троцким политики индустриализации, в частности - строительства ДнепроГЭСа, отвечал, что "ДнепроГЭС нужен России, как безлошадному крестьянину - граммофон."
Совершенно ясно, что при социализме должен господствовать принцип: "Каждому - по его труду", то есть принцип сдельного вознаграждения за фактические результаты труда, а не автоматической ежемесячной выплаты жалования - "зарплаты", которую в СССР в шутку называли "зряплатой". Конечно, это вознаграждение должно быть "премиальным", то есть в дополнение к карточной системе, обеспечивающей социально допустимый, но скудный прожиточный минимум. Особые усилия надо будет приложить к постепенному, но бесповоротному уничтожению специфически буржуйского феномена денег.
При этом надо постоянно напоминать тот забытый в годы брежневского застоя факт, что под властью буржуйско-чиновных эксплуататоров и паразитов народ будет гол как сокол, что народу будет не видать этой "своей рубашки", как своих ушей. Это будет неизбежно, если оставить буржуям все захваченные "прихватизацией" средства общественного производства, бесспорно являющиеся средствами к существованию трудового народа. А лишив остальное человечество средств к существованию и принудив его к продаже буржуям своего труда, проклятая буржуйская мразь таким образом лишила его самой важной свободы - свободы самостоятельной экономической деятельности, материальной (а не эфемерной "духовной" или лживой "политической") свободы - единственной реальной свободы. Поэтому вся болтовня о свободе при капитализме - наглая ложь с первого до последнего слова.
* * *
Л.Д. Троцкий:
"МОЯ ЖИЗНЬ. ОПЫТ АВТОБИОГРАФИИ
Глава XXXIV. ПОЕЗД
Теперь надо сказать о так называемом "поезде Предреввоенсовета". Моя личная жизнь в течение самых напряженных годов революции была неразрывно связана с жизнью этого поезда. С другой стороны, поезд был неразрывно связан с жизнью Красной Армии. Поезд связывал фронт и тыл, разрешал на месте неотложные вопросы, просвещал, призывал, снабжал, карал и награждал.
Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади. Но армии все же не создаются страхом. Царская армия распалась не из-за недостатка репрессий. Пытаясь спасти ее восстановлением смертной казни, Керенский только добил ее. На пепелище великой войны большевики создали новую армию. Кто хоть немножко понимает язык истории, для того эти факты не нуждаются в пояснениях. Сильнейшим цементом новой армии были идеи Октябрьской революции. Поезд снабжал этим цементом фронты.
В Калужской губернии, Воронежской или Рязанской десятки тысяч молодых крестьян не являлись на первые советские призывы. Война шла далеко от их губерний, учет был плох, призывы не брались всерьез. Неявившихся называли дезертирами. Против неявки открыли серьезную борьбу. При военном комиссариате Рязани набралось таких "дезертиров" тысяч пятнадцать. Проезжая через Рязань, я решил посмотреть на них. Меня отговаривали: "Как бы чего не вышло". Но все обошлось как нельзя быть лучше. Из бараков их скликали: "Товарищи дезертиры, ступайте на митинг, товарищ Троцкий к вам приехал". Они выбегали возбужденные, шумные, любопытные, как школьники. Я воображал их похуже. Они воображали меня пострашнее. Меня в несколько минут окружила огромная распоясанная, недисциплинированная, но ничуть не враждебная братва. "Товарищи дезертиры" глядели на меня так, что, казалось, у многих выскочат глаза. Взобравшись на стол тут же на дворе, я говорил с ними часа полтора. Это была благодарнейшая аудитория. Я старался поднять их в их собственных глазах и под конец призвал их поднять руки в знак верности революции. На моих глазах их заразили новые идеи. Ими владел истинный энтузиазм. Они провожали меня до автомобиля, глядели во все глаза, но уже не испуганно, а восторженно, кричали во всю глотку и ни за что не хотели отлипнуть от меня. Я не без гордости узнавал потом, что важным воспитательным средством по отношению к ним служило напоминание: "А ты что обещал Троцкому?" Полки из рязанских "дезертиров" хорошо потом дрались на фронтах.
Я вспоминаю второй класс одесского реального училища св. Павла. Сорок мальчиков ничем особенно не отличались от сорока других мальчиков. Но когда Бюрнанд, с таинственным иксом на лбу, надзиратель Манер, надзиратель Вильгельм, инспектор Каминский и директор Шванебах изо всей силы ударили по более критической и смелой группе школьников, сейчас же подняли голову ябедники и завистливые тупицы -- они повели за собою класс.
В каждом полку, в каждой роте имеются люди разного качества. Сознательные и самоотверженные составляют меньшинство. На другом полюсе -- ничтожное меньшинство развращенных, шкурников или сознательных врагов. Между двумя меньшинствами -- большая середина, неуверенно колеблющиеся. Развал получается тогда, когда лучшие гибнут или оттираются, шкурники или враги берут верх. Средние не знают в таких случаях, с кем идти, а в час опасности поддаются панике. 24 февраля 1919 г. я говорил в Колонном зале Москвы молодым командирам: "Дайте три тысячи дезертиров, назовите это полком, я им дам боевого командира, хорошего комиссара, подходящих батальонных, ротных, взводных -- и три тысячи дезертиров в течение четырех недель дадут у нас, в революционной стране, превосходный полк... В самые последние недели, -- добавил я, -- мы снова проверили это на опыте Нарвского и Псковского участков фронта, где нам из обломков удалось создать прекрасные боевые части".
Два с половиной года, с короткими сравнительно перерывами, я прожил в железнодорожном вагоне, который раньше служил одному из министров путей сообщения. Вагон был хорошо оборудован с точки зрения министерского комфорта, но мало приспособлен для работы. Здесь я принимал являвшихся в пути с докладами, совещался с местными военными и гражданскими властями, разбирался в телеграфных донесениях, диктовал приказы и статьи. Отсюда же я совершал со своими сотрудниками большие поездки по фронту на автомобилях. В свободные часы я диктовал в вагоне свою книгу против Каутского и ряд других произведений. В те годы я, казалось, навсегда привык писать и размышлять под аккомпанемент пульмановских рессор и колес.
Поезд мой был организован спешно в ночь с 7 на 8 августа 1918 г. в Москве. Наутро я отправился в нем в Свияжск на чехословацкий фронт. Поезд в дальнейшем непрерывно перестраивался, усложнялся, совершенствовался. Уже в 1918 г. он представлял из себя летучий аппарат управления. В поезде работали: секретариат, типография, телеграфная станция, радио, электрическая станция, библиотека, гараж и баня.
Поезд был так тяжел, что шел с двумя паровозами. Потом пришлось разбить его на два поезда. Когда обстоятельства вынуждали дольше стоять на каком-нибудь участке фронта, один из паровозов выполнял обязанности курьера. Другой всегда стоял под парами. Фронт был подвижный, и с ним нельзя было шутить.
У меня нет под руками истории поезда. Она хранится где-то в архивах военного ведомства. В свое время ее тщательно разработали мои молодые сотрудники. Диаграмма передвижений поезда расчерчена была для выставки гражданской войны и собирала вокруг себя, как сообщали газеты, много посетителей; затем перешла в музей гражданской войны. Теперь она где-нибудь спрятана в укромном месте, с сотнями, тысячами других экспонатов: плакатов, воззваний, приказов, знамен, фотографий, кинематографических лент, книг и речей, отражавших важнейшие моменты гражданской войны и так или иначе связанных с моим участием в ней.
Военное издательство успело в течение 1922 -- 1924 гг., т. е. до разгромов оппозиции, выпустить в пяти томах мои работы, относящиеся к армии и гражданской войне. История поезда не вошла в них. Орбиту его передвижений я мог бы сейчас лишь отчасти восстановить по пометкам под передовицами поездной газеты "В пути": Самара, Челябинск, Вятка, Петроград, Балашов, Смоленск, снова Самара, Ростов, Новочеркасск, Киев, Житомир и т. д. без конца. У меня нет под руками даже точной цифры общего пробега поезда за время гражданской войны. Одно из пояснительных примечаний к моим военным работам называет 36 рейсов, общим протяжением свыше 105 тысяч километров. Один из моих былых спутников пишет мне, ссылаясь на свою память, будто мы за три года пять с половиною раз опоясали земной шар, т. е. дает цифру в два раза большую. Сюда не входят десятки тысяч километров на автомобилях, в сторону от железной дороги и в глубь фронта. Так как поезд направлялся всегда в наиболее критические пункты, то схема его поездок, нанесенная на карту, давала довольно точную и в то же время наглядную картину относительной важности разных фронтов. Больше всего поездок пришлось на 1920 г., т. е. на последний год войны. Преобладающее число поездок выпало на Южный фронт, который все время был самым упорным, самым длительным и самым опасным.
Чего искал "поезд Предреввоенсовета" на фронтах гражданской войны? Общий ответ ясен: он искал победы. Но что он давал фронтам? Какими методами действовал? Какой непосредственной цели служили его непрерывные пробеги из конца в конец страны? Это не были просто инспекционные поездки. Нет, работа поезда была теснейшим образом связана со строительством армии, с воспитанием ее, с управлением ею и со снабжением ее. Мы строили армию заново, притом под огнем. Так было не только под Свияжском, где поезд записал первый месяц своей истории. Так было на всех фронтах. Из партизанских отрядов, из беженцев, уходивших от белых, из мобилизованных в ближайших уездах крестьян, из рабочих отрядов, посылавшихся промышленными центрами, из групп коммунистов и профессионалистов тут же, на фронте, формировались роты, батальоны, свежие полки, иногда целые дивизии. После поражений и отступлений рыхлая, панически настроенная масса превращалась в две-три недели в боеспособные части. Что для этого нужно было? И много, и мало. Дать хороших командиров, несколько десятков опытных бойцов, десяток самоотверженных коммунистов, добыть босым сапоги, устроить баню, провести энергичную агитационную кампанию, накормить, дать белья, табаку и спичек. Всем этим занимался поезд. У нас всегда было в резерве несколько серьезных коммунистов, чтоб заполнять бреши, сотня-две хороших бойцов, небольшой запас сапог, кожаных курток, медикаментов, пулеметов, биноклей, карт, часов и всяких других подарков. Непосредственные материальные ресурсы поезда были, разумеется, незначительны по сравнению с нуждами армии. Но они постоянно обновлялись. А главное, они десятки и сотни раз играли роль той лопатки угля, которая необходима в данный момент, чтоб не дать потухнуть огню в камине. В поезде работал телеграф. Мы соединялись прямым проводом с Москвой, и мой заместитель Склянский принимал от меня требования на самые необходимые для армии -- иногда для дивизии, даже для отдельного полка -- предметы снабжения. Они появлялись с такой скоростью, которая была бы совершенно неосуществима без моего вмешательства. Конечно, этот метод нельзя назвать правильным. Педант скажет, что в снабжении, как и во всем вообще военном деле, важнее всего система. Это правильно. Я сам склонен грешить скорее в сторону педантизма. Но дело в том, что мы не хотели погибнуть прежде, чем нам удастся создать стройную систему. Вот почему мы вынуждены были, особенно в первый период, заменять систему импровизациями, чтобы на них можно было в дальнейшем опереть систему.
Во всех поездках меня сопровождали руководящие работники всех основных управлений армии, прежде всего -- всех видов снабжения. Интендантов мы получили в наследство от старой армии. Они пытались работать постарому и даже хуже того, ибо условия стали неизмеримо труднее. На этих поездках переучивались по-новому многие старые специалисты и подучивались на живом опыте новые. После объезда дивизии и выяснения на месте ее нужд я собирал в штабе или в вагоне-ресторане поезда совещание, как можно более широкое, с участием представителей местной партийной организации, советских органов и профессиональных союзов. Таким образом я получил картину положения без фальши и прикрас. Совещания давали, сверх того, всегда непосредственные практические результаты. Как ни бедны были органы местной власти, они всегда оказывались способны потесниться и подтянуться, пожертвовав кое-чем в пользу армии. Особенно важными были жертвы коммунистами. Новый десяток работников извлекался из учреждений и тут же включался в неустойчивый полк. Находился запас тканей на рубахи и портянки, кожи на подметки, лишний центнер жиров. Но местных средств, конечно, не хватало. После совещания я передавал по прямому проводу точный заказ в Москву, в пределах ресурсов центра, и в результате дивизия получала то, что ей нужно было до зарезу, и притом в срок. Командиры и комиссары фронта научались на опыте поезда подходить к своей работе -- командной, воспитательной, снабженческой, судебной -- не сверху, с высоты штабов, а снизу, от роты и взвода, от молодого и неопытного новобранца.
Постепенно слагались более или менее правильно действующие аппараты централизованного снабжения фронта и армий. Но они одни не справлялись и не могли справиться с делом. Самый идеальный аппарат во время войны будет давать перебои, особенно же во время маневренной войны, которая целиком построена на движении, иногда, увы, в совершенно непредвиденных направлениях. Не надо к тому же забывать, что мы воевали без запасов. Уже в 1919 г. на центральных складах не оставалось ничего. Рубаха шла на фронт из-под иглы. Хуже всего обстояло с винтовками и патронами. Тульские заводы готовили их на текущий день. Ни один вагон патронов не мог получить назначения без подписи Главнокомандующего. Снабжение огнестрельными припасами и винтовками всегда было натянуто, как струна. Иногда эта струна рвалась. Тогда мы теряли людей и территорию.
Без новых и новых импровизаций во всех областях война была бы для нас немыслима. Поезд был инициатором таких импровизаций, а вместе с тем и их регулятором. Давая толчок инициативе фронта и ближайшего тыла, мы заботились о том, чтоб эта инициатива вливалась постепенно в каналы общей системы. Я не хочу сказать, что этого всегда удавалось достигнуть. Но, как показал исход гражданской войны, мы достигли самого главного: победы." (Продолжение следует)
.
