ГЕРЦЕН - БЫЛОЕ И ДУМЫ - 4

 ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ПРОИЗВОЛ ВЛАСТИ - 2

А.И. Герцен:

"БЫЛОЕ И ДУМЫ, Часть 2, Глава VIII

ПРОРОЧЕСТВО - АРЕСТ ОГАРЕВА - ПОЖАР - МОСКОВСКИЙ ЛИБЕРАЛ

...Раз весною 1834 года пришел я утром к Вадиму; ни его не было дома, ни его братьев и сестер. Я взошел наверх, в небольшую комнату его, и сел писать.

Дверь тихо отворилась, и взошла старушка, мать Вадима; шаги ее были едва слышны, она подошла устало, болезненно к креслам и сказала мне, садясь в них: — Пишите, пишите,— я пришла взглянуть, не воротился ли Вадя; дети пошли гулять, внизу такая пустота, мне сделалось грустно и страшно, я посижу здесь; я вам не мешаю, делайте свое дело.

Лицо ее было задумчиво, в нем яснее обыкновенного виднелся отблеск вынесенного в прошедшем и та подозрительная робость к будущему, то недоверие к жизни, которое всегда остается после больших, долгих и многочисленных бедствий.

Мы разговорились. Она рассказывала что-то о Сибири.

— Много, много пришлось мне перестрадать; что-то еще придется увидеть,— прибавила она, качая головой,— хорошего ничего не чует сердце.

Я вспомнил, как старушка, иной раз слушая наши смелые рассказы и демагогические разговоры, становилась бледнее, тихо вздыхала, уходила в другую комнату и долго не говорила ни слова.

— Вы,— продолжала она,— и ваши друзья, вы идете верной дорогой к гибели. Погубите вы Вадю, себя и всех; я ведь и вас люблю, как сына.

Слеза катилась по исхудалой щеке.

Я молчал. Она взяла мою руку и, стараясь улыбнуться, прибавила: — Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на новые недостает сил.

Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать... Вот он,— прибавила старушка, поспешно утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.

Бедная мать! Святая, великая женщина! Это стоит корнелевского «qu'il mourût - ему следовало умереть».

Пророчество ее скоро сбылось; по счастию, на этот раз гроза пронеслась над головой ее семьи, но много набралась бедная горя и страху.

— Как взяли? — спрашивал я, вскочив с постели и щупая голову, чтоб знать, сплю я или нет.

— Полицмейстер приезжал ночью, с квартальным и казаками, часа через два после того, как вы ушли от нас, забрал бумаги и увез Н.П. (Огарева). Это был камердинер Огарева. Я не мог понять, какой повод выдумала полиция,— в последнее время все было тихо.

Огарев только за день приехал... и отчего же его взяли, а меня нет? Сложа руки нельзя было оставаться, я оделся и вышел из дому без определенной цели. Это было первое несчастие, падавшее на мою голову. Мне было скверно, меня мучило мое бессилие.

Бродя по улицам, мне, наконец, пришел в голову один приятель, которого общественное положение ставило в возможность узнать, в чем дело, а может, и помочь. Он жил страшно далеко, на даче за Воронцовским полем; я сел на первого извозчика и поскакал к нему. Это был час седьмой утра.

Года за полтора перед тем познакомились мы с В (В.П. Зубковым); это был своего рода лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе выпущенных; ссылки он не испытал, но слава осталась при нем. Он служил и имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали по-французски. В русском языке князь был не силен.

В. был лет (на) десять старше нас и удивлял нас своими практическими заметками, своим знанием политических дел, своим французским красноречием и горячностью своего либерализма. Он знал так много и так подробно, рассказывал так мило и так плавно; мнения его были так твердо очерчены, на все был ответ, совет, разрешение. Читал он всё — новые романы, трактаты, журналы, стихи и, сверх того, сильно занимался зоологией, писал проекты для князя и составлял планы для детских книг.

Либерализм его был чистейший, трехцветной воды, левого бока между Могеном и генералом Ламарком.

Его кабинет был увешан портретами всех революционных знаменитостей, от Гемпдена и Бальи до Фиески и Арман Кареля. Целая библиотека запрещенных книг находилась под этим революционным иконостасом. Скелет, несколько набитых птиц, сушеных амфибий и моченых внутренностей — набрасывали серьезный колорит думы и созерцания на слишком горячительный характер кабинета.

Мы с завистью посматривали на его опытность и знание людей; его тонкая ироническая манера возражать имела на нас большое влияние. Мы на него смотрели как на делового революционера, как на государственного человека «in spe - в будущем».

Я не застал В. дома. Он с вечера уехал в город для свиданья с князем; его камердинер сказал, что он непременно будет часа через полтора домой. Я остался ждать.

Дача, занимаемая В., была превосходна. Кабинет, в котором я дожидался, был обширен, высок и au rez-de-chaussée - в нижнем этаже, огромная дверь вела на террасу и в сад. День был жаркий, из сада пахло деревьями и цветами, дети играли перед домом, звонко смеясь. Богатство, довольство, простор, солнце и тень, цветы и зелень... а в тюрьме-то узко, душно, темно. Не знаю, долго ли я сидел, погруженный в горькие мысли, как вдруг камердинер с каким-то странным одушевлением позвал меня с террасы.

— Что такое?— спросил я.

— Да пожалуйте сюда, взгляните.

Я вышел, не желая его обидеть, на террасу — и обомлел.

Целый полукруг домов пылал, точно будто все они загорелись в одно время. Пожар разрастался с невероятной скоростью.

Я остался на террасе. Камердинер смотрел с каким-то нервным удовольствием на пожар, приговаривая: — Славно забирает, вот и этот дом направо загорится, непременно загорится.

Пожар имеет в себе что-то революционное: он смеется над собственностью, нивелирует состояния. Камердинер инстинктом понял это.

Через полчаса времени четверть небосклона покрылась дымом, красным внизу и серо-черным сверху. В этот день выгорело Лафертово. Это было начало тех зажигательств, которые продолжались месяцев пять; об них мы еще будем говорить.

Наконец, приехал и В. Он был в ударе, мил, приветлив, рассказал мне о пожаре, мимо которого ехал, об общем говоре, что это поджог, и полушутя прибавил: — Пугачевщина-с, вот посмотрите, и мы с вами не уйдем, посадят нас на кол...

— Прежде, нежели посадят нас на кол,— отвечал я,— боюсь, чтоб не посадили на цепь. Знаете ли вы, что сегодня ночью полиция взяла Огарева?

— Полиция,— что вы говорите?

— Я за этим к вам приехал. Надобно что-нибудь сделать, съездите к князю, узнайте, в чем дело, попросите мне дозволение его увидеть.

Не получая ответа, я взглянул на В., но вместо его, казалось, был его старший брат, с посоловелым лицом, с опустившимися чертами,— он ахал и беспокоился.

— Что с вами?

— Ведь вот я вам говорил, всегда говорил, до чего это доведет... Да, да, этого надобно было ждать, прошу покорно,— ни телом, ни душой не виноват, а и меня, пожалуй, посадят, эдак шутить нельзя, я знаю, что такое казематы.

— Поедете вы к князю?

— Помилуйте, зачем же это? Я вам советую дружески, и не говорите об Огареве, живите как можно тише, а то худо будет. Вы не знаете, как эти дела опасны — мой искренний совет: держите себя в стороне; тормошитесь как хотите — Огареву не поможете, а сами попадетесь. Вот оно самовластье,— какие права, какая защита, есть, что ли, адвокаты, судьи?

На этот раз я не был расположен слушать его смелые мнения и резкие суждения. Я взял шляпу и уехал."

*  *  *

На этом я заканчиваю перепост отрывков из "Былого и дум" Герцена. Кто захочет прочесть эту книгу целиком, тот убедится, что у шизанутого самодержавия Николая 1-го Палкина и антинародного прозападного режима Иудушки КаПутина больше сходства, чем различий. Отсутствие легитимности и компетентности такие властители пытаются скомпенсировать избытком произвола и бюрократизма.

Вообще говоря, именно такие книги - увлекательные и поучительные - надо читать на досуге, а не убивать время дурацкими компьютерными играми.

.

ГЕРЦЕН - БЫЛОЕ И ДУМЫ -3

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ПРОИЗВОЛ ВЛАСТИ

Излишни ли комментарии на эту тему? Власть повсюду в мире ненавидит интеллигенцию, отталкивает её от государственной машины, набивая это бюрократическое чудовище всяким сбродом - аферистами, невеждами и психопатами, лишь бы они были на всё согласны, коррумпированы и "всегда готовы" поддерживать и одобрять любое безумство власти (например, клоунаду мнимой "пандемии ковид" и принудительные массовые вкалывания народу ген-модифицирующего биологического оружия, губящего здоровье и сокращающего жизнь, под названием "ковид-вакцин").

Поэтому любая государственная власть, будучи сборищем проходимцев и подхалимов, систематически совершает глупости и преступления, по принципу "сила есть - ума не надо", а затем пытается их скрыть от публики. Ну а интеллигенты, не имея возможности предотвратить глупости и преступления власти, могут лишь их разоблачать, и оттого вызывают к себе непримиримую ненависть властителей и их прихвостней-бюрократов.

*  *  *

А.И. Герцен:

"БЫЛОЕ И ДУМЫ, Часть 1

ПРИБАВЛЕНИЕ - А. ПОЛЕЖАЕВ

В дополнение к печальной летописи того времени следует передать несколько подробностей об А. Полежаеве.

Полежаев студентом в университете был уже известен своими превосходными стихотворениями. Между прочим написал он юмористическую поэму «Сашка», пародируя «Онегина».

В ней, не стесняя себя приличиями, шутливым тоном и очень милыми стихами, задел он многое.

Осенью 1826 года Николай, повесив Пестеля, Муравьева и их друзей, праздновал в Москве свою коронацию. Для других эти торжества бывают поводом амнистий и прощений; Николай (1-й), отпраздновавши свою апотеозу, снова пошел «разить врагов отечества», как Робеспьер после своего Fête-Dieu - Праздника "Верховного существа".

Тайная полиция доставила ему поэму Полежаева...

И вот в одну ночь, часа в три, ректор будит Полежаева, велит одеться в мундир и сойти в правление. Там его ждет попечитель. Осмотрев, все ли пуговицы на его мундире и нет ли лишних, он без всякого объяснения пригласил Полежаева в свою карету и увез.

Привез он его к министру народного просвещения. Министр сажает Полежаева в свою карету и тоже везет — но, на этот раз, уж прямо к государю.

Князь Ливен оставил Полежаева в зале, где дожидались несколько придворных и других высших чиновников, несмотря на то, что был шестой час утра, и пошел во внутренние комнаты. Придворные вообразили себе, что молодой человек чем-нибудь отличился, и тотчас вступили с ним в разговор. Какой-то сенатор предложил ему давать уроки сыну.

Полежаева позвали в кабинет. Государь стоял, опершись на бюро, и говорил с Ливеном. Он бросил на взошедшего испытующий и злой взгляд, в руке у него была тетрадь.

— Ты ли,— спросил он,— сочинил эти стихи? — Я,— отвечал Полежаев.

— Вот, князь,— продолжал государь,— вот я вам дам образчик университетского воспитания, я вам покажу, чему учатся там молодые люди. Читай эту тетрадь вслух,— прибавил он, обращаясь снова к Полежаеву.

Волнение Полежаева было так сильно, что он не мог читать. Взгляд Николая неподвижно остановился на нем. Я знаю этот взгляд и ни одного не знаю страшнее, безнадежнее этого серо-бесцветного, холодного, оловянного взгляда.

Николай 1-й Палкин

— Я не могу,— сказал Полежаев.

— Читай!—закричал высочайший фельдфебель.

Этот крик воротил силу Полежаеву, он развернул тетрадь.

Никогда, говорил он, я не видывал «Сашку» так переписанного и на такой славной бумаге.

Сначала ему было трудно читать, потом, одушевляясь более и более, он громко и живо дочитал поэму до конца. В местах особенно резких государь делал знак рукой министру. Министр закрывал глаза от ужаса.

— Что скажете?— спросил Николай по окончании чтения.— Я положу предел этому разврату, это все еще следы, последние остатки, я их искореню. Какого он поведения? Министр, разумеется, не знал его поведения, но в нем проснулось что-то человеческое, и он сказал: — Превосходнейшего поведения, ваше величество.

— Этот отзыв тебя спас, но наказать тебя надобно, для примера другим. Хочешь в военную службу? Полежаев молчал.

— Я тебе даю военной службой средство очиститься. Что же, хочешь?

— Я должен повиноваться,— отвечал Полежаев.

Государь подошел к нему, положил руку на плечо и, сказав: — От тебя зависит твоя судьба; если я забуду, ты можешь мне писать,— поцеловал его в лоб.

Я десять раз заставлял Полежаева повторять рассказ о поцелуе — так он мне казался невероятным. Полежаев клялся, что это правда.

От государя Полежаева свели к Дибичу, который жил тут же, во дворце. Дибич спал, его разбудили, он вышел, зевая, и, прочитав бумагу, спросил флигель-адъютанта: — Это он? — Он, ваше сиятельство.

— Что же! Доброе дело, послужите в военной; я все в военной службе был — видите, дослужился, и вы, может, будете фельдмаршалом.

Эта неуместная, тупая, немецкая шутка была поцелуем Дибича. Полежаева свезли в лагерь и отдали в солдаты.

Прошли года три, Полежаев вспомнил слова государя и написал ему письмо. Ответа не было. Через несколько месяцев он написал другое — тоже нет ответа. Уверенный, что его письма не доходят, он бежал, и бежал для того, чтоб лично подать просьбу. Он вел себя неосторожно, виделся в Москве с товарищами, был ими угощаем; разумеется, это не могло остаться в тайне. В Твери его схватили и отправили в полк, как беглого солдата, в цепях, пешком. Военный суд приговорил его прогнать сквозь строй; приговор послали к государю на утверждение.

Полежаев хотел лишить себя жизни перед наказанием.

Долго отыскивая в тюрьме какое-нибудь острое орудие, он доверился старому солдату, который его любил. Солдат понял его и оценил его желание. Когда старик узнал, что ответ пришел, он принес ему штык и, отдавая, сказал сквозь слезы: — Я сам отточил его.

Государь не велел наказывать Полежаева.

Тогда-то написал он свое превосходное стихотворение:
Без утешений
Я погибал,
Мой злобный гений
Торжествовал...

Полежаева отправили на Кавказ; там он был произведен за отличие в унтер-офицеры. Годы шли и шли; безвыходное, скучное положение сломило его; сделаться полицейским поэтом и петь доблести Николая он не мог, а это был единственный путь отделаться от ранца.

Был, впрочем, еще другой, и он предпочел его: он пил для того, чтоб забыться. Есть страшное стихотворение его «К сивухе».

Он перепросился в карабинерный полк, стоявший в Москве. Это значительно улучшило его судьбу, но уже злая чахотка разъедала его грудь. В это время я познакомился с ним, около 1833 года. Помаялся он еще года четыре и умер в солдатской больнице.

Когда один из друзей его явился просить тело для погребения, никто не знал, где оно; солдатская больница торгует трупами: она их продает в университет, в медицинскую академию, вываривает скелеты и пр. Наконец он нашел в подвале труп бедного Полежаева,— он валялся под другими, крысы объели ему одну ногу.

После его смерти издали его сочинения и при них хотели приложить его портрет в солдатской шинели. Цензура нашла это неприличным, и бедный страдалец представлен в офицерских эполетах,— он был произведен в больнице. (Конец отрывка, окончание следует)

*  *  *

Тут я просто должен кое-что добавить. Конечно, поэма "Сашка" не только безнадёжно пошлая по содержанию, но и посредственная как стихи, так что "Евгению Онегину" даже в подметки не годится. Но ведь это - всего лишь юношеская, студенческая шалость. И из-за неё жизнь её автора была беспощадно загублена.

А кем? Явным кретином и ублюдком Николаем 1-м Палкиным, сыном некоей немецкой (Вюртемберг-Штутгартской) принцессы и якобы дегенерата Павла 1-го. Но сравните портреты мнимого "отца" - Павла и этого Николая - ну ведь ни малейшего сходства! Ясно как день, что Николай 1-й - ублюдок (байстрюк), что эта немка отрусилась им неизвестно от кого! Интересно, что этот Николай в детстве был любимцем и баловнем своей бабушки - бесстыжей немецкой шлюхи Екатерины 2-й, которая до старости держала для случки массу фаворитов (одним из которых был некто Потёмкин). А сам этот Николай Палкин при всей своей ханжеской "строгости нравов" был очень падок на сексуальные похождения с фрейлинами. Если в результате этих похождений рождались дети, то их усыновлял / удочерял граф Кляйнмихель. Поэтому о всей громадной ораве приёмного "потомства" этого графа говорили не иначе, как о "Кляйнениколаусах - Kleinenikolaus", то есть в переводе с немецкого - Николашки-малыши!

Вообще говоря, наследственная монархия - это обезьяний цирк, потому что в любой династии ублюдков намного больше, чем фактических детей официального отца. Эту массу "благородных" ублюдков обычно пытаются оправдать тем, что ими династии спасаются от вырождения в результате инбридинга. Но я не вижу ни одного примера этому. Скорее всё наоборот: "благородные" ублюдки узнают о своей сути и из-за этого становятся психопатами с жутким комплексом неполноценности. Став властителями, ублюдки становятся бедствием для своих подданных. Вот знаменитые примеры таких ублюдков-негодяев: Иван Грозный, Петр 1-й, Николай 1-й, Сосо Джугашвили-"сталин". О последнем доподлинно известно, что его мать забеременела им, работая служанкой в доме грузинских помещиков-"князей". Когда беременность стала известной, то эту (в сущности говоря, несчастную женщину) эти помещики впопыхах выдали, дав приданое, за алкоголика-сапожника Виссариона Джугашвили, который нещадно бил и её, и "сына" Сосо. А самого "сталина", когда он подрос, помещики устроили в семинарию, чтобы он стал попом и замаливал их грехи...

Я просто поражаюсь, до чего же дубовые (или, как говорят немцы - бетонные) головы у монархистов и сталинистов!

.

ГЕРЦЕН - БЫЛОЕ И ДУМЫ -2

 БУРЖУЙСКИЙ ЗАПАД И КРЕПОСТНИЧЕСКАЯ РОССИЯ

Очень интересно сравнить жизненный путь двух современников - Карла Маркса и Александра Герцена. Оба были выходцами из привилегированных классов и получили образование, отличное по тогдашним временам всеевропейской реакции после разгрома Великой Французской Революции и империи Наполеона 1-го. Поэтому оба в юности попали под влияние реакционной идеалистической немецкой философии, особенно Гегеля, но впоследствии искали революционный выход из тогдашнего исторического тупика реставрации абсолютизма, особенно крепостнически-ретроградного деспотизма Николая 1-го в России, мнившего себя жандармом Европы и защитником монархизма от революций.

Однако различия между Марксом и Герценом не только существенны, но и принципиальны. Они обусловлены различиями среды, в которой оба сформировались в юности как личность. Сравнение комплексов убеждений и идей обоих - очень интерсная, но очень большая тема, которую я надеюсь детально проанализировать когда-нибудь в будущем. Сейчас же замечу, что эти различия - красноречивое подтверждение бихевиористского понимания не только оперантного ("самопроизвольного") поведения людей - их привычек, симпатий и антипатий, но и их мировоззрения с характерными особенностями слепоты и прозрения в отношении конкретных явлений окружающей их общественной реальности, а тем самым и их индивидуальной судьбы.

Если Маркс итогом своей жизни дал миру блестящую, и поныне не утратившую предсказательной силы политэкономическую критику системы капитализма (то есть того, что в России тупо называют "Западом"), и представил основанный на ней проект социалистического будущего всего человечества, пусть и искаженный идеалистическими элементами реакционного гегельянства (диамат с истматом) и игнорирующий тот фундаментальный факт, что экономические отношения при всей их важности (господствующей при капитализме) являются наряду с отношениями господства и подчинения лишь частью всей совокупности оперантных общественных отношений, то Герцен посвятил свою жизнь разоблачению специфически российских не-экономических общественных отношений господства абсолютной монархии, крепостничества и произвола бюрократии, которые как были, так и поныне остались главной причиной варварской отсталости России. Будучи "западником", Герцен (в отличие от Бакунина) имел шорное видение будущего человечества, вовсе не интересовался политэкономическим анализом капитализма Марксом и наивно видел будущее России лишь в следовании по пути Запада, то есть в ликвидации самодержавия и крепостничества и введении буржуазной "демократии".

Дорогим россиянам давно пора усвоить уроки обоих этих мыслителей, взяв у каждого из них прогрессивные черты. С одной стороны, нельзя допустить откат России в крепостничество и реакционную бюрократическую диктатуру по образцу Ивана Грозного, Петра 1-го, Николая 1-го и Джугашвили-сталина. Напомню, что в СССР реально существовало крепостное право, которое ввел проклятый восточный деспот - конопатый ублюдок Джугашвили-сталин. Это была система "трудовых книжек" и внутренних паспортов. Колхозные крестьяне паспортов не получали и поэтому не имели возможности покинуть "свой" обдираемый как липку колхоз и устроиться на работу в городе. А "трудовые книжки" горожан предыдущими записями сразу выдавали НКВДшникам в "отделах кадров" всех без исключения учреждений и предприятий всю предысторию нанимающегося на работу.

Для облегчения отлова коммунистов, скрывавшихся от репрессий сталина, а также беспаспортных беглецов из колхозов, пропаганда после 1937 года непрерывно, вплоть до смерти этого людоеда в 1953 году, нагнетала истерическую шпиономанию, предписывавшую и поощрявшую "бдительность" доносчиков-стукачей...

Сталинскую систему закрепощения крестьян в колхозах ликидировал Н.С. Хрущев в 1955 году. Честь и хвала ему за это повторное освобождение крестьян.* Но сталинская паспортная система осталась в неприкосновенности. Внутренние паспорта не давали права на получение виз и поездки за границу. У едущих за границу их отбирали и выдавали взамен "Общегражданский заграничный паспорт", который по возвращении в СССР надо было сдавать в ОВИР и получать обратно внутренний паспорт. КГБшная бюрократия могла отказать в выдаче "заграничного паспорта" вообще без обоснования. Таким образом, СССР представлял собой крепостническое полицейское государство до последних дней своего существования. Этим ловко злоупотребляла западная пропаганда, десятилетиями растравляя душу населению СССР своими требованиями "свободы передвижения людей и идей", что привело к отсутствию (поначалу) сопротивления народа предательской прозападной политике Горбачёва и Ельцина.

Когда-нибудь я напишу мемуары, а в них - комическую и удивительную историю того, как я избавился от крепостного гнёта советской бюрократии и номенклатуры в 1983 г., выехав (совершенно легально) на постоянное жительство в "нашу" Германскую Демократическую Республику. Ну а сейчас в России снова втихаря вводится крепостничество. Насколько мне известно, люди, взявшие кредит или задолжавшие их выплату, лишены права получить "заграничный паспорт" и уехать из путиноидного ростовщического царства-государства...

С другой стороны, нельзя поддаться на внушаемые западной пропагандой лживые либерастские сказочки о "свободе рынка" и "представительной демократии". Это грозит утратой национального суверенитета. Надо помнить ту простую истину, что сравнительное благосостояние и гражданские свободы населения метрополий Запада, которые теперь испаряются на глазах под палящим зноем глобалистского тоталитаризма, были возможны лишь из-за того, что Запад установил в остальном мире колониальное (а теперь неоколониальное) рабство, основанное ныне на туземных диктаторских коррупционных режимах, держащих полицейским произволом население своих стран в бесправии и нищете.

Так что нынешняя агрессия Запада против России означает для неё не только угрозу колониального порабощения, но и возможности для революционного освобождения от гнилой тирании путиноидного олигархо-чиновничьего режима. Таковы две возможные перспективы на будущее.

Короче: задача перед народом России - избежать Сциллы западного капитализма и Харибды традиционного крепостничества (т.е. "нового порядка" - цели глобалистской "4-й индустриальной революции") и выйти на путь к светлому социалистическому будущему, руководствуясь истинно научным социализмом, объединяющим марксистскую политэкономию и бихевиористский анализ поведения с оперантной социальной инженерией.

---

* Первое освобождение крестьян России от крепостной зависимости (на помещичьих грабительских условиях выкупа себя и своей земли) было объявлено при Александре 2-м реформой 19 февраля 1861.

*  *  *

А.И. Герцен:

"БЫЛОЕ И ДУМЫ, Часть1, Глава 2

ДЕВИЧЬЯ И ПЕРЕДНЯЯ

...можно себе представить, как томно и однообразно шло для меня время в странном аббатстве родительского дома. Не было мне ни поощрений, ни рассеяний; отец мой был почти всегда мною недоволен, он баловал меня только лет до десяти; товарищей не было, учители приходили и уходили, и я украдкой убегал, провожая их, на двор поиграть с дворовыми мальчиками, что было строго запрещено. Остальное время я скитался по большим почернелым комнатам с закрытыми окнами днем, едва освещенными вечером, ничего не делая или читая всякую всячину.

Передняя и девичья составляли единственное живое удовольствие, которое у меня оставалось. Тут мне было совершенное раздолье, я брал партию одних против других, судил и рядил вместе с моими приятелями их дела, знал все их секреты и никогда не проболтался в гостиной о тайнах передней.

На этом предмете нельзя не остановиться. Я, впрочем, вовсе не бегу от отступлений и эпизодов,— так идет всякий разговор, так идет самая жизнь.

Дети вообще любят слуг; родители запрещают им сближаться с ними, особенно в России; дети не слушают их, потому что в гостиной скучно, а в девичьей весело. В этом случае, как в тысяче других, родители не знают, что делают. Я никак не могу себе представить, чтоб наша передняя была вреднее для детей, чем наша «чайная» или «диванная». В передней дети перенимают грубые выражения и дурные манеры, это правда; но в гостиной они (вос)принимают грубые мысли и дурные чувства.

Самый приказ удаляться от людей, с которыми дети в беспрерывном сношении, безнравственен.

Много толкуют у нас о глубоком разврате слуг, особенно крепостных. Они, действительно, не отличаются примерной строгостью поведения, нравственное падение их видно уже из того, что они слишком многое выносят, слишком редко возмущаются и дают отпор. Но не в этом дело. Я желал бы знать,— которое сословие в России меньше их развращено? Неужели дворянство или чиновники? Быть может, духовенство? Что же вы смеетесь? Разве одни крестьяне найдут кой-какие права...

Разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями. Я ненавижу, особенно после бед (революций) 1848 года, демагогическую лесть толпе, но аристократическую клевету на народ ненавижу еще больше. Представляя слуг и рабов распутными зверями, плантаторы отводят глаза другим и заглушают крики совести в себе. Мы редко лучше черни, но выражаемся мягче, ловчее скрываем эгоизм и страсти; наши желания не так грубы и не так явны от легости удовлетворения, от привычки не сдерживаться, мы просто богаче, сытее и вследствие этого взыскательнее. Когда граф Альмавива исчислил севильскому цирюльнику качества, которые он требует от слуги, Фигаро заметил, вздыхая: «Если слуге надобно иметь все эти достоинства, много ли найдется господ, годных быть лакеями?» Разврат в России вообще не глубок, он больше дик и сален, шумен и груб, растрепан и бесстыден, чем глубок. Духовенство, запершись дома, пьянствует и обжирается с купечеством. Дворянство пьянствует на белом свете, играет напропалую в карты, дерется с слугами, развратничает с горничными, ведет дурно свои дела и еще хуже семейную жизнь. Чиновники делают то же, но грязнее, да, сверх того, подличают перед начальниками и воруют по мелочи. Дворяне, собственно, меньше воруют, они открыто берут чужое, впрочем, где случится, похулы на руку не кладут.

Все эти милые слабости встречаются в форме еще грубейшей у чиновников, стоящих за четырнадцатым классом, у дворян, принадлежащих не царю, а помещикам. Но чем они хуже других как сословие — я не знаю.

Перебирая воспоминания мои не только о дворовых нашего дома и Сенатора, но о слугах двух-трех близких нам домов в продолжение двадцати пяти лет, я не помню ничего особенно порочного в их поведении. Разве придется говорить о небольших кражах... но тут понятия так сбиты положением, что трудно судить: человек-собственность не церемонится с своим товарищем и поступает запанибрата с барским добром. Справедливее следует исключить каких-нибудь временщиков, фаворитов и фавориток, барских барынь, наушников; но, во-первых, они составляют исключение — это Клейнмихели конюшни, Бенкендорфы от погреба, Перекусихины в затрапезном платье, Помпадур на босую ногу; сверх того, они-то и ведут себя всех лучше, напиваются только ночью и платья своего не закладывают в питейный дом.

Простодушный разврат прочих вертится около стакана вина и бутылки пива, около веселой беседы и трубки, самовольных отлучек из дома, ссор, иногда доходящих до драк, плутней с господами, требующими от них нечеловеческого и невозможного.

Разумеется, отсутствие, с одной стороны, всякого воспитания, с другой — крестьянской простоты, при рабстве, внесли бездну уродливого и искаженного в их нравы, но при всем этом они, как негры в Америке, остались полудетьми: безделица их тешит, безделица огорчает; желания их ограниченны и скорее наивны и человечны, чем порочны.

Вино и чай, кабак и трактир — две постоянные страсти русского слуги; для них он крадет, для них он беден, из-за них он выносит гонения, наказания и покидает семью в нищете.

Ничего нет легче, как с высоты трезвого опьянения патера Метью осуждать пьянство и, сидя за чайным столом, удивляться, для чего слуги ходят пить чай в трактир, а не пьют его дома, несмотря на то, что дома дешевле.

Вино оглушает человека, дает возможность забыться, искусственно веселит, раздражает; это оглушение и раздражение тем больше нравятся, чем меньше человек развит и чем больше сведен на узкую, пустую жизнь. Как же не пить слуге, осужденному на вечную переднюю, на всегдашнюю бедность, на рабство, на продажу? Он пьет через край — когда может, потому что не может пить всякий день; это заметил, лет пятнадцать тому назад, Сенковский в «Библиотеке для чтения». В Италии и южной Франции нет пьяниц, оттого что много вина. Дикое пьянство английского работника объясняется точно так же. Эти люди сломились в безвыходной и неровной борьбе с голодом и нищетой; как они ни бились, они везде встречали свинцовый свод и суровый отпор, отбрасывавший их на мрачное дно общественной жизни и осуждавший на вечную работу без цели, снедавшую ум вместе с телом. Что же тут удивительного, что, пробыв шесть дней рычагом, колесом, пружиной, винтом,— человек дико вырывается в субботу вечером из каторги мануфактурной деятельности и в полчаса напивается пьян, тем больше, что его изнурение не много может вынести. Лучше бы и моралисты пили себе ирландское или шотландское виски, да молчали бы, а то с их бесчеловечной филантропией они накличутся на страшные ответы.

Пить чай в трактире имеет другое значение для слуг. Дома ему чай не в чай; дома ему все напоминает, что он слуга; дома у него грязная людская, он должен сам поставить самовар; дома у него чашка с отбитой ручкой и всякую минуту барин может позвонить. В трактире он вольный человек, он господин, для него накрыт стол, зажжены лампы, для него несется с подносом половой, чашки блестят, чайник блестит, он приказывает — его слушают, он радуется и весело требует себе паюсной икры или расстегайчик к чаю.

Во всем этом больше детского простодушия, чем безнравственности. Впечатления ими овладевают быстро, но не пускают корней; ум их постоянно занят или, лучше, рассеян случайными предметами, небольшими желаниями, пустыми целями.

Ребячья вера во все чудесное заставляет трусить взрослого мужчину, и та же ребячья вера утешает его в самые тяжелые минуты. Я с удивлением присутствовал при смерти двух или трех из слуг моего отца: вот где можно было судить о простодушном беспечии, с которым проходила их жизнь, о том, что на их совести вовсе не было больших грехов; а если кой-что случилось, так уже покончено на духу с «батюшкой».

На этом сходстве детей с слугами и основано взаимное пристрастие их. Дети ненавидят аристократию взрослых и их благосклонно-снисходительное обращение, оттого что они умны и понимают, что для них они — дети, а для слуг — лица. Вследствие этого они гораздо больше любят играть в карты и лото с горничными, чем с гостями. Гости играют для них, из снисхождения уступают им, дразнят их и оставляют игру, как вздумается; горничные играют обыкновенно столько же для себя, сколько для детей; от этого игра получает интерес.

Прислуга чрезвычайно привязывается к детям, и это вовсе не рабская привязанность, это взаимная любовь слабых и простых.

Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая любовь между помещиками и дворовыми. Нынче нет больше на Руси усердных слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик не верит в свою власть, т. e. думает, что он будет отвечать за своих людей на страшном судилище Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус,— а просто оттого, что он беззащитен; сила солому ломит.

Я знавал еще в молодости два-три образчика этих фанатиков рабства, о которых со вздохом говорят восьмидесятилетние помещики, повествуя о их неусыпной службе, о их великом усердии и забывая прибавить, чем их отцы и они сами платили за такое самоотвержение.

В одной из деревень Сенатора проживал на покое, т. е. на хлебе, дряхлый старик Андрей Степанов.

Он был камердинером Сенатора и моего отца во время их службы в гвардии, добрый, честный и трезвый человек, глядевший в глаза молодым господам и угадывавший, по их собственным словам, их волю, что, думаю, было не легко. Потом он управлял подмосковной (усадьбой). Отрезанный сначала войной 1812 года от всякого сообщения, потом один, без денег, на пепелище выгорелого села, он продал какие-то бревна, чтоб не умереть с голоду. Сенатор, возвратившись в Россию, принялся приводить в порядок свое имение и наконец добрался до бревен. В наказание он отобрал его должность и отправил его в опалу. Старик, обремененный семьей, поплелся на подножный корм. Нам приходилось проезжать и останавливаться на день, на два в деревне, где жил Андрей Степанов. Дряхлый старец, разбитый параличом, приходил всякий раз, опираясь на костыль, поклониться моему отцу и поговорить с ним.

Преданность и кротость, с которой он говорил, его несчастный вид, космы желто-седых волос по обеим сторонам голого черепа глубоко трогали меня.

— Слышал я, государь мой, — говорил он однажды, — что братец ваш еще кавалерию изволил получить. Стар, батюшка, становлюсь, скоро богу душу отдам, а ведь не сподобил меня господь видеть братца в кавалерии, хоть бы раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях! Я смотрел на старика: его лицо было так детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый голос — все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно хотелось видеть прежде смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не мог ему простить каких-то бревен. Что это: святой или безумный? Да не одни ли безумные и достигают святости? Новое поколение не имеет этого идолопоклонства, и если бывают случаи, что люди не хотят на волю, то это просто от лени и из материального расчета. Это развратнее, спору нет, но ближе к концу; они, наверно, если что-нибудь и хотят видеть на шее господ, то не владимирскую ленту.

Скажу здесь кстати о положении нашей прислуги вообще.

Ни Сенатор, ни отец мой не теснили особенно дворовых, т. е. не теснили их физически. Сенатор был вспыльчив, нетерпелив и именно потому часто груб и несправедлив; но он так мало имел с ними соприкосновения и так мало ими занимался, что они почти не знали друг друга. Отец мой докучал им капризами, не пропускал ни взгляда, ни слова, ни движения и беспрестанно учил; для русского человека это часто хуже побоев и брани.

Телесные наказания были почти неизвестны в нашем доме, и два-три случая, в которые Сенатор и мой отец прибегали к гнусному средству «частного дома», были до того необыкновенны, что об них вся дворня говорила целые месяцы; сверх того, они были вызываемы значительными проступками.

Чаще отдавали дворовых в солдаты; наказание это приводило в ужас всех молодых людей; без роду, без племени, они все же лучше хотели остаться крепостными, нежели двадцать лет тянуть лямку. На меня сильно действовали эти страшные сцены... Являлись два полицейские солдата по зову помещика, они воровски, невзначай, врасплох брали назначенного человека; староста обыкновенно тут объявлял, что барин с вечера приказал представить его в присутствие, и человек сквозь слезы куражился, женщины плакали, все давали подарки, и я отдавал все, что мог, т. е. какой-нибудь двугривенный, шейный платок.

Помню я еще, как какому-то старосте за то, что он истратил собранный оброк, отец мой велел обрить бороду. Я ничего не понимал в этом наказании, но меня поразил вид старика лет шестидесяти: он плакал навзрыд, кланялся в землю и просил положить на него, сверх оброка, сто целковых штрафу, но помиловать от бесчестья.

Когда Сенатор жил с нами, общая прислуга состояла из тридцати мужчин и почти стольких же женщин; замужние, впрочем, не несли никакой службы, они занимались своим хозяйством; на службе были пять-шесть горничных и прачки, не ходившие наверх. К этому следует прибавить мальчишек и девчонок, которых приучали к службе, т. е. к праздности, лени, лганью и к употреблению сивухи.

Для характеристики тогдашней жизни в России, я не думаю, чтоб было излишним сказать несколько слов о содержании дворовых. Сначала им давались пять рублей ассигнациями в месяц на харчи, потом шесть. Женщинам — рублем меньше, детям лет с десяти — половина. Люди составляли между собой артели и на недостаток не жаловались, что свидетельствует о чрезвычайной дешевизне съестных припасов. Наибольшее жалованье состояло из ста рублей ассигнациями в год, другие получали половину, некоторые тридцать рублей в год. Мальчики лет до восемнадцати не получали жалованья. Сверх оклада, людям давались платья, шинели, рубашки, простыни, одеяла, полотенцы, матрацы из парусины; мальчикам, не получавшим жалованья, отпускались деньги на нравственную и физическую чистоту, т. е. на баню и говенье. Взяв все в расчет, слуга обходился рублей в триста ассигнациями; если к этому прибавить дивиденд на лекарства, лекаря и на съестные припасы, случайно привозимые из деревни и которые не знали, куда деть, то мы и тогда не перейдем трехсот пятидесяти рублей. Это составляет четвертую часть того, что слуга стоит в Париже или в Лондоне.

Плантаторы обыкновенно вводят в счет страховую премию рабства, т. е. содержание жены, детей помещиком и скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне под старость лет. Конечно, это надобно взять в расчет, но страховая премия сильно понижается — премией страха телесных наказаний, невозможностью перемены состояния и гораздо худшего содержания.

Я довольно нагляделся, как страшное сознание крепостного состояния убивает, отравляет существование дворовых, как оно гнетет, одуряет их душу. Мужики, особенно оброчные, меньше чувствуют личную неволю, они как-то умеют не верить своему полному рабству. Но тут, сидя на грязном залавке передней с утра до ночи или стоя с тарелкой за столом,— нет места сомнению.

Разумеется, есть люди, которые живут в передней, как рыба в воде, — люди, которых душа никогда не просыпалась, которые вошли во вкус и с своего рода художеством исполняют свою должность. (...) Но рядом с этими дилетантами рабства какие мрачные образы мучеников, безнадежных страдальцев печально проходят в моей памяти.

У Сенатора был повар, необычайного таланта, трудолюбивый, трезвый, он шел в гору; сам Сенатор хлопотал, чтоб его приняли в кухню государя, где тогда был знаменитый повар-француз. Поучившись там, он определился в Английский клуб, разбогател, женился, жил барином; но веревка крепостного состояния не давала ему ни покойно спать, ни наслаждаться своим положением.

Собравшись с духом и отслуживши молебен Иверской, Алексей явился к Сенатору с просьбой отпустить его за пять тысяч ассигнациями. Сенатор гордился своим поваром точно так, как гордился своим живописцем, а вследствие того денег не взял и сказал повару, что отпустит его даром после своей смерти.

Повар был поражен, как громом; погрустил, переменился в лице, стал седеть и... русский человек — принялся попивать.

Дела свои повел он спустя рукава, Английский клуб ему отказал. Он нанялся у княгини Трубецкой; княгиня преследовала его мелким скряжничеством. Обиженный раз ею через меру, Алексей, любивший выражаться красноречиво, сказал ей с своим важным видом, своим голосом в нос: — Какая непрозрачная душа обитает в вашем светлейшем теле! Княгиня взбесилась, прогнала повара и, как следует русской барыне, написала жалобу Сенатору. Сенатор ничего бы не сделал, но, как учтивый кавалер, призвал повара, разругал его и велел ему идти к княгине просить прощения.

Повар к княгине не пошел, а пошел в кабак. В год времени он все спустил: от капитала, приготовленного для взноса, до последнего фартука. Жена побилась, побилась с ним, да и пошла в няньки куда-то в отъезд. Об нем долго не было слуха.

Потом как-то полиция привела Алексея, обтерханного, одичалого; его подняли на улице, квартеры у него не было, он кочевал из кабака в кабак. Полиция требовала, чтоб помещик его прибрал. Больно было Сенатору, а может, и совестно; он его принял довольно кротко и дал комнату. Алексей продолжал пить, пьяный шумел и воображал, что сочиняет стихи; он действительно, не был лишен какой-то беспорядочной фантазии.

Мы были тогда в Васильевском. Сенатор, не зная, что делать с поваром, прислал его туда, воображая, что мой отец уговорит его. Но человек был слишком сломлен. Я тут разглядел, какая сосредоточенная ненависть и злоба против господ лежат на сердце у крепостного человека: он говорил со скрыпом зубов и с мимикой, которая, особенно в поваре, могла быть опасна.

При мне он не боялся давать волю языку; он меня любил и часто, фамильярно трепля меня по плечу, говорил: — Добрая ветвь испорченного древа.

После смерти Сенатора мой отец дал ему тотчас отпускную; это было поздно и значило сбыть его с рук; он так и пропал.

Рядом с ним не могу не вспомнить другой жертвы крепостного состояния. У Сенатора был, вроде письмоводителя, дворовый человек лет тридцати пяти. Старший брат моего отца, умерший в 1813 году, имея в виду устроить деревенскую больницу, отдал его мальчиком какому-то знакомому врачу для обучения фельдшерскому искусству. Доктор выпросил ему позволение ходить на лекции медико-хирургической академии; молодой человек был с способностями, выучился по-латыни, по-немецки и лечил кой-как. Лет двадцати пяти он влюбился в дочь какого-то офицера, скрыл от нее свое состояние и женился на ней. Долго обман не мог продолжаться, жена с ужасом узнала после смерти барина, что они крепостные. Сенатор, новый владелец его, нисколько их не теснил, он даже любил молодого Толочанова, но ссора его с женой продолжалась; она не могла ему простить обмана и бежала от него с другим. Толочанов, должно быть, очень любил ее; он с этого времени впал в задумчивость, близкую к помешательству, прогуливал ночи и, не имея своих средств, тратил господские деньги; когда он увидел, что нельзя свести концов, он 31 декабря 1821 года отравился.

Сенатора не было дома; Толочанов взошел при мне к моему отцу и сказал ему, что он пришел с ним проститься и просит его сказать Сенатору, что деньги, которых недостает, истратил он.

— Ты пьян, — сказал ему мой отец, — поди и выспись.

— Я скоро пойду спать надолго, — сказал лекарь, — и прошу только не поминать меня злом.

Спокойный вид Толочанова испугал моего отца, и он, пристальнее посмотрев на него, спросил: — Что с тобою, ты бредишь? — Ничего-с, я только принял рюмку мышьяку.

Послали за доктором, за полицией, дали ему рвотное, дали молока... Когда его начало тошнить, он удерживался и говорил: — Сиди, сиди там, я не с тем тебя проглотил.

Я слышал потом, когда яд стал сильнее действовать, его стон и страдальческий голос, повторявший: — Жжет! Жжет! Огонь! Кто-то посоветовал ему послать за священником, он не хотел и говорил, что жизни за гробом быть не может, что он настолько знает анатомию. Часу в двенадцатом вечера он спросил штаб-лекаря по-немецки, который час, потом, сказавши: «Вот и Новый год, поздравляю вас»,— умер.

Утром я бросился в небольшой флигель, служивший баней, — туда снесли Толочанова; тело лежало на столе в том виде, как он умер: во фраке, без галстуха, с раскрытой грудью; черты его были страшно искажены и уже почернели. Это было первое мертвое тело, которое я видел; близкий к обмороку, я вышел вон. И игрушки, и картинки; подаренные мне на Новый год, не тешили меня; почернелый Толочанов носился перед глазами, и я слышал его «жжет! огонь!»

В заключение этого печального предмета скажу только одно: на меня передняя не сделала никакого действительнодурного влияния. Напротив, она с ранних лет развила во мне непреодолимую ненависть ко всякому рабству и ко всякому произволу. Бывало, когда я еще был ребенком, Вера Артамоновна, желая меня сильно обидеть за какую-нибудь шалость, говаривала мне: «Дайте срок,— вырастете, такой же барин будете, как другие». Меня это ужасно оскорбляло. Старушка может быть довольна: таким, как другие по крайней мере, я не сделался." (Конец отрывка, продолжение следует)

.

ГЕРЦЕН - БЫЛОЕ И ДУМЫ -1

ТЯЖЕЛОЕ НАСЛЕДИЕ САМОДЕРЖАВИЯ, КРЕПОСТНИЧЕСТВА И СТАЛИНЩИНЫ

Я решил перепостировать несколько отрывков из книги А.И. Герцена "Былое и думы" как напоминание о том, что не уничтоженные досконально "минувшего житья подлейшие черты" (Грибоедов) реанимируются при первой же возможности. Мерзости самодержавия и сталинщины принесли свои ядовитые плоды в ельцинско-путинской буржуйско-бюрократической Эрэфии, перечеркнув итоги промежуточного почти тридцатилетнего (1955 - 1985) существования более или менее человечного социализма.

Почему это так? Почему удалась на славу организованная западным империализмом реставрация кошмара капитализма на всей территории бывшего СССР и других стран СЭВ и Варшавского Оборонительного Договора? Ведь ещё при жизни Ленина Советское государство национализировало землю, природные богатства, инфраструктуру (железные дороги), банки и крупные промышленные предприятия, а эксплуататорские классы царской России (капиталисты плюс помещики и другие крупные землевладельцы) были экспроприированы. Этим была реализована важнейшая, с точки зрения марксистской политэкономии, предпосылка победы социализма в Советской России.

Более того. Эти бесспорно социалистические преобразования в экономике нисколько не помешали захвату власти проклятым кавказским уголовником-антикоммунистом Джугашвили-"сталиным", вырезавшим в 1937 году всех большевиков-ленинцев, набравшим в "коммунистическую партию" приспособленцев, карьеристов и интриганов и реставрировавшим самодержавие в виде восточной деспотии себя любимого, а крепостничество - в виде "режима прописки и трудовых книжек", привязывавшего рабочих и крестьян, подвергавшихся жуткой эксплуатации, к одному придприятию или "колхозу".

Неоднократное упоминание Марксом и Энгельсом необходимости и неизбежности отмирания государства при социализме - это не утопия, а важнейший тезис научного социализма, игнорирование или замалчивание которого - преступление против человечества.

Сталинизм крайне опасен и омерзителен потому, что это - волк в овечьей шкуре, коварно подменяющий социализм - общество равенства и братства свободных от эксплуатации трудящихся граждан - зверской тоталитарной диктатурой, попирающей элементарнейшие человеческие права и свободы. Вовсе не случайно, что "патриотические" путиноиды - буржуи и чинуши - жертвуют громадные деньги и выдают разрешения на установление памятников гнуснейшему извергу, дегенерату-антикоммунисту, ублюдку-человеконенавистнику - проклятому во веки веков людоеду Сосо Джугашвили-сталину! 

Короче, как теперь совершенно ясно по опыту 1989-1993 годов - реакционного антисоциалистического переворота Горбачева-Ельцина-Путина, т.е. господствовавшего в СССР привилегированного класса сталинско-брежневской номенклатуры - экспроприации экономического "базиса" в государственную собственность оказалось явно не достаточно для победы социализма. К несчастью, в СССР старались закрывать глаза на пережитки мрачного прошлого, особенно в так называемых  "союзных республиках" Средней Азии и Закавказья (откуда выползли такие кровавые подонки, как "сталин" и Берия), где неофициально существовало (под маской "колхозов" и "совхозов") помещичье землевладение, эксплуатировавшее труд батраков, процветала торговля партийными и государственными должностями, продажа невест за "калым" и многие другие мерзости, о которых в СССР стыдливо умалчивали.

Только понимание того, что традиционные социальные и межличностные отношения якобы ликвидированного эксплуататорского помещичье-буржуйского строя царской России могут и далее реально существовать в тени, скрытые ширмой официальной пропаганды и лицемерной сталинской показухи, должны быть - всеми и каждым гражданином - добровольно и искренне отвергнуты и полностью заменены социалистическими, является в совокупности с национализацией средств производства и природных богатств страны, действительно необходимым и достаточным условием уничтожения господствующих эксплуататорских классов и победы социализма.

Суть бихевиористского социализма - это абсолютная необходимость фундаментальной реконструкции не только экономики, но и всего образа жизни, привычек и стремлений всех и каждого при помощи оперантной социальной инженерии, то есть выработки совершенно новых, социалистических (равных, солидарных и гуманных) общественных и межличностных отношений, причём не пустозвонной пропагандой и начальственным принуждением и насилием над народом, а созданием реально действующих социалистических оперантных взаимозависимостей между людьми.

Это означает необходимость создания целой гармонично взаимосвязанной системы новых, социалистических шаблонов оперантного (то есть добровольного и целенаправленного) поведения, которая своей привлекательностью для людей вытеснит оперантные зависимости неравенства, насилия, господства и эксплуатации, в совокупности образующие образ жизни всех и каждого в классовом антиобществе угнетения и эксплуатации человека человеком.

Сперва я выкладываю здесь отрывок из 15-й главы 2-й части "Былого и дум" Герцена, повествующий о царском чиновничестве, его произволе и коррупции. Добавленные мною пояснения выделены (курсивом в скобках). Параллельно советую прочесть вот эту статью о произволе и коррупции путиноидного чиновничества, которое не помогает многодетным семьям, а угнетает и притесняет их: https://katyusha.org/semya/kollektoryi-ot-opeki-na-gosbyudzhete-kak-semejnyie-czentryi-moskvyi-okuchivayut-roditelej-dlya-navyazyivaniya-dobrovolnyix-soczuslug.html .

*  *  *

Александр Иванович Герцен:

"ЧИНОВНИКИ - СИБИРСКИЕ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРЫ - ХИЩНЫЙ ПОЛИЦМЕЙСТЕР - РУЧНОЙ СУДЬЯ - ЖАРЕНЫЙ ИСПРАВНИК

Один из самых печальных результатов петровского переворота - это развитие чиновничьего сословия. (Чиновники - это) класс искусственный, необразованный, алчный, не умеющий ничего делать, кроме "служения", ничего не знающий, кроме канцелярских форм(уляров), он составляет какое-то гражданское духовенство, священнодействующее в судах и полиции и сосущее кровь народа тысячами ртов, жадных и нечистых...

Гоголь приподнял одну сторону занавеси и показал нам русское чиновничество во всём безобразии его; но Гоголь невольно примиряет смехом: его огромный комический талант берёт верх над негодованием. Сверх того, в колодках русской цензуры он едва мог касаться печальной стороны этого грязного подземелья, в котором куются судьбы бедного русского народа.

Там, где-то в закоптелых канцеляриях, через которые мы спешим пройти, обтёрханные люди пишут, пишут на серой бумаге, переписывают на гербовую - и лица, семьи, целые деревни обижены, испуганы, разорены. Отец идёт на поселенье, мать - в  тюрьму, сын - в солдаты, и всё это разразилось, как гром, неожиданно, большей частью неповинно, а из-за чего? Из-за денег. Складчину... или начнётся следствие о мертвом теле какого-нибудь пьяницы, сгоревшего от вина и замерзнувшего от мороза. И (деревенский) голова собирает, староста собирает, мужики несут последнюю копейку. Становому надобно жить; исправнику надо жить и жену содержать; советнику надобно жить да и детей воспитать: советник - примерный отец...

Чиновничество царит в  северо-восточных губерниях Руси и Сибири; тут оно раскинулось беспрепятственно, без оглядки... даль страшная, все участвуют в выгодах, кража становится всеобщим делом. Самая власть царская, которая бьёт, как картечь, не может пробить эти подснежные, болотистые траншеи из топкой грязи. Все меры правительства ослаблены, все желания искажены; оно обмануто, одурачено, предано, продано - и всё с видом верноподданнического раболепия и с соблюдением всех канцелярских форм.

Сперанский пробовал облегчить участь сибирского народа. Он ввел всюду коллегиальное начало; как будто, дело зависело от того, как кто крадёт, поодиночке или шайками. Он сотнями отрешал (увольнял) старых плутов, и сотнями принял новых. Сначала он нагнал такой ужас на земскую полицию, что мужики брали деньги с чиновников, чтобы не ходить с челобитьем. Года через три чиновники наживались по новым формам не хуже, как по старым.

Нашёлся другой чудак, генерал Вельяминов. Года два он побился в Тобольске, желая уничтожить злоупотребления, но видя безуспешность, бросил всё и совсем перестал заниматься делами.

Другие, благоразумнее его, не делали опыта, а наживались и давали нажиться.

- Я искореню взятки, - сказал московский губернатор Сенявин седому крестьянину, подавшему жалобу на какую-то явную несправедливость. Старик улыбнулся.

- Что же ты смеёшься? - спросил Сенявин.

-  Да, батюшка, - отвечал мужик, - ты прости; на ум пришёл мне один молодец наш: похвалялся царь-пушку поднять и, точно, пробовал, да только пушку-то не поднял!

Сенявин, который сам рассказывал этот анекдот, принадлежал к тому числу непрактических людей в русской службе, которые думают, что риторическими выходками о честности и деспотическим преследованием двух-трёх плутов, которые подвернутся, можно помочь (от) такой всеобщей болезни, как русское взяточничество, свободно растущее под сенью цензурного древа.

Против него два средства: гласность и совершенно другая организация всей машины, введение снова народных начал третейского суда, изустного процесса, целовальников (присяжных) и всего того, что так ненавидит петербургское правительство.

Генерал-губернатор Западной Сибири Пестель, отец знаменитого (декабриста) Пестеля, казненного Николаем (1-м), был настоящий римский проконсул (наместник), да ещё из самых яростных. Он завёл открытый систематический грабёж во всём крае, отрезанном его шпионами от России. Ни одно письмо не переходило границы не распечатанное, и горе человеку, который осмелился бы написать что-нибудь об его управлении. Он купцов первой гильдии держал по году в тюрьме, в цепях, он их пытал; чиновников посылал за границу Восточной Сибири и оставлял там года на два, на три.

Долго терпел народ; наконец, какой-то тобольский мещанин решился довести до сведения государя (царя) о положении дел. Боясь обыкновенного пути, он отправился на Кяхту (на границе с Монголией) и оттуда пробрался с караваном чаёв через сибирскую границу. Он нашел случай в Царском селе подать Александру свою просьбу, умоляя его прочесть её. Александр был удивлён, поражён страшными вещами, прочтёнными им. Он позвал мещанина и, долго говоря с ним, убедился в печальной истине его доноса.

- Ступай, братец, теперь домой, дело это будет разобрано.

- Ваше величество, - отвечал мещанин, - я к себе теперь не пойду. Прикажите лучше меня запереть в острог. Разговор мой с вашим величеством не останется в тайне - меня убьют.

Александр содрогнулся и сказал, обращаясь к Милорадовичу, который тогда был генерал-губернатором в Петербурге:

- Ты мне отвечаешь за него.

- В таком случае, - заметил Милорадович, - позвольте мне его взять к себе в дом.

Там мещанин, действительно, и остался до окончания дела.

Пестель почти всегда жил в Петербурге, - вспомните, что проконсулы живали обыкновенно в Риме. Он своим присутствием и связями, а всего более дележом добычи предупреждал всякие неприятные слухи и дрязги. Это дало повод графу Растопчину отпустить колкое слово насчёт Пестеля. Оба они обедали у государя. Государь спросил, стоя у окна: "Что это там на церкви... на кресте чёрное?" - Я не могу разглядеть, - заметил Растопчин, - это надобно спросить у Бориса Ивановича (Пестеля); у него чудесные глаза, он видит отсюда, что делается в Сибири."

Государственный совет, пользуясь отсутствием Александра, бывшего в Вероне или Аахене, умно и справедливо решил, что так как речь в доносе идёт о Сибири, то доло и передать на разбор Пестелю, благо он налицо. Милорадович, Мордвинов и ещё человека два восстали против этого предложения, и дело пошло в сенат.

Сенат, с тою возмутительной несправедливостью, с которой постоянно судит дела высших чиновников, выгородил Пестеля, а Трескина, тобольского гражданского губернатора, лишив чинов и дворянства, сослал куда-то на жильё... Пестель был только отрешён от службы.

Когда сын его был приговорён к смерти, отец приехал проститься с ним. Говорят, что он в присутствии шпионов и жандармов осыпал сына бранью и упрёками, желая выказать своё необузданное верноподданничество. Отеческое увещание он заключил вопросом:

- И чего ты хотел?

- Это долго рассказывать, - отвечал глубоко оскорблённый сын, - я хотел, между прочим, чтоб и возможности не было таких генерал-губернаторов, каким вы были в Сибири.

После Пестеля явился в Тобольск Капцевич, из школы Аракчеева. Худой, желчный, тиран по натуре, тиран потому, что всю жизнь служил в военной службе, беспокойный исполнитель, он проводил всё во фронт и строй, объявлял максимум на цены, а обыкновенные дела оставлял в руках разбойников. В 1824 году государь хотел посетить Тобольск. По Пермской губернии идёт превосходная широкая дорога, давно наезженная, и которой, вероятно, способствовала почва. Капцевич сделал такую же до Тобольска в несколько месяцев. Весной, в распутицу и стужу, он заставил тысячи работников делать дорогу; их сгоняли по раскладке из ближних и дальних поселений; начались болезни, половина рабочих перемерла, но "усердие всё превозмогает" - дорога была сделана.

Восточная Сибирь управляется ещё больше спустя рукава. Это уже так далеко, что и вести едва доходят до Петербурга. В Иркутске генерал-губернатор любил палить из пушек, когда "гулял". А другой служил пьяный у себя в доме обедню в полном облачении и в присутствии архиерея. По крайней мере, шум одного и набожность другого не были так вредны, как осадное положение Пестеля и неусыпная деятельность Капцевича.

... По сю сторону Уральского хребта дела делаются скромнее, и несмотря на это, я томы мог бы наполнить анекдотами о злоупотреблениях и плутовстве чиновников, слышанными мною в продолжение моей службы в канцелярии и столовой губернатора.  

- Вот был профессор-с - мой предшественник! - говорил мне в минуту задушевного разговора вятский полицмейстер. - Ну, конечно, эдак жить можно, только на это надобно родиться-с; это в своём роде, могу сказать, Сеславин, Фигнер (герои войны 1812 года), - и глаза хромого майора, за рану произведённого в полицмейстеры, блистали при воспоминании славного предшественника. - Показалась шайка воров недалеко от города, раз, другой доходит до начальства: то у купцов товар ограблен, то у управляющего по откупам деньги взяты. Губернатор в хлопотах, пишет одно предписание за другим. Ну, знаете, земская полиция - трусы; так какого-нибудь воришку связать да представить она умеет, а там шайка, да и, пожалуй, с ружьями. Земские ничего не сделали. Губернатор призывает полицмейстера и говорит:

- Я, мол, знаю, что это вовсе не ваша должность, но ваша распорядительность заставляет меня обратиться к вам.

Полицмейстер прежде уж о деле был наслышан.

- Генерал, - отвечает он, - я еду через час. Воры должны быть там-то и там-то; я беру с собой команду, найду их там-то и через два-три дня приведу их в цепях в губернский острог.

Ведь, это (как) Суворов-с у австрийского императора! Действительно, сказано - сделано; он их так и накрыл с командой; денег не успели спрятать, полицмейстер всё взял и представил воров в город.

Начинается следствие; полицмейстер спрашивает:

- Где деньги?

- Да мы их тебе, батюшка, сами в руки отдали, - отвечают двое воров.

- Мне? - говорит полицмейстер, поражённый удивлением.

- Тебе, - кричат воры, - тебе.

- Вот дерзость-то! - говорит полицмейстер частному приставу, бледнея от негодования. - Да вы, мошенники, пожалуй, уверите, что я вместе с вами грабил. Так вот я вам покажу, каково марать мой мундир; я уланский корнет и честь свою не дам в обиду!

Он их сечь, - признавайся да и только, куда деньги дели?

Те сначала своё. Только как он велел им закатить на две трубки, так главный-то из воров закричал: "Виноваты, деньги прогуляли".

- Давно бы так, - говорит полицмейстер, - а то несёшь вздор такой; меня, брат, не скоро надуешь.

- Ну, уж точно, нам у вашего благородия надобно учиться, а не вам у нас. Где нам! - пробормотал старый плут, с удивлением поглядывая на полицмейстера.

А ведь он за это дело получил Владимира в петлицу...

- Позвольте, - спросил я, перебивая похвальное слово великому полицмейстеру, - что же это значит: на две трубки?

- Это так у нас, домашнее выражение. Скучно, знаете, при наказании, ну, так велишь сечь да и куришь трубку; обыкновенно к концу трубки наказанию конец; ну, а в экстренных случаях велишь иной раз и на две трубки угостить приятеля. Полицейские привычны, знают примерно сколько.

Об этом Фигнере и Сеславине ходили целые легенды в Вятке. Он чудеса делал. Раз, не помню по какому поводу, приезжал ли генерал-адъютант какой или министр, полицмейстеру хотелось показать, что он недаром носил уланский мундир и что кольнёт шпорой не хуже другого свою лошадь. Для этого он адресовался с просьбой к одному из Машковцевых, богатых купцов того края, чтоб он ему дал свою серую дорогую, верховую лошадь. Машковцев не дал.

- Хорошо, - говорит Фигнер, - вы эдакой безделицы не хотите сделать по доброй воле, я и без вашего позволения возьму лошадь.

- Ну, это ещё посмотрим! - сказало злато.

- Ну, и увидите, - сказал булат.

Машковцев запер лошадь, приставил двух караульных. На этот раз полицмейстер ошибётся.

Но в эту ночь, как нарочно, загорелись пустые сараи, принадлежавшие откупщикам и находившиеся за самым Машковцевым домом. Полицмейстер и полицейские действовали отлично; чтоб спасти дом Машковцева, они даже разобрали стену конюшни и вывели, не опаливши ни гривы, ни хвоста, спорную лошадь. Через два часа полицмейстер, парадируя на сером жеребце, ехал получать благодарность особы за примерное потушение пожара.

После этого никто не сомневался в том, что полицмейстер всё может сделать.

Губернатор Рыхлевский ехал из собрания; в то время как его карета двинулась, какой-то кучер с небольшими санками, зазевавшись, попал между постромок двух коренных и двух передних лошадей. Из этого вышла минутная конфузия, не помешавшая Рыхлевскому преспокойно приехать домой. На другой день губернатор спросил полицмейстера, знает ли он, чей кучер въехал ему в постромки, и что его следует постращать.

- Этот кучер, ваше превосходительство, не будет больше в постромки заезжать, я ему влепил порядочный урок, - отвечал, улыбаясь, полицмейстер.

- Да чей он?

- Советника Кулакова-с, ваше превосходительство.

В это время старик-советник, которого я застал и оставил тем же советником губернского правления, вошёл к губернатору.

- Вы нас простите, - сказал губернатор ему, - что мы вашего кучера поучили.

Удивленный советник, не понимая ничего, смотрел вопросительно.

- Вчера он заехал мне в постромки. Вы понимаете, если он мне заехал, то...

- Да, ваше превосходительство, я вчера да и хозяйка моя сидели дома, и кучер был дома.

- Что это значит? - спросил губернатор.

- Я, ваше превосходительство, вчера был так занят, голова кругом шла, виноват, совсем забыл о кучере и, признаюсь, не посмел доложить это вашему превосходительству. Я хотел сейчас распорядиться.

- Ну, вы - настоящий полицмейстер, нечего сказать! - заметил Рыхлевский.

... Вятские мужики, вообще, не очень выносливы. Зато их и считают чиновники ябедниками и беспокойными. Настоящий клад для земской полиции - это вотяки, мордва, чуваши: народ жалкий, робкий. Исправники дают двойной откуп губернаторам за назначение их в уезды, населенные финнами.

Полиция и чиновники делают невероятные вещи с этими бедняками.

Землемер ли едет с поручением через вотскую деревню, он непременно в ней останавливается, берёт с телеги астролябию, вбивает шест, протягивает цепь. Через час вся деревня в смятении. "Межемерия, межемерия!" - говорят мужики с тем же видом, с которым в 1812 году говорили: "Француз, француз!" Является староста поклониться с миром. А тот всё меряет и записывает. Они его просят не обмерить, не обидеть, Землемер требует двадцать, тридцать рублей. Вотяки радёхоньки, собирают деньги, и землемер едет до следующей деревни.

Попадётся ли мёртвое теле исправнику со становым, они его возят две недели, пользуясь морозом, по вотским деревням, и в каждой говорят, что сейчас подняли и что следствие и суд назначены в их деревне. Вотяки откупаются.

За несколько лет до моего приезда, исправник, разохотившийся брать выкупы, привёз мёртваое тело в большую русскую деревню и требовал, помнится, двести рублей. Староста собрал мир; мир больше ста не давал. Исправник не уступал. Мужики рассердились, заперли его с двумя писарями в волостном правлении и, в свою очередь, грозили его сжечь. Исправник не поверил угрозе. Мужики обложили избу соломой и, как ультиматум, подали исправнику на шесте в окно сторублёвую ассигнацию. Героический исправник требовал ещё сто. Тогда мужики зажгли с четырёх сторон солому, и все три Муция Сцеволы земской полиции сгорели. Дело это было потом в сенате.

... Поп у нас превращается более и более в духовного квартального (полицая), как и следует ожидать от византийского "смирения" нашей церкви и от императорского первосвятительства.

Вотское начеление долею приняло крещение в допетровские времена, долею было окрещено в царствование Елизаветы и долею осталось в язычестве. Большая часть крещёных при Елизавете тайно придерживается своей печальной, дикой (?*) религии.

Каждые два-три года исправник или становой отправляются с попом по деревням ревизовать, кто из вотяков говел, кто нет и почему нет. Их теснят, сажают в тюрьму, секут, заставляют платить требы; а главное, поп и исправник ищут какое-нибудь доказательство, что вотяки не оставили своих прежних обрядов. Тут духовный сыщик и земский миссионер подымают бурю, берут огромный откуп, делают "черный день", потом уезжают, оставляя всё по-старому, чтобы иметь случай через год-другой снова поехать с розгами и крестом..." (Продолжение следует)

---

* Дикими являются именно "мировые" монотеистические религии, завоевавшие мир огнём и мечом - христианство и ислам. В них несравненно больше наглой лжи, глупейших выдумок и фанатического человеконенавистничества к "иноверцам", чем в любом "языческом" многобожии. (Примечание behaviorist-socialist)

.

ГЕРЦЕН: РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ 2

Александр Иванович Герцен:

"II. ДОКТРИНЕРСТВУЮЩИЕ НЕМЦЫ

То, что делалось грубо, хирургически в передней и казарме, повторялось с разными утонченными и нервными видоизменениями во всех других сферах. Разрыв, которым для нас началась немецкая наука, невольно ставил все отторгаемое от прежнего единства в враждебное отношение ко всему остававшемуся по старине. Освобождаясь от целого мира нелепых предрассудков и тяжелых форм, новая Россия не делалась свободной, на это она еще не имела достаточной самостоятельности, а подчинялась другому нелепому порядку и принимала его предрассудки — второй степени, так сказать.

Учитель-стажёр, 1927 г.

Допетровская жизнь была виновата в разрыве, она обусловила и вызвала его; в ее сонном прозябании нельзя было дольше оставаться, не покрывшись плесенью, не расползаясь, не впадая в восточную летаргию. А на все на это недоставало азиатской лени и старческого покоя. Совсем напротив, в русской жизни бродила бездна сил неустоявшихся: с одной стороны — казачество, расколы, неоседлость крестьян, их бродяжничество, с другой — государственная пластичность, сильно обнаруживавшаяся в стремлениях раздаться, не теряя единства.

Каким путем эта стихийная жизнь, равнодушная к развитию своих собственных сил и даже к сознанию их, должна была выйти к совершеннолетию и измениться — это зависело от разных обстоятельств, но необходимость выхода вовсе не была случайностью. Оторвавшаяся часть немой и спящей горы представляла именно тот революционный фермент, то деятельное меньшинство, которое должно было волею или неволею увлечь за собою всю массу.

Что меньшинство это было само увлечено подражанием чужеземному — и это естественно. Русская жизнь, таившая в себе зародыши будущего развития, вовсе не подозревая того, держалась за старину по капризу, не умея объяснить почему, а революция, напротив, указывала на блестящие идеалы, на широкую будущность и, наконец, на существующую Европу с ее наукой и искусством, с ее государственным строем и общежитием.

Что европейские гражданские формы были несравненно выше не только старинных русских, но и теперешних, в этом нет сомнения. И вопрос не в том, догнали ли мы Запад, или нет, а в том, следует ли его догонять по длинному шоссе его, когда мы можем пуститься прямее. Нам кажется, что, пройдя западной дрессировкой, подкованные ею, мы можем стать на свои ноги, и, вместо того чтоб твердить чужие зады и прилаживать стоптанные сапоги, нам следует подумать, нет ли в народном быту, в народном характере нашем, в нашей мысли, в нашем художестве чего-нибудь такого, что может иметь притязание на общественное устройство, несравненно высшее западного. Хорошие ученики часто переводятся через класс.

Представьте себе, что каким-нибудь колдовством кто-нибудь вдруг развил бы из куриного яйца ящерицу или лягушку. Без всякого сомнения, состояние ящерицы было бы для яйца прогрессом, но в сущности зародыш цыпленка мог иметь высшие притязания, именно сделаться птицей. Если бы мы теперь остановили развитие цыпленка, основываясь на том, что ящерица или лягушка, выведенная из птичьего яйца, потому не может еще сделаться птицей, что она не достигла всех лягушечьих совершенств, и будем его заставлять прыгать на брюхе, подтянувши ноги, в то время как он мог бы летать, — то мы все же сделаем avortement (выкидыш, недоносок — франц.) птицы и дальше лягушки ее не разовьем.

Дети рабочих, 1932 г.

Наука, которую мы прошли, была трудна, помечена слезами, кровью и костьми. Она пошла впрок, наша здоровая организация все вынесла. Сначала мы были у немца в учении, потом у француза в школе — пора брать диплом. А страшное было воспитание! При Петре I дрессировка началась немецкая, то есть наиболее противуположная славянскому характеру. Военный артикул и канцелярский стиль были первыми плодами немецкой науки. Тяжелые и неповоротливые бояры и князья наперерыв старались походить на капралов и берейторов, германский бюрократизм обогащался византийским раболепием, а татарская нагайка служила превосходным пополнением шпицрутенов. На троне были немцы, около трона — немцы, полководцами — немцы, министрами иностранных дел — немцы, булочниками — немцы, аптекарами — немцы, везде немцы до противности. Немки занимали почти исключительно места императриц и повивальных бабок.

На добродушнейшем из всех немцев, на пьяненьком Петре III, как всегда бывает, оборвалось немецкое единодержавие. Немка, взбунтовавшаяся против него (Екатерина 2-я), была офранцужена, выдавала себя за русскую и стремилась заменить немецкое иго — общеевропейским. С тех пор в обществе немцы уступают французам; но если французы господствуют в гостиной и на кухне, то передняя и правительство остается за немцами,
Et par diverses raisons
Gardens ces amis de la maison.
(И по различным соображениям сохраняем дружбу приживалов — франц.)

С глубокой горестью читали мы, что самый почетный гость на празднике 8 сентября 1859 был немец с австрийским крестом, полученным за отличие при Сольферино — именно гессенский принц. Рано узнает юноша, призванный когда-нибудь царить над Русью, что в его семье есть рейторы и кондотьеры к услугам каждого нуждающегося тиранства, вольнонаемные принцы, готовые своей шпагой, оскверненной кровью в неправом деле и в деле, чужом для них, — расчистить дорогу палачам! (Прим. А. И. Герцена.)

Судебный исполнитель, 1931 г.

Они любят правительство, правительство их любит, да и как не любить людей, которых отечество — в канцелярии и казарме, которых совесть — в Зимнем дворце? И не только правительство, мы сами так привыкли, что нельзя хорошо управлять Россией без немцев, что нам кажется просто странным, как быть русскому министерству, русской армии без Нессельроде, Канкрина, Дибича, Бенкендорфа, Адлерберга, — нельзя! — ну хоть какой-нибудь Балтазар Балтазарович фон Кампенгаузен или Фабиан Вильгельмович фон дер Остен-Сакен, а все нужно.

Пока немцы владели Русью как справедливой наградой за аккуратность и умеренность, общество продолжало спрягать французские глаголы и обогащать русский язык галлицизмами. Кафтаны и танцы, книги и прически — все шло из Франции, и это был большой шаг вперед. В конце XVIII столетня Франция действительно была страною великой пропаганды, дух будущего носился над Парижем, и наше молодое поколение незаметно переходило от французской грамматики к французским идеям… Одно правительство дальше языка не пошло и, щегольски говоря по-французски, руководствовалось чисто немецкими мерами, ограждая себя попрежнему остзейскими лейб-опричниками от французских идей и русских притязаний. Но несмотря ни на это, ни на Аракчеева, ни на военные поселения, ни на винные откупа, александровская эпоха (Александра 1-го) была великим временем. Это была эпоха Пестеля и Муравьева, университетов и лицеев, Пушкина и 1812 года, эпоха гражданственного сознания и государственной мощи. Она служит лучшим ответом слепым порицателям петровского разрыва, ею он оправдан и заключен. Залп на Исаакиевской площади — был залпом на его похоронах.

Юные, гордые силы были уже готовы выступить за гранитные берега, которыми образующий деспотизм стремился удержать образование. Грубый отпор осадил их, тяжелый гидравлический пресс налег на все, сгущая, сосредоточивая, и все выросло в молчании. Николай (1-й) имел в виду одно стеснение; он не виноват в пользе, им сделанной, но она сделалась. Юношеская самонадеянная мысль александровского времени смирилась, стала угрюмее и с тем вместе серьезнее. Боясь светить ярко, светить вверх, она, таясь, жгла внутри и иной раз светила вниз. Громкие речи заменяются тихим шепотом, подземная работа идет в аудиториях, идет под носом у Николая в военных училищах, идет под благословением митрополитов в семинариях.

Безработный, 1928 г.

Живая мысль облекается в схоластические одежды, чтоб ускользнуть от наушников, и надевает рабскую маску, чтоб дать знак глазами, — и каждый намек, каждое слово прорвавшееся понято, становится силой. Удивительное время наружного рабства и внутреннего освобождения; настоящая история этого времени не на Кавказе, не в убитой Варшаве, не в остроге Зимнего дворца, она в двух-трех бедных профессорах, в нескольких студентах, в кучке журналистов.

Мысль растет, смех Пушкина заменяется смехом Гоголя. Скептическая потерянность Лермонтова составляет лиризм этой эпохи. Печальны, но изящны были люди, вышедшие тогда на сцену с сознанием правоты и бессилия, с сознанием разрыва с народом и обществом, без верной почвы под ногами; чуждые всему окружающему, не знавшие будущего, они не сложили рук, они проповедовали целую жизнь, как Грановский, как .Белинский, оба сошедшие в могилу, рано изношенные в суровой и безотрадной борьбе.

Они по духу, по общему образованию принадлежали Западу, их идеалы были в нем… Русская жизнь их оскорбляла на всяком шагу, и между тем с какой святой непоследовательностью они любили Россию и как безумно надеялись на ее будущее… и если когда в минуты бесконечной боли они проклинали неблагодарный, суровый родительский дом, то ведь это одни крепкие на ум не слыхали в их проклятиях — благословения!

Грановский и Белинский стоят на рубеже, далее в их направлении нельзя было идти. Последние благородные представители западной идеи, они не оставили ни учеников, ни школы. Молодое поколение выслушало результаты, до которых они домучились, и, предостереженное их примером, не впадало в их непоследовательность; спокойное и рассудительное, оно или примирилось с «разумной действительностью» русской гражданской жизни, или, как подсолнечник, склонило свой тяжелый цветок через острожный частокол русской тюрьмы к садящемуся на Западе солнцу. Из них-то составились наши доктринеры-бюрократы и западные доктринеры; последняя фаланга петровского войска, лучшие немцы из русских — умные, образованные, но не русские и именно потому способные с наилучшими намерениями наделать бездну вреда.

В первое десятилетие, следовавшее за 14 декабрем 1825, поднялось рядом с тем движением, о котором мы говорили, совсем иное направление. Несколько деятельных умов, отворачиваясь от лунного, холодного просвещения, которым веяло из Петербурга, стали проситься домой из «немецкой науки» и, попав на мысль, что Русь русскую не уразумеешь из одних иностранных книг, отправились ее искать, ее живую, в летописях, так, как Мария Магдалина искала Иисуса в гробе, в котором его не было.

Над ними (славянофилами) смеялись, и они действительно были смешны, юродствовали, переезжали за два века назад, наряжались по-старорусски, — так, как их предки наряжались по-немецки, отращивали бороду, которую полиция им брила, натягивали подогретое православие, сомневались, следует ли есть телятину, и не сомневались, что иконопись выше живописи. Мы смотрели на них с негодованием и были правы, мы искали свободы совести; они, исполненные раскольнической нетерпимости, проповедовали православное рабство. Мы не понимали (да и они сначала сознательно не понимали), что у них, как у староверов, под археологическими обрядами бился живой зародыш, что они, по-видимому защищая один вздор, в сущности отстаивали в уродливо церковной форме веру в народную жизнь!

Пока продолжалась борьба свободной совести против рабской и партии не могли друг друга понять, грянула Февральская гроза (революции 1848 года) и перемешала все карты в Европе. Когда она улеглась, полюсы шара земного были переменены. Западники, безземельные дома, теряли теперь шаг за шагом свои владения в обетованной земле. Славянофилы, думая отрывать трупы на кладбище, по дороге пахали поле. Западная партия была разбита на Западе; кирпичное, в один камень, здание политической экономии покривилось и оселось, теория общественного прогресса падала в бесплодную риторику, Франция, как покорное стадо единого пастыря, и Германия, как покорное стадо множества пастырей, утратили, раз за раз, свободные учреждения, личную безопасность, право речи, утратили талант, серьезность. Общее падение, как неотразимый рок, влекло всю Европу в хаос разложения; явились трогательные, печальные личности, упорно остающиеся верными всякому падению, надеющиеся, что храм западный, как храм Соломонов, скоро воскреснет во всей славе и силе, лишь бы только отделаться от социализма и деспотизма, от католицизма и невежества масс…

И наши западные доктринеры вслед за ними не изменили своей вере, не уступили стен своей ученой крепости; они печально, но твердо ждут, когда уляжется дикое славянофильство, варварство социальных идей — и французская централизация, на основаниях немецкой Schul-Wissenschaft (схоластики — нем.), будет царить от Таурогена до Амура.

Чем больше западная партия удалялась от реальной почвы и переносила шатры свои в абстрактную науку, тем тверже становились славяне на практический грунт. Вопрос об общинном владении, по счастью, вывел их из церкви и из летописей — на пашню. И вот как роковым колебанием исторических волн люди прогресса стали в свою очередь консерваторами, старообрядцами реформы, стрельцами западной цивилизации, хвастающимися неподвижностью своих мнений! Старая шутка софистов решилась обратно, черепаха опередила Ахилла… Ахилл забежал далеко, а путь переломился.

Как это делается, приведу один пример: спор, длившийся в русских журналах о народности в науке. Западники были совершенно правы в том, что объективная истина не может зависеть ни от градуса широты, ни от градуса лицевого угла; но, говоря это, у них есть задняя мысль, что западная наука, как единая сущая, и есть эта объективная, католическая, безусловная наука. Конечно, другой науки нет, но разве быть одной значит быть безусловной?

Разве по той логике, по которой доказывают, что человек, сидящий один в лучшей комнате всего Парижа, есть лучший человек во всем мире? (Прим. А. И. Герцена.)

Западная наука с своим схоластическим языком и дуализмом в понятиях в тысяче случаях не умеет не только разрешить, но поставить вопрос. Она слишком завалена грубым материалом, слишком избалована своими старыми приемами, чтоб просто относиться к предмету; она слишком облегчила себе труд рубриками, словами, трафаретками и шаблонами, чтоб искать новых мехов для нового вина.

Крестьяне, 1930 г.

Славянофилы поняли, что их истина плохо выражается западной номенклатурой, они пытались науку сделать русской, православной, остриженной в скобку, так, как пытались архитектуру и живопись свести на византизм, а в сущности они достигают совсем другого — высвобождения мысли и истины от обязательных колодок немецкой работы, набитых на наш ум западным воззрением.

Вот почему мы, не хвастающиеся достоинством Симеона Столпника, стоявшего бесполезно и упорно шесть, десять лет на одном и том же месте, оставаясь совершенно верными нравственным убеждениям нашим… живые, то есть изменяющиеся — течением времени, стали гораздо ближе к московским славянам, чем к западным старообрядцам и к русским немцам, во всех родах различных.

III. SI VIEILLESSE POUVAIT, SI JEUNESSE SAVAIT!

Нам кажется, что западный мозг, так, как он выработался своей историей, своей односторонней цивилизацией, своей школьной наукой, не в состоянии уловить новые явления жизни ни у себя, ни вчуже.

Наука (исключая естествоведение) изменила прогрессивному характеру своему и перешла в доктринаризм, который расходится с живой средой, так, как некогда разошлась с нею церковь католическая, а потом и протестантская… Академическая кафедра и церковный налой остаются какими-то venerabilia (реликвиями — лат.), которым из уважения позволяют поучать, мешаться в жизнь, но которым жизнь не позволяет управлять собой.

Западное миросозерцание, с его гражданским идеалом и философией права, с его политической экономией и дуализмом в понятиях, принадлежит к известному порядку исторических явлений и вне их несостоятельно.

Идеал его, как всегда бывает с идеалами, тот же существующий исторический быт, но преображенный на горе Фаворе. К этим идеалам шли, увлекая поколения, великие мыслители XVIII века, радостные люди 1789 и мрачные 1793, мещане 1830 и их сыновья 1848; к ним нейдут народы нашего времени, потому что они отслужили свою службу, они обойдены чутким инстинктом… и на этом растет разрыв.

Пока западный мир в мучениях и труде строил из своей действительности свои теории и стремился потом из теорий вывести свою действительность — истины его пережили свою истинность. Он не хочет этого знать… тут предел, и настоящая Европа представляет нам удивительное зрелище политического и научного консерватизма, соединенных не на взаимном доверии, а на страхе чего-то отрицающего их авторитет.

Страх не совместен ни с свободой, ни с прогрессом. Противузаконный союз науки с властию сделал из нее схоластический доктринаризм во всем относящемся к жизни.

Старая цивилизация истощила свои средства, она становится все больше и больше книжной; способность прямо, без письменных документов, относиться к предмету — теряется; заучившийся человек меньше наблюдает, чем вспоминает; привычка все узнавать из книг делает его больше способным для чтения и меньше способным для смотрения. Ученый авторитет, седея, теряет терпимость, становится обязательным и принимает отрицание за обиду и крамолу. У него есть прочный запас давно решенных истин, начал, законов, к ним он не возвращается, оно и не было нужно, пока дело шло о приложении, о развитии прежнего, словом — о продолжении. Но тут, как нарочно, мир не может идти по-старому, а догматики не верят, чтобы мир мог шаг сделать вне форм и категорий, вперед ими признанных.

Дадаист, 1928 г.

Я с ужасом слышу грозное негодование моих ученых друзей. «Да он властей не признает!» — говорят они. — Что же это, наконец, — кощунство в девичьей спальне Минервы, этого мы не потерпим. Дело теперь не о русских немцах и не о немецких русских, дело о достоинстве науки, за нее мы заступимся: «Моriamur pro regina nostra» (Умрем за нашу королеву — лат.).
— Равви, если б вы выслушали меня…
— Да что вы можете сказать, вы софист, вы  скептик, вы любите парадоксы!
— Во-первых, я бы вас успокоил насчет науки, она assez grand garcon (уже совсем взрослая — франц.), чтоб не нуждаться в защите дядек от нападок какого-нибудь поврежденного. Наука такой же сущий непреложный факт, как воздух, как луна; можно сказать, что воздух сегодня не чист и луна там-то не светит, но начать бранить воздух или луну может только сумасшедший. Представьте себе человека, который бы стал говорить, что воздух глуп, и другого, который с негодованием стал бы ему возражать, защищая благородный, хоть и несколько ветреный характер его.
— Все это так, но вред от нападок ваших унижает цивилизацию и науку в глазах невежд и лентяев, а нам надобно учиться, много учиться.
— И будемте. Как же не учиться и где же лучше учиться, как не у старших братьев. Но скажите мне на милость, ваши похвалы наукам и искусствам подняли ли их, например, в глазах первых трех классов в России? Не проймешь их превосходительства велеречием; они могут только уважать по высочайшему повелению или по воле высшего начальства. Но дело не в том, а в том, что, уважая науку всем сердцем и всем помышлением и отдавая ей все, что ей принадлежит, я не хочу создавать себе из нее кумира; а, совсем напротив, призвав ее логическое благословение, скажу, что безусловной науки нет (как вообще нет ничего безусловного). Наука в действительности всегда обусловлена; отражаемый мир явлений — в человеческом сознании, — она делит его судьбы, с ним движется, растет и отступает, постоянно находясь в взаимодействии с историей. Оттого в развитии ее тот же поглощающий, страстный интерес, та же поэзия и драма, те же страдания и увлечения, как в истории. Ее относительная истина всегда отклонена от прямой линии мозговым преломлением и подкрашена средой — и тем больше, чем предмет ближе к нам. Западный мир, и это совершенно естественно, считал и считает свою науку абсолютной, свой путь — единым ведущим к спасению. Но так как магнитная стрелка его сильно отклонилась от прямого направления в продолжение долгого исторического плавания, то он наконец хватился об утес и, боясь потонуть, бросился на мель. Теперь все усилия, весь труд употребляется, чтоб неподвижному сидению на мели придать вид прогрессивного движения. Для того чтоб в самом деле плыть дальше, надобно весь груз бросить в море, а его много и жаль. Жаль ученым не меньше банкиров, и они переходят на консервативную сторону. В самом деле, разве какому-нибудь юристу легко признаться, что все уголовное право — нелепая теория мести; что лучший уголовный суд — очищенная инквизиция; и что в лучшем кодексе нет ни логики, ни психологии, ни даже здравого смысла?

К тому же теоретические убеждения упорнее всех: на свете, упорнее религиозных верований, именно потому, что они имеют свое одностороннее логическое оправдание, свое диалектическое доказательство, основанное не на патологическом состоянии мозга, как в религии, а на относительной истинности. Средств переубедить человека, теоретически убежденного, никаких нет, это совершеннейший предрассудок. Логика не имеет такой силы над привычным складом ума, над застарелыми приемами его. Убедить вообще можно только того, кто или никакого мнения не имеет, или чувствует, что его мнение шатко.

А западный ум, совсем напротив, убежден в непогрешительности своей методы и в истине своих истин. Но будто, нет исключения? Есть. Но эти люди такие же иностранцы на Западе, как и мы. Старая Европа, ученая, юридическая, этико-политическая и политико-экономическая, филологическая и либеральная, относится к ним с таким же непониманьем, как к нам, и с двойной ненавистью. К тому же они побеждены!"

(Конец перепоста)

*  *  *

На этом заканчиваю перепост эссе Герцена. Повторяю, что Герцен был не социалистом, а мелкобуржуазным либералом с типичными для этого сорта людей иллюзиями и предрассудками. Хуже того, Герцен сам был "русским немцем", не только по рождению (мать его была немкой), но и по своим либерастским убеждениям. Мне непостижимо то, почему его так превозносили в Советском Союзе как якобы "революционера-демократа", хотя он был не более чем нытиком-бздиссидентом в 19-м веке, образцом для подражания Солженицеру, Сахарову & Co. Вторая половина его эссе, которую я не перепостирую - это сплошная антисоциалистическая контрреволюционная либерастская белиберда и фразёрство (как пример смотри выше: уважая науку всем сердцем и всем помышлением...), которое я выше выделил курсивом.

Заканчивая разговор о немцах, надо обязательно упомянуть две вещи:
- во-первых, бесспорными знатоками метафизических глубин сумрачных немецких душ являются их соседи-чехи: Ярослав Гашек антимилитаристским романом "Похождения бравого солдата Швейка" и Карел Чапек антифашистским романом "Война с саламандрами". Оба романа феноменально увлекательны и читаются запоем; (продолжаем ход мысли по-гегелевски точкой с запятой!)
- во-вторых, в силу подмеченного Герценом свойства немцев: "в немце-сапожнике бездна генеральского и в немце-генерале пропасть сапожнического", в германских политиканах бездна холуйского и лакейского. В этом они не имеют себе конкурентов среди буржуйских политиканов других стран. Но нынешним германским политиканам - "социал-демократическому" коррупционеру Шольцу и "зелёной" бешеной бабёнке Бербок - пришлось быть лакеями двух хозяев - глобалистской закулисы миллиардеров и немецких буржуев, интересы которых непримиримо столкнулись в вопросе "Северного потока".

И, конечно, немецкие буржуйские политиканы предали интересы не только своей страны и народа, но и своих немецких хозяев-буржуев. Они образцово исполняли приказы заокеанских глобалистов, во вред своей стране блокируя эксплуатацию "Северных потоков", и бездействовали, когда в жизненно важных интересах не только народа, но и германской промышленности было защитить "Северные потоки" от готовившегося военщиной США теракта. Любопытно, что одновременно с этим терактом глобалисты официально ввели в эксплуатацию газопровод "Baltic Pipe" - "Балтийскую трубу" от газовых месторождений в Северном море в Польшу:

 Эта труба прямо-таки демонстративно обходит стороной Германию, которую не спасло холуйство её глобалистских политиканов, и которую глобалисты решили подвергнуть образцово-показательному вымораживанию и разорению.

Тут надо напомнить (прежде всего немцам, но они не поймут важности этого), что Шольц и Бербок - питомцы гадюшника "юных глобальных лидеров", заведенного при ВЭФ глобалистом хером Швабом. Ну а "дорогим россиянам" напомню, что с хером Швабом, наряду с другой кремлёвской падалью, якшались Иудушка Капутин, Мишустик и мадам Наебулина. Делайте выводы, дорогие товарищи и проклятые господа!

.