ГЕРЦЕН: РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ 2

Александр Иванович Герцен:

"II. ДОКТРИНЕРСТВУЮЩИЕ НЕМЦЫ

То, что делалось грубо, хирургически в передней и казарме, повторялось с разными утонченными и нервными видоизменениями во всех других сферах. Разрыв, которым для нас началась немецкая наука, невольно ставил все отторгаемое от прежнего единства в враждебное отношение ко всему остававшемуся по старине. Освобождаясь от целого мира нелепых предрассудков и тяжелых форм, новая Россия не делалась свободной, на это она еще не имела достаточной самостоятельности, а подчинялась другому нелепому порядку и принимала его предрассудки — второй степени, так сказать.

Учитель-стажёр, 1927 г.

Допетровская жизнь была виновата в разрыве, она обусловила и вызвала его; в ее сонном прозябании нельзя было дольше оставаться, не покрывшись плесенью, не расползаясь, не впадая в восточную летаргию. А на все на это недоставало азиатской лени и старческого покоя. Совсем напротив, в русской жизни бродила бездна сил неустоявшихся: с одной стороны — казачество, расколы, неоседлость крестьян, их бродяжничество, с другой — государственная пластичность, сильно обнаруживавшаяся в стремлениях раздаться, не теряя единства.

Каким путем эта стихийная жизнь, равнодушная к развитию своих собственных сил и даже к сознанию их, должна была выйти к совершеннолетию и измениться — это зависело от разных обстоятельств, но необходимость выхода вовсе не была случайностью. Оторвавшаяся часть немой и спящей горы представляла именно тот революционный фермент, то деятельное меньшинство, которое должно было волею или неволею увлечь за собою всю массу.

Что меньшинство это было само увлечено подражанием чужеземному — и это естественно. Русская жизнь, таившая в себе зародыши будущего развития, вовсе не подозревая того, держалась за старину по капризу, не умея объяснить почему, а революция, напротив, указывала на блестящие идеалы, на широкую будущность и, наконец, на существующую Европу с ее наукой и искусством, с ее государственным строем и общежитием.

Что европейские гражданские формы были несравненно выше не только старинных русских, но и теперешних, в этом нет сомнения. И вопрос не в том, догнали ли мы Запад, или нет, а в том, следует ли его догонять по длинному шоссе его, когда мы можем пуститься прямее. Нам кажется, что, пройдя западной дрессировкой, подкованные ею, мы можем стать на свои ноги, и, вместо того чтоб твердить чужие зады и прилаживать стоптанные сапоги, нам следует подумать, нет ли в народном быту, в народном характере нашем, в нашей мысли, в нашем художестве чего-нибудь такого, что может иметь притязание на общественное устройство, несравненно высшее западного. Хорошие ученики часто переводятся через класс.

Представьте себе, что каким-нибудь колдовством кто-нибудь вдруг развил бы из куриного яйца ящерицу или лягушку. Без всякого сомнения, состояние ящерицы было бы для яйца прогрессом, но в сущности зародыш цыпленка мог иметь высшие притязания, именно сделаться птицей. Если бы мы теперь остановили развитие цыпленка, основываясь на том, что ящерица или лягушка, выведенная из птичьего яйца, потому не может еще сделаться птицей, что она не достигла всех лягушечьих совершенств, и будем его заставлять прыгать на брюхе, подтянувши ноги, в то время как он мог бы летать, — то мы все же сделаем avortement (выкидыш, недоносок — франц.) птицы и дальше лягушки ее не разовьем.

Дети рабочих, 1932 г.

Наука, которую мы прошли, была трудна, помечена слезами, кровью и костьми. Она пошла впрок, наша здоровая организация все вынесла. Сначала мы были у немца в учении, потом у француза в школе — пора брать диплом. А страшное было воспитание! При Петре I дрессировка началась немецкая, то есть наиболее противуположная славянскому характеру. Военный артикул и канцелярский стиль были первыми плодами немецкой науки. Тяжелые и неповоротливые бояры и князья наперерыв старались походить на капралов и берейторов, германский бюрократизм обогащался византийским раболепием, а татарская нагайка служила превосходным пополнением шпицрутенов. На троне были немцы, около трона — немцы, полководцами — немцы, министрами иностранных дел — немцы, булочниками — немцы, аптекарами — немцы, везде немцы до противности. Немки занимали почти исключительно места императриц и повивальных бабок.

На добродушнейшем из всех немцев, на пьяненьком Петре III, как всегда бывает, оборвалось немецкое единодержавие. Немка, взбунтовавшаяся против него (Екатерина 2-я), была офранцужена, выдавала себя за русскую и стремилась заменить немецкое иго — общеевропейским. С тех пор в обществе немцы уступают французам; но если французы господствуют в гостиной и на кухне, то передняя и правительство остается за немцами,
Et par diverses raisons
Gardens ces amis de la maison.
(И по различным соображениям сохраняем дружбу приживалов — франц.)

С глубокой горестью читали мы, что самый почетный гость на празднике 8 сентября 1859 был немец с австрийским крестом, полученным за отличие при Сольферино — именно гессенский принц. Рано узнает юноша, призванный когда-нибудь царить над Русью, что в его семье есть рейторы и кондотьеры к услугам каждого нуждающегося тиранства, вольнонаемные принцы, готовые своей шпагой, оскверненной кровью в неправом деле и в деле, чужом для них, — расчистить дорогу палачам! (Прим. А. И. Герцена.)

Судебный исполнитель, 1931 г.

Они любят правительство, правительство их любит, да и как не любить людей, которых отечество — в канцелярии и казарме, которых совесть — в Зимнем дворце? И не только правительство, мы сами так привыкли, что нельзя хорошо управлять Россией без немцев, что нам кажется просто странным, как быть русскому министерству, русской армии без Нессельроде, Канкрина, Дибича, Бенкендорфа, Адлерберга, — нельзя! — ну хоть какой-нибудь Балтазар Балтазарович фон Кампенгаузен или Фабиан Вильгельмович фон дер Остен-Сакен, а все нужно.

Пока немцы владели Русью как справедливой наградой за аккуратность и умеренность, общество продолжало спрягать французские глаголы и обогащать русский язык галлицизмами. Кафтаны и танцы, книги и прически — все шло из Франции, и это был большой шаг вперед. В конце XVIII столетня Франция действительно была страною великой пропаганды, дух будущего носился над Парижем, и наше молодое поколение незаметно переходило от французской грамматики к французским идеям… Одно правительство дальше языка не пошло и, щегольски говоря по-французски, руководствовалось чисто немецкими мерами, ограждая себя попрежнему остзейскими лейб-опричниками от французских идей и русских притязаний. Но несмотря ни на это, ни на Аракчеева, ни на военные поселения, ни на винные откупа, александровская эпоха (Александра 1-го) была великим временем. Это была эпоха Пестеля и Муравьева, университетов и лицеев, Пушкина и 1812 года, эпоха гражданственного сознания и государственной мощи. Она служит лучшим ответом слепым порицателям петровского разрыва, ею он оправдан и заключен. Залп на Исаакиевской площади — был залпом на его похоронах.

Юные, гордые силы были уже готовы выступить за гранитные берега, которыми образующий деспотизм стремился удержать образование. Грубый отпор осадил их, тяжелый гидравлический пресс налег на все, сгущая, сосредоточивая, и все выросло в молчании. Николай (1-й) имел в виду одно стеснение; он не виноват в пользе, им сделанной, но она сделалась. Юношеская самонадеянная мысль александровского времени смирилась, стала угрюмее и с тем вместе серьезнее. Боясь светить ярко, светить вверх, она, таясь, жгла внутри и иной раз светила вниз. Громкие речи заменяются тихим шепотом, подземная работа идет в аудиториях, идет под носом у Николая в военных училищах, идет под благословением митрополитов в семинариях.

Безработный, 1928 г.

Живая мысль облекается в схоластические одежды, чтоб ускользнуть от наушников, и надевает рабскую маску, чтоб дать знак глазами, — и каждый намек, каждое слово прорвавшееся понято, становится силой. Удивительное время наружного рабства и внутреннего освобождения; настоящая история этого времени не на Кавказе, не в убитой Варшаве, не в остроге Зимнего дворца, она в двух-трех бедных профессорах, в нескольких студентах, в кучке журналистов.

Мысль растет, смех Пушкина заменяется смехом Гоголя. Скептическая потерянность Лермонтова составляет лиризм этой эпохи. Печальны, но изящны были люди, вышедшие тогда на сцену с сознанием правоты и бессилия, с сознанием разрыва с народом и обществом, без верной почвы под ногами; чуждые всему окружающему, не знавшие будущего, они не сложили рук, они проповедовали целую жизнь, как Грановский, как .Белинский, оба сошедшие в могилу, рано изношенные в суровой и безотрадной борьбе.

Они по духу, по общему образованию принадлежали Западу, их идеалы были в нем… Русская жизнь их оскорбляла на всяком шагу, и между тем с какой святой непоследовательностью они любили Россию и как безумно надеялись на ее будущее… и если когда в минуты бесконечной боли они проклинали неблагодарный, суровый родительский дом, то ведь это одни крепкие на ум не слыхали в их проклятиях — благословения!

Грановский и Белинский стоят на рубеже, далее в их направлении нельзя было идти. Последние благородные представители западной идеи, они не оставили ни учеников, ни школы. Молодое поколение выслушало результаты, до которых они домучились, и, предостереженное их примером, не впадало в их непоследовательность; спокойное и рассудительное, оно или примирилось с «разумной действительностью» русской гражданской жизни, или, как подсолнечник, склонило свой тяжелый цветок через острожный частокол русской тюрьмы к садящемуся на Западе солнцу. Из них-то составились наши доктринеры-бюрократы и западные доктринеры; последняя фаланга петровского войска, лучшие немцы из русских — умные, образованные, но не русские и именно потому способные с наилучшими намерениями наделать бездну вреда.

В первое десятилетие, следовавшее за 14 декабрем 1825, поднялось рядом с тем движением, о котором мы говорили, совсем иное направление. Несколько деятельных умов, отворачиваясь от лунного, холодного просвещения, которым веяло из Петербурга, стали проситься домой из «немецкой науки» и, попав на мысль, что Русь русскую не уразумеешь из одних иностранных книг, отправились ее искать, ее живую, в летописях, так, как Мария Магдалина искала Иисуса в гробе, в котором его не было.

Над ними (славянофилами) смеялись, и они действительно были смешны, юродствовали, переезжали за два века назад, наряжались по-старорусски, — так, как их предки наряжались по-немецки, отращивали бороду, которую полиция им брила, натягивали подогретое православие, сомневались, следует ли есть телятину, и не сомневались, что иконопись выше живописи. Мы смотрели на них с негодованием и были правы, мы искали свободы совести; они, исполненные раскольнической нетерпимости, проповедовали православное рабство. Мы не понимали (да и они сначала сознательно не понимали), что у них, как у староверов, под археологическими обрядами бился живой зародыш, что они, по-видимому защищая один вздор, в сущности отстаивали в уродливо церковной форме веру в народную жизнь!

Пока продолжалась борьба свободной совести против рабской и партии не могли друг друга понять, грянула Февральская гроза (революции 1848 года) и перемешала все карты в Европе. Когда она улеглась, полюсы шара земного были переменены. Западники, безземельные дома, теряли теперь шаг за шагом свои владения в обетованной земле. Славянофилы, думая отрывать трупы на кладбище, по дороге пахали поле. Западная партия была разбита на Западе; кирпичное, в один камень, здание политической экономии покривилось и оселось, теория общественного прогресса падала в бесплодную риторику, Франция, как покорное стадо единого пастыря, и Германия, как покорное стадо множества пастырей, утратили, раз за раз, свободные учреждения, личную безопасность, право речи, утратили талант, серьезность. Общее падение, как неотразимый рок, влекло всю Европу в хаос разложения; явились трогательные, печальные личности, упорно остающиеся верными всякому падению, надеющиеся, что храм западный, как храм Соломонов, скоро воскреснет во всей славе и силе, лишь бы только отделаться от социализма и деспотизма, от католицизма и невежества масс…

И наши западные доктринеры вслед за ними не изменили своей вере, не уступили стен своей ученой крепости; они печально, но твердо ждут, когда уляжется дикое славянофильство, варварство социальных идей — и французская централизация, на основаниях немецкой Schul-Wissenschaft (схоластики — нем.), будет царить от Таурогена до Амура.

Чем больше западная партия удалялась от реальной почвы и переносила шатры свои в абстрактную науку, тем тверже становились славяне на практический грунт. Вопрос об общинном владении, по счастью, вывел их из церкви и из летописей — на пашню. И вот как роковым колебанием исторических волн люди прогресса стали в свою очередь консерваторами, старообрядцами реформы, стрельцами западной цивилизации, хвастающимися неподвижностью своих мнений! Старая шутка софистов решилась обратно, черепаха опередила Ахилла… Ахилл забежал далеко, а путь переломился.

Как это делается, приведу один пример: спор, длившийся в русских журналах о народности в науке. Западники были совершенно правы в том, что объективная истина не может зависеть ни от градуса широты, ни от градуса лицевого угла; но, говоря это, у них есть задняя мысль, что западная наука, как единая сущая, и есть эта объективная, католическая, безусловная наука. Конечно, другой науки нет, но разве быть одной значит быть безусловной?

Разве по той логике, по которой доказывают, что человек, сидящий один в лучшей комнате всего Парижа, есть лучший человек во всем мире? (Прим. А. И. Герцена.)

Западная наука с своим схоластическим языком и дуализмом в понятиях в тысяче случаях не умеет не только разрешить, но поставить вопрос. Она слишком завалена грубым материалом, слишком избалована своими старыми приемами, чтоб просто относиться к предмету; она слишком облегчила себе труд рубриками, словами, трафаретками и шаблонами, чтоб искать новых мехов для нового вина.

Крестьяне, 1930 г.

Славянофилы поняли, что их истина плохо выражается западной номенклатурой, они пытались науку сделать русской, православной, остриженной в скобку, так, как пытались архитектуру и живопись свести на византизм, а в сущности они достигают совсем другого — высвобождения мысли и истины от обязательных колодок немецкой работы, набитых на наш ум западным воззрением.

Вот почему мы, не хвастающиеся достоинством Симеона Столпника, стоявшего бесполезно и упорно шесть, десять лет на одном и том же месте, оставаясь совершенно верными нравственным убеждениям нашим… живые, то есть изменяющиеся — течением времени, стали гораздо ближе к московским славянам, чем к западным старообрядцам и к русским немцам, во всех родах различных.

III. SI VIEILLESSE POUVAIT, SI JEUNESSE SAVAIT!

Нам кажется, что западный мозг, так, как он выработался своей историей, своей односторонней цивилизацией, своей школьной наукой, не в состоянии уловить новые явления жизни ни у себя, ни вчуже.

Наука (исключая естествоведение) изменила прогрессивному характеру своему и перешла в доктринаризм, который расходится с живой средой, так, как некогда разошлась с нею церковь католическая, а потом и протестантская… Академическая кафедра и церковный налой остаются какими-то venerabilia (реликвиями — лат.), которым из уважения позволяют поучать, мешаться в жизнь, но которым жизнь не позволяет управлять собой.

Западное миросозерцание, с его гражданским идеалом и философией права, с его политической экономией и дуализмом в понятиях, принадлежит к известному порядку исторических явлений и вне их несостоятельно.

Идеал его, как всегда бывает с идеалами, тот же существующий исторический быт, но преображенный на горе Фаворе. К этим идеалам шли, увлекая поколения, великие мыслители XVIII века, радостные люди 1789 и мрачные 1793, мещане 1830 и их сыновья 1848; к ним нейдут народы нашего времени, потому что они отслужили свою службу, они обойдены чутким инстинктом… и на этом растет разрыв.

Пока западный мир в мучениях и труде строил из своей действительности свои теории и стремился потом из теорий вывести свою действительность — истины его пережили свою истинность. Он не хочет этого знать… тут предел, и настоящая Европа представляет нам удивительное зрелище политического и научного консерватизма, соединенных не на взаимном доверии, а на страхе чего-то отрицающего их авторитет.

Страх не совместен ни с свободой, ни с прогрессом. Противузаконный союз науки с властию сделал из нее схоластический доктринаризм во всем относящемся к жизни.

Старая цивилизация истощила свои средства, она становится все больше и больше книжной; способность прямо, без письменных документов, относиться к предмету — теряется; заучившийся человек меньше наблюдает, чем вспоминает; привычка все узнавать из книг делает его больше способным для чтения и меньше способным для смотрения. Ученый авторитет, седея, теряет терпимость, становится обязательным и принимает отрицание за обиду и крамолу. У него есть прочный запас давно решенных истин, начал, законов, к ним он не возвращается, оно и не было нужно, пока дело шло о приложении, о развитии прежнего, словом — о продолжении. Но тут, как нарочно, мир не может идти по-старому, а догматики не верят, чтобы мир мог шаг сделать вне форм и категорий, вперед ими признанных.

Дадаист, 1928 г.

Я с ужасом слышу грозное негодование моих ученых друзей. «Да он властей не признает!» — говорят они. — Что же это, наконец, — кощунство в девичьей спальне Минервы, этого мы не потерпим. Дело теперь не о русских немцах и не о немецких русских, дело о достоинстве науки, за нее мы заступимся: «Моriamur pro regina nostra» (Умрем за нашу королеву — лат.).
— Равви, если б вы выслушали меня…
— Да что вы можете сказать, вы софист, вы  скептик, вы любите парадоксы!
— Во-первых, я бы вас успокоил насчет науки, она assez grand garcon (уже совсем взрослая — франц.), чтоб не нуждаться в защите дядек от нападок какого-нибудь поврежденного. Наука такой же сущий непреложный факт, как воздух, как луна; можно сказать, что воздух сегодня не чист и луна там-то не светит, но начать бранить воздух или луну может только сумасшедший. Представьте себе человека, который бы стал говорить, что воздух глуп, и другого, который с негодованием стал бы ему возражать, защищая благородный, хоть и несколько ветреный характер его.
— Все это так, но вред от нападок ваших унижает цивилизацию и науку в глазах невежд и лентяев, а нам надобно учиться, много учиться.
— И будемте. Как же не учиться и где же лучше учиться, как не у старших братьев. Но скажите мне на милость, ваши похвалы наукам и искусствам подняли ли их, например, в глазах первых трех классов в России? Не проймешь их превосходительства велеречием; они могут только уважать по высочайшему повелению или по воле высшего начальства. Но дело не в том, а в том, что, уважая науку всем сердцем и всем помышлением и отдавая ей все, что ей принадлежит, я не хочу создавать себе из нее кумира; а, совсем напротив, призвав ее логическое благословение, скажу, что безусловной науки нет (как вообще нет ничего безусловного). Наука в действительности всегда обусловлена; отражаемый мир явлений — в человеческом сознании, — она делит его судьбы, с ним движется, растет и отступает, постоянно находясь в взаимодействии с историей. Оттого в развитии ее тот же поглощающий, страстный интерес, та же поэзия и драма, те же страдания и увлечения, как в истории. Ее относительная истина всегда отклонена от прямой линии мозговым преломлением и подкрашена средой — и тем больше, чем предмет ближе к нам. Западный мир, и это совершенно естественно, считал и считает свою науку абсолютной, свой путь — единым ведущим к спасению. Но так как магнитная стрелка его сильно отклонилась от прямого направления в продолжение долгого исторического плавания, то он наконец хватился об утес и, боясь потонуть, бросился на мель. Теперь все усилия, весь труд употребляется, чтоб неподвижному сидению на мели придать вид прогрессивного движения. Для того чтоб в самом деле плыть дальше, надобно весь груз бросить в море, а его много и жаль. Жаль ученым не меньше банкиров, и они переходят на консервативную сторону. В самом деле, разве какому-нибудь юристу легко признаться, что все уголовное право — нелепая теория мести; что лучший уголовный суд — очищенная инквизиция; и что в лучшем кодексе нет ни логики, ни психологии, ни даже здравого смысла?

К тому же теоретические убеждения упорнее всех: на свете, упорнее религиозных верований, именно потому, что они имеют свое одностороннее логическое оправдание, свое диалектическое доказательство, основанное не на патологическом состоянии мозга, как в религии, а на относительной истинности. Средств переубедить человека, теоретически убежденного, никаких нет, это совершеннейший предрассудок. Логика не имеет такой силы над привычным складом ума, над застарелыми приемами его. Убедить вообще можно только того, кто или никакого мнения не имеет, или чувствует, что его мнение шатко.

А западный ум, совсем напротив, убежден в непогрешительности своей методы и в истине своих истин. Но будто, нет исключения? Есть. Но эти люди такие же иностранцы на Западе, как и мы. Старая Европа, ученая, юридическая, этико-политическая и политико-экономическая, филологическая и либеральная, относится к ним с таким же непониманьем, как к нам, и с двойной ненавистью. К тому же они побеждены!"

(Конец перепоста)

*  *  *

На этом заканчиваю перепост эссе Герцена. Повторяю, что Герцен был не социалистом, а мелкобуржуазным либералом с типичными для этого сорта людей иллюзиями и предрассудками. Хуже того, Герцен сам был "русским немцем", не только по рождению (мать его была немкой), но и по своим либерастским убеждениям. Мне непостижимо то, почему его так превозносили в Советском Союзе как якобы "революционера-демократа", хотя он был не более чем нытиком-бздиссидентом в 19-м веке, образцом для подражания Солженицеру, Сахарову & Co. Вторая половина его эссе, которую я не перепостирую - это сплошная антисоциалистическая контрреволюционная либерастская белиберда и фразёрство (как пример смотри выше: уважая науку всем сердцем и всем помышлением...), которое я выше выделил курсивом.

Заканчивая разговор о немцах, надо обязательно упомянуть две вещи:
- во-первых, бесспорными знатоками метафизических глубин сумрачных немецких душ являются их соседи-чехи: Ярослав Гашек антимилитаристским романом "Похождения бравого солдата Швейка" и Карел Чапек антифашистским романом "Война с саламандрами". Оба романа феноменально увлекательны и читаются запоем; (продолжаем ход мысли по-гегелевски точкой с запятой!)
- во-вторых, в силу подмеченного Герценом свойства немцев: "в немце-сапожнике бездна генеральского и в немце-генерале пропасть сапожнического", в германских политиканах бездна холуйского и лакейского. В этом они не имеют себе конкурентов среди буржуйских политиканов других стран. Но нынешним германским политиканам - "социал-демократическому" коррупционеру Шольцу и "зелёной" бешеной бабёнке Бербок - пришлось быть лакеями двух хозяев - глобалистской закулисы миллиардеров и немецких буржуев, интересы которых непримиримо столкнулись в вопросе "Северного потока".

И, конечно, немецкие буржуйские политиканы предали интересы не только своей страны и народа, но и своих немецких хозяев-буржуев. Они образцово исполняли приказы заокеанских глобалистов, во вред своей стране блокируя эксплуатацию "Северных потоков", и бездействовали, когда в жизненно важных интересах не только народа, но и германской промышленности было защитить "Северные потоки" от готовившегося военщиной США теракта. Любопытно, что одновременно с этим терактом глобалисты официально ввели в эксплуатацию газопровод "Baltic Pipe" - "Балтийскую трубу" от газовых месторождений в Северном море в Польшу:

 Эта труба прямо-таки демонстративно обходит стороной Германию, которую не спасло холуйство её глобалистских политиканов, и которую глобалисты решили подвергнуть образцово-показательному вымораживанию и разорению.

Тут надо напомнить (прежде всего немцам, но они не поймут важности этого), что Шольц и Бербок - питомцы гадюшника "юных глобальных лидеров", заведенного при ВЭФ глобалистом хером Швабом. Ну а "дорогим россиянам" напомню, что с хером Швабом, наряду с другой кремлёвской падалью, якшались Иудушка Капутин, Мишустик и мадам Наебулина. Делайте выводы, дорогие товарищи и проклятые господа!

.

ГЕРЦЕН: РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ 1

Сегодня, 3 октября, в Германии празднуют "День немецкого единства - Tag der deutschen Einheit" - годовщину официального присоединения в 1990 году к буржуйской Западной Германии социалистической ГДР, проданной Западу "лучшим русским немцем" - Мишкой-меченым (Горбачевым). Я не завидую тем, кто может праздновать единство трудящихся с буржуями, эксплуатируемых с эксплуататорами, угнетаемых с угнетателями...

Я живу в Германии (первоначально - в ГДР) с 1983 года, и достаточно хорошо знаю немцев. Когда я приехал в Германию, то от уже давно живших там советских граждан я часто слышал мнение, что "немцы - деревянные". Без риска навлечь на себя обвинения со стороны государственных органов Германии в "hate speech - пропаганде ненависти" могу лишь сказать, что это означает то, что у них очень узкие интересы, что они придают слишком большое значение мелочам, что для них банальность - верх мудрости. Немцы - очень практичные и экономные люди. Они экономят не только на чаевых там, где другие народы считают справедливым давать чаевые, но и на мышлении: они не утруждают себя сомнениями и выяснением того, что - правда, а что - ложь. Они твердо придерживаются официальных мнений, которые для них являются не подлежащей сомнению святой правдой.

Немцы - серые мещане и приспособленцы, а потому - идеальные подданные. Они звёзд с неба не хватают и за химерами не гоняются. В чём причина? Конечно, не в генах, потому что немцы - это уникальный этнический винегрет всех народов Европы (а теперь ещё и остального мира). Причина - в немецком "воспитании", в немецкой школе. Маленькие немчурята - такие же живые и озорные, как и любые другие дети. Но пройдя дрессировку в немецкой школе, они превращаются в унылых, занудных и ограниченных тупиц.

С началом войны на Украине я порвал с несколькими моими немецкими знакомыми, "твердо знающими", что Украина - это молодая демократия, ставшая жертвой агрессии со стороны авторитарной России. Характерен следующий пример: один знакомый, споря со мной на эту тему, на моё предложение ознакомиться с альтернативной точкой зрения, хотя бы по западному (канадскому) сайту https://www.globalresearch.ca/ , сразу же справился о нем по какому-то сайту "проверки фактов - fact checking", утверждавшему, что globalresearch - это сайт, якобы распространяющий теории заговора и фейки. В результате этот знакомый c выражением превосходства на самодовольной физиономии вообще отказался заглянуть, хотя бы из любопытства, на сайт globalresearch.

Поэтому повсюду в Германии я вижу вот такие картины фанатичной и нерассуждающей (нет, прошу прощения, искренней и чистой детской) веры в официальную буржуйскую пропаганду масс-медий:

Такая же вера исповедуется подавляющим большинством немцев и в отношении "зверств коммунизма", и "климатической катастрофы от СО2 из-за использования ископаемых энергоносителей", и "страшной пандемии ковид, от которой защититься можно лишь постоянным ношением удушающих масок и всеми предписываемыми властями уколами губительными для здоровья ген-модифицирующими "вакцинами"... Ну и, конечно, не кто иной, как Путин, подорвал "Северные потоки", чтобы лишить природного газа пострадавших немцев. Наблюдая это, видишь, почему Геббельсу и его министерству пропаганды в гитлеровской Германии удалось в 1930-х годах так легко и быстро превратить большинство немцев в фашистов.

Но здесь я уже касаюсь недозволенного, и поэтому предлагаю вашему вниманию (смотри далее) любопытное эссе А.И. Герцена (1812-1870) "Русские немцы и немецкие русские". Оно очень любопытно, но во многом неверно. Все доселе существующие антиномии на тему "Запад и Россия" и "западники и славянофилы" (теперь: "либералы и патриоты") - идеологические фантазии, которые не только бессодержательны и совершенно излишни, но и принесли много вреда России. Бихевиористский социализм подходит к историческому развитию с синтетической точки зрения, отвергающей как дурацкое обезьянничанье "под Запад", так и ретроградную ностальгию по царизму и "православию". Радикально-бихевиористский подход к формированию социалистического общества строит общественные отношения не из гегельянских "исторических закономерностей", наглых "указов" власти или "моделей" мнимых "экспертов", а из реальных потребностей оптимального повышения материального и культурного уровня всего народа, используя для этого оперантное подкрепление (положительное и отрицательное) как главный инструмент управления поведением не только каждого индивида, но и системно для оптимального формирования социалистического общества в целом.

Конечно, полтора столетия назад ни Герцен, ни кто-либо другой об этом и помыслить не мог. Девятнадцатый век был веком господства идеалистической филозофии занудного пустобрёха Гегеля. Меня всегда удивляло то, что Маркс до конца жизни, причем вопреки наступившей во всей Европе после 1848 года реакции, которая год от года ужесточалась, так и не отказался от гегельянства как философской основы своего мировоззрения. Напомню, что в Советском Союзе марксистская разновидность гегельянства называлась "исторический материализм" - "истмат" как философия истории, и "диалектический материализм" - "диамат" как философия естествознания. Сам Маркс ко всей этой схоластической ерунде диамата и истмата имеет мало отношения, она основана на натурфилософских опусах Энгельса и вздорной полемической книжке Ленина "Материализм и эмпириокритицизм". В Советском Союзе ходил такой анекдот: "Вопрос: Чем отличается мат от диамата? - Ответ: Мат все понимают, но делают вид что не понимают; а диамат никто не понимает, но все делают вид, что понимают".

А вот в области политэкономии новаторское открытие Марксом тупиковости капитализма как экономической системы в силу падения нормы прибыли стало и по сей день остаётся не только революционным, но и воистину фундаментальным научным открытием. Но тут же рядом у Маркса - гегельянство, которое последовательно контрреволюционно. В самом деле, если согласно Гегелю исторический процесс - это "развитие Мирового Духа", который движет властителями - "помазанниками божьими", то всякое революционное вмешательство "черни" в этот процесс абсолютно недопустимо!

На основании истории как минимум последних ста лет напрашивается неизбежный вывод, что реально не существует никаких гегельянских "закономерностей исторического развития". Переделав старую поговорку о "законе" на "историю", можно без сомнения сказать, что "История - что дышло: куда повернул - туда и вышло". Революции и перевороты возможны и неизбежны именно тогда и там, где маразм власти погрузил страну в полный хаос. Именно этим объясняется победа революции в России в 1917 и неудача революции в Германии в 1918 году. Именно этим объясняется настойчивое провоцирование западным империализмом "разноцветных революций" по всей Земле как деятельности по установлению или обновлению зависимых от Запада марионеточных режимов.

И поэтому нынешний маразм не только режима Иудушки Капутина, но и всей господствующей над Западом закулисной банды глобалистов-миллиардеров, затеявшей ради спасения своих мертвых сверхаккумулированных гигантских капиталов преднамеренное разорение мировой экономики бредовыми выдумками "климатической катастрофы", "пандемии ковид", "энергетического кризиса" и т.д., внушает вполне реалистичные надежды на успех не только социалистической революции в России, но и воистину мировой социалистической революции. Только надо готовиться к борьбе, а не падать духом, ведь самый жуткий мрак ночи царит как раз незадолго до рассвета!

Но вернемся к нашим баранам, то есть немцам и Герцену. Либерал Герцен вслед за Гегелем взялся судить о формах государственного устройства, которые (опровергая этим рассусоливания Гегеля о "развитии Мирового Духа") явно уродливы и внутренне противоречивы, будучи результатом (особенно в России) хаотических метаний и выкрутасов властителей. Герцен ощущал эти противоречия, но не понимая их реальных социальных причин (которые Маркс осмыслил и проанализировал своей политэкономией капитализма), маскировал идеалистическую поверхностность и спорность своих забавных философствований тем, что избегал ставить точки, по-гегельянски ставя вместо них точку с запятой и этим насильно волоча читателя дальше, не давая ему задавать критические вопросы или - упаси боже! - возражать.

На этом же методе охмурежа основана вся нынешняя буржуазная идеология во всём её кажущемся разнообразии. Именно страх господствующего класса перед обсуждением реальных проблем капитализма является причиной как всё усиливающейся цензуры Интернета Западом, так и того, что говорящие головы монополистических масс-медий безостановочно тараторят, заколачивая, как гвозди, безальтернативную ложь в головы публики. Итак, почитайте, что более чем полтора века назад писал Герцен на тему, ставшую теперь снова остро актуальной из-за агрессии Запада против России.

В качестве иллюстраций я вставил в текст фотографии, сделанные в 1920-30х годах довольно известным немецким фотографом Августом Зандером (August Sander).

* * *

Александр Иванович Герцен:

"Русские немцы и немецкие русские

I. ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИЕ НЕМЦЫ

«Историки делаются — поэты родятся», — говорит латинская сентенция. Наши правительствующие немцы имеют ту выгоду против историков и поэтов, что они и делаются и родятся. Родятся они от обруселых немцев, делаются из онемечившихся русских. Плодородие это — спору нет — дело хорошее, но чтоб они не очень гордились этим богатством путей нарождения, мы им напомним, что только низшие животные разводятся на два, на три манера, а высшие имеют одну методу, зато хорошую.

Нотариус 1924 г.

Из всех правительственных немцев — само собою разумеется — русские немцы самые худшие. Немецкий немец в правительстве бывает наивен, бывает глуп, снисходит иногда к варварам, которых он должен очеловечить. Русский немец ограниченно умен и смотрит с отвращением стыдящегося родственника на народ. И тот и другой чувствуют свое бесконечное превосходства над ним, и тот и другой глубоко презирают все русское, уверены, что с нашим братом ничего без палки не сделаешь.

Но немец не всегда показывает это, хотя и всегда бьет, а русский и бьет, и хвастается.

Собственно немецкая часть правительствующей у нас Германии имеет чрезвычайное единство во всех семнадцати или восьмнадцати степенях немецкой табели о рангах. Скромно начинаясь подмастерьями, мастерами, гезелями, аптекарями, немцами при детях, она быстро всползает по отлогой для ней лестнице — до немцев при России, до ручных Нессельродов, цепных Клейнмихелей, до одноипостасных Бенкендорфов и двуипостасных Адлербергов (filiusque — и сына — лат.). Выше этих гор и орлов ничего нет, то есть ничего земного… над ними олимпийский венок немецких великих княжон с их братцами, дядюшками, дедушками.

Кондитор, 1928 г.

Все они, от юнейшего немца-подмастерья до старейшего дедушки из снеговержцев зимнего Олимпа, от рабочей сапожника, где ученик заколачивает смиренно гвозди в подошву, до экзерциргауза, где немец корпусный командир заколачивает в гроб солдата, — все они имеют одинакие зоологические признаки, так что в немце- сапожнике бездна генеральского и в немце-генерале пропасть сапожнического; во всех них есть что- то ремесленническое, чрезвычайно аккуратное, цеховое, педантское, все они любят стяжание, но хотят достигнуть денег честным образом, то есть скупостью и усердием, — это дает им их черствый, холодный, осторожный и бесстрастный характер.

Воруя на службе, можно еще быть добродушным плутом; наживать честным образом — все же будешь плутом, но злым и беспощадным, например, исполняя с точностью безумные приказы самовластья.

Сверх этих общих признаков, все правительствующие немцы относятся одинаким образом к России, с полным презрением и таковым же непониманием.

Не знаю, каковы были шведские немцы, приходившие за тысячу лет тому назад в Новгород. Но новые немцы, особенно идущие царить и владеть нами из остзейских провинций, после того как Шереметев «изрядно повоевал Лифлянды», похожи друг на друга, как родные братья. Самый полный тип их — это конюх-регент, герцог на содержании — Эрнст-Иоганн Бирон . В мою молодость, в Москве, я имел случай изучить по крайней мере человек пять Биронов — только они не были на содержании, а жили на свой счет.

Отец мой охотно отдавал дворовых мальчиков к немцам в науку. Все хозяева были неумолимые, систематические злодеи, и притом какие то беззлобные, что еще больше делало невыносимым их тиранство. Я помню очень живо щеточника в Леонтьевском переулке, белобрысого немца с испорченными зубами, лет тридцати пяти, чисто одевавшегося, говорившего тихо и скромно державшего себя вне мастерской. Дома при нем постоянно лежал ремень, и он, как американский плантатор или как пьяный кучер, стегал то и дело то того, то другого мальчика и стегал два раза, если тот отвечал. Я даже не думаю, чтоб этот человек был особенно свиреп, он с тупым убеждением продолжал дело Петра I и вколачивал ремнем европейскую цивилизацию. «Es ist ein Vieh — man muss der Bestie den Russen herausschlagen» (Это скотина, необходимо вышибить бестию из этих русских — нем.), — думал он с покойной совестью, Я уверен, что Бирон, ужиная en petit comite (в тесной компании — франц.) с своими Левенвольденами, Менгденами, точно так относился о всей России и Остерман ему поддакивал, если не было никого из русских, и жаловался на глухоту, если кто-нибудь был налицо. И добрые немцы, как добрый щеточник, без устали употребляли ремни вроде Ушаковых, Бестужевых, которые подымали Россию на дыбу, ломали ей руки и ноги и были вдвое мерзее своих немецких хозяев.

Служащие таможни, 1929 г.

Об них-то именно мы и хотим поговорить. Тип Бирона здесь бледнеет. Русский на манер немца далеко превзошел его; мы имеем в этом отношении предел, геркулесов столб, далее которого «от жены рожденный» не может идти, — это граф Алексей Андреевич Аракчеев. В нем совместились все роды бичей, которыми Русь воспитывалась, это был раболепный татарский баскак, наушник-дворецкий из крепостных и прусский вахмистр времен курфюрста Фридриха-Вильгельма. Но что же было в нем русского? Какое-то национальное ensemble, какое-то национальное сочетание нагайки, розог и шпицрутена.

Аракчеев совсем не немец, он и по-немецки не знал, он хвастался своим русопетством, он был, так сказать, по службе немец и, не отдавая себе никогда отчета, выбивал из солдата и мужика не только русского, но и человека.

Так, как в Саксонии есть своя небольшая Швейцария, так у нас своя, и притом очень большая, Германия. Средоточие ее в Петербурге, но точки окружности везде, где есть стоячий воротник, секретарь и канцелярия, во всех администрациях: сухопутных, горных, соляных, военно-статских и статски-военных. Настоящие но большинство состоит из всевозможных русских — православных, столбовых с нашим жирным носом и монгольскими скулами, ученых невежд, эскадронных командиров, журналистов и начальников отделения. Они-то и занимают все первые места, когда нет под рукой настоящего немца, и все вторые — когда есть, или, вернее, все остальные, кроме поповских, и это оттого, что немец ex officio (по службе — лат.) должен ходить по-немецки, то есть брить бороду, а поп из религиозных причин должен быть женат и с бородой.

Вступив однажды в немцы, выйти из них очень трудно, как свидетельствует весь петербургский период; какой-то угол отшибается, и в силу этого теряется всякая возможность понимать что-нибудь русское, по крайней мере то русское, что составляет народную особенность. Один из самых замечательных русских немцев, желавших обрусеть, был Николай (1-й). Чего он не делал, чтоб сделаться русским, — и финнов крестил, и униат сек, и церкви велел строить опять в виде судка, и русское судопроизводство вводил там, где никто не понимал по-русски, и все иностранное гнал, и паспортов не давал за границу, — а русским все не сделался, и это до такой степени справедливо, что народность у него являлась на манер немецкого дойчтума, а православие проповедовалось на католический манер.

Толкуя о народности, он даже не мог через русскую бороду перешагнуть, помня, что скипетр ему был вручен на том условии, чтоб он «брил бороду и ходил по-немецки». Этого мало: Николай при первом представившемся случае, когда враждебно встретились интересы России с немецкими интересами, предал Россию, так, как ее предал нареченный дед его Петр Федорович. Только что они нашли разных немцев: Петр Федорович изменил России в пользу прусского короля, потому что Фридрих был гений; Николай изменил всему славянскому миру в пользу австрийского императора, который был идиот.

Дело-то в том, что жизнь русскую, неустановившуюся, задержанную и искаженную, вообще трудно понимать без особенного сочувствия, но во сто раз труднее в немецком переводе, — а мы ее только в нем и читаем. Она ускользает от чужих определений, а сама не достигла того отстоявшегося полного сознания и отчета, которое является у старых народов вместе с сединою и печальным припевом: «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait!» (Кабы молодость знала, кабы старость могла! — франц.).

Вместо статистических, юридических, исторических торных дорог, по которым мы ездим во все стороны на Западе, у нас везде лес, проселки, дичь… Стремления, способности, огромный рост, в ужас приводящее молчание и какой-то народный быт, засыпанный мусором… вот и все. Есть признаки, приметы, звуки, симпатии, по которым многое делается понятным для простого ума, то есть непредупрежденного, для простого сердца, для кровной связи; это чутье совершенно притупляется немецкой дрессировкой.

Кто не видал в свою жизнь истого городского жителя, как он теряется в поле, в лесу, в горах?.. Ни будочника, чтоб спросить дорогу, ни нумеров, ни фонарей; а крестьянский мальчик попевает песни, щелкает орехи и преспокойно идет домой. Той ясности, той легости, к которой нас приучает чтение духовных завещаний, надгробных надписей, оконченных процессов, мы не находим и, обращаясь к хаосу русской жизни, ломаем и гнем непонятые факты в чужую меру.

Это метода Петра, первого императора и первого русского немца. Петр был совершенно прав в стремлении выйти из неловких, тяжелых государственных форм Московского царства, но, разорвавшийся с народом и равно лишенный гениального чутья и гениального творчества, он поступил проще. Возле, рядом иные формы прочной немецкой работы, в них так могуче развилась западная жизнь — чего же лучше?.. Herr Nachbar, eine kleine Kopie! (Господин сосед, позвольте чуток скопировать! — нем.) В самом деле, коли эти формы были хороши для таких аристократов, как французы, шведы, немцы, как же им не быть хорошими для русских мужиков; стоит сначала приневолить, обрить, посечь, и все пойдет как по маслу.

Так оно и пошло; ясно, что для вколачивания русских в немецкие формы следовало взять немцев; в Германии была бездна праздношатающихся пасторских детей, егерей, офицеров, берейторов, форейторов; им открывают дворцы, им вручают казну, их обвешивают крестами; так, как Кортес завоевывал Америку испанскому королю, так немцы завоевывали шпицрутенами Россию немецкой идее.

Если Бирон ссылал сотнями, сек тысячами, это значит, что русские дурно учились. Ведь за то-то и Аракчеев бил всю жизнь русского человека, чтоб лучше его пригнать в солдатскую меру, а ее Аракчеев унаследовал из чистейшего голштинского источника, предание которого хранилось свято и исправно в Гатчине . Идеал вахтпарадного солдата, до которого Аракчеев доколачивал, был хорош, а скотина мужик этого не понимал… 1000 шпицрутенов, 2000, 3000 — да чего жалеть прутьев, наш край дубравен — 10 000!

Немцы из настоящих и из поддельных приняли русского человека за tabula rasa, за лист белой бумаги… и так как они не знали, что писать, то они положили на нем свое тавро и сделали из простой бумаги гербовый лист и исписали его потом нелепыми формами, титулами, а главное — крепостными актами, которыми закабаляли больше и больше это живое тесто, которое они были призваны выцивилизовать.

За работу они принялись усердно: что помещик — то Петр I, что немец — то Бирон. Помещик высекал из крестьянина лакея, Аракчеев солдата. Добросовестные из них были уверены, что они образуют их. «Посмотрите, — говорит помещик, указывая на Гришку, — три года тому назад за сохой ходил, а вот теперь служит в английском клубе не хуже всякого официанта; у меня есть секрет их учить. Тяжело было, нечего делать, — не одну березовую припарку вынес; зато теперь сам чувствует мои благодеяния». И действительно, Гришка чувствовал это и богу молил за барина, и отца с матерью в деревне презирал как сиволапых мужиков.

Так у нас шло тихо да келейно, посекая да постегивая, и долго бы прошло, да вдруг русская жизнь натолкнулась на русский вопрос, а по- немецки его разрешить нельзя. Вопрос этот в освобождении крестьян с землею… и во всяких чудесах — в праве на землю, в общинном владении." (Окончание перепоста следует)

.

ПРОФ. ФИЛОСОФИИ ПОПОВ НА РАЗВЕДОПРОСЕ

Я стараюсь заглядывать во все ролики "разведопроса", которые выкладывает Пучков-Гоблин. Они такие же разные, как и "опрашиваемые" в них люди. Иногда достаточно посмотреть пару минут и выключить, но порой стоит досмотреть до конца.

Так вот. Немцы - если кто не знает - все какие-то варёные и деревянные. Образцово-показательно выдрессированная усердная серость. Говорить с ними совершенно неинтересно. Они не понимают юмора, вместо юмора у них - пошлости и глупости. Но я привык к немцам за долгие годы, и они меня уже не раздражают. Я живу в Германии только потому, что жить здесь несравненно легче, чем в России.

Но поверьте мне, что увидев и услышав на этом ролике проф. Попова, я впервые пожалел, что живу в Германии, а не в "Питере". И это вопреки моей неизменной неприязни к Питеру - мёртвому, холодному и склизкому немецкому городу, столице и склепу мёртвой нерусской империи Романовых. Вот так сильно мне захотелось реально пообщаться с проф. Поповым.

Вот Путин - типичный питерец. Но очень трудно представить себе, что в этом скучном блёклом немецком городе Питере есть такой живой и интереснейший человек - проф. Попов. Его можно охарактеризовать словами Ленина о Толстом: "Какой матёрый человечище!"

Вот он, проф. Попов:

--

Он просвещает народ в "Красном университете" и "Рабочей академии", куда я обязательно загляну. Проф. Попов вовсе не книжный "филозоф", а живой мудрец, полный иронии и сарказма. Чтобы описать такое уникальное явление, мне не хватает литературного таланта. Его надо видеть и слышать в натуре. Поэтому я кончаю запись дружеским советом всем-всем-всем непременно посмотреть хотя бы "разведопрос" с проф. Поповым 

здесь: https://www.youtube.com/watch?v=RYGxrQt8qLA 

ECHT DEUTSCH - ТУТ НЕМЦЕМ ПАХНЕТ

Вот мне, по-видимому, наконец-то удалось сделать фото, которое показывает суть немецкой души.

Но сперва должен в качестве предисловия предупредить, что фотография как ремесло безнадёжно опроституирована капитализмом, загнавшим её в бордель рекламы, и поэтому публика к своему несчастью приучена считать "хорошими" только красивенькие фотографии.

Ну а "серьёзная" фотография очень озабочена тем, чтобы её в отличие от ремесленной фотографии считали "настоящим искусством". Она изощряется в трюкачестве и выкрутасах.

А действительно хорошие фотографы, которые не нуждаются в трюкачестве, часто делают композиционно совершенные, но бессодержательные фотографии. Пример тому - покойный Анри Картье-Брессон, которого я, конечно, очень уважаю как мастера, у которого я многому научился.

Однако я считаю, что ценность фотографии определяется лишь её информативностью. Действительно интересной и правдивой фотографии незачем претендовать на "художественность", если её содержание значительно и подано в удачной с точки зрения живописи композиции.

--

ECHT DEUTSCH

Ну а теперь - об этом снимке, который я сделал вчера.

Суть немца - это прямолинейность и буквоедство. Если мостильщик в Германии получает заказ установить ряд столбиков с укладкой полосы мостовой шириной 50 см., то он должен соблюсти это условие буквально с точностью до 1 см., распилив каждый краевой булыжник по диагонали - наперекор здравому смыслу и эстетическому чувству, хлопотливо создавая весьма отвратительное подобие лоскутного одеяла.

Такого я не видел ни в одной не-немецкой европейской стране - ни у французов, ни у англичан; ни у голландцев, ни у датчан. Это совершенно эндемичное явление в Германии, Австрии и Швейцарии.

Немец - не только буквоед и мелочный зануда, но и громадный любитель рутины. Он обожает должности, на которых русский обычно спивается от скуки и тоски - унтер-офицера, кассира в магазине, железнодорожного диспетчера, регистратора в гостинице, техника-эксплуатационника. Немец делает себе из профессии экологическую нишу, этакую улиткину раковину, которой он ужасно гордится и за пределами которой его мало что интересует за исключением стандартных положительных оперантных подкрепителей: денег, баб, автомобиля и жратвы. Поэтому он не шагает по жизни, а катится по рельсам, как трамвай.

Немец - гений посредственности, результат неотступной дрессировки с ясельного возраста, приучающей его к железной дисциплине. Его любовь к порядку воистину феноменальна, ибо его "священное писание" - это инструкции, схемы и правила. Они заготовлены у него даже на случай любого чрезвычайного происшествия. Немец никогда не действует "по наитию", экспромтом, никогда не надеется на "авось"...

--

Поэтому в Германии просто невозможны такие катастрофы, вызванные "человеческим фактором" расп..дяйства, как Чернобыль и Саяно-Шушенская ГЭС. Не говоря уже о воистину эпохальных бредовых преступных затеях - катастройке Мишки-меченого и прихватизации Бориски-алкаша. Такие "гениальные" затеи были бы пресечены в Германии (и пресекались в ГДР наперекор хамским воплям из Москвы) ещё в зародыше. Немцы побаиваются Россию именно потому, что справедливо считают, что в нашей "богохранимой" тон задают нахальные идиоты с уголовными ухватками. Я не стал бы долго распространяться на скучную тему немцев, если бы отчетливо не видел, что в России "тип немца" не только не культивируется, но и искореняется самым жестоким образом. А ведь только на нём и держится вся государственность!

К сожалению, русская литература создала лишь один верный образ немца - это Гуго Пекторалис из повести Лескова "Железная воля". А образ русского - это Левша из одноименной сказки того же Лескова. Поэтому рекомендую прочесть оба произведения не только тем, кому предстоит иметь дело с немцами, но и вообще всем - и сделать выводы.

Искренне Ваш,

behaviorist-socialist