"ВЕЛИКАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА" - ЭТО ЭРЗАЦ 3-Й МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Для понимания нынешних людоедских и паразитических тенденций мирового капитала (включая, конечно, и "расейских" олигархов), советую прочесть книгу Генрика Гроссмана "Закон аккумуляции капитала и крах капиталистической системы", перевод выложен мною здесь https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2020/11/grossman-law-of-accumulation-and.html , или хотя бы её краткое резюме, смотри здесь: https://behaviorist-socialist-ru.blogspot.com/2020/10/henryk-grossman-on-breakdown-of.html . Сверхаккумуляция капитала паразитическими гигантскими корпорациями, банками и фондами является закономерной причиной всех кризисных, гнилостных явлений современного капитализма, таких как деиндустриализация, биржевые спекуляции, ростовщичество, паразитирование на экономической ренте, убыточная "зелёная экономика", "великая перезагрузка" и т.д. Всё это - усилия глобалистской закулисы мультимиллиардеров нажиться, разоряя остальное человечество. Например, широкораспространенный массовый выкуп своих акций гигантскими западными корпорациями уменьшает их рыночную капитализацию и тем самым повышает прибыльность остального капитала, инвестированного главными акционерами.

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 11

В Лондоне работа Гроссмана была сосредоточена на вопросах экономики. Какое-то время, в 1936 году, он был «полностью поглощен «деньгами», то есть литературой о деньгах». Но до октября 1936 года он написал лишь четыре страницы о взаимосвязи между экономическим кризисом и фашизмом, а также о неэффективности политики, подобной политике правительства Народного фронта Леона Блюма во Франции, загипнотизированного теориями недостаточного потребления. Результатом стало очень конкретное объяснение последнего развития событий, основанное на его собственной теории экономических кризисов.

«Как можно преодолеть кризис? Никоим образом при помощи резкого увеличения покупательной способности потребителей, после чего якобы начнется бум. В действительности мы видим нечто совершенно иное: делаются сотни попыток - как частными, так и общегосударственными силами, для восстановления прибыльности, то есть для увеличения разницы между затратами и ценами ... (Один из способов сделать это -) уменьшить капитальные издержки на машины, сырье, снизить процентные ставки, снизить налоги, сократить социальные расходы - а главное: снизить зарплаты!

Другой способ - повысить цены при помощи продажи в кредит, уничтожения части товарной массы или сокращения производства ...

Оба способа часто используются совместно. Медленность восстановления (прибыльности производства) подтверждает мою теорию о том, что продолжительность кризиса невозможно предсказать и рассчитать, не говоря уже о продолжительности бума! ... Это зависит от того, насколько быстро или медленно предприниматели понимают, где можно ввести усовершенствования, от реакции правительства (снижения ставок процентов и налогов), от силы сопротивления организованных трудящихся снижениям заработной платы, от силы картелей в деле снижения цен на машины и сырье и т. д. Если [трудящиеся] упорно защищаются, они замедляют сокращение заработной платы и, тем самым, восстановление прибыльности предприятий.

... Именно в этих развитых странах с сильными рабочими организациями фашизм приходит на помощь капитализму.

... В этом и состоит роль немецкого фашизма. Заработная плата, которая (в Германии) составляла 44 миллиарда марок в 1928 году, упала (при примерно таком же количестве работающих по найму) до 31 миллиарда в 1935 году, то есть на 13 миллиардов, или на 30%. Если учесть рост цен на продукты питания, одежду и т. д., реальная заработная плата упала еще больше, примерно на 35-40%. И именно по этой причине выросла прибыльность... соответственно, и кризис был преодолен!

Те, кто хотят увеличения покупательной способности рабочих (при капитализме), видят не реальный мир и его причинно-следственные связи, а витают в мире утопических «требований», которые полностью исключают понимание фашизма и всей его политики спасения капитализма.

(Они воображают, что) кризис капитализма надо преодолевать на основе капитализма, требуя некапиталистических методов распределения (доходов)! И поучают капиталистов, что, снижая заработную плату, они якобы ошибочно понимают собственные интересы. Им дают совет повысить зарплаты - якобы в их же интересах!

Но «глупые» капиталисты не обращают внимания на этот совет. Они стремятся преодолеть кризис урезанием заработной платы, и, если им это удаётся, то пропорционально восстанавливается прибыльность и, следовательно, способность капиталистического предприятия функционировать».

Стимулирование экономики в США, Англии и Германии, как позже указывал Гроссман Хоркхеймеру, начиналось не с повышения покупательной способности рабочего класса, а наоборот, с откровенного или замаскированного снижения уровня заработной платы. Согласно теории недостаточного потребления, усвоенной премьер-министром Блюмом, повышение заработной платы и сокращение рабочего времени, достигнутые французскими рабочими при поддержке правительства, должны были стимулировать экономику. Но фактически эта политика «привела к инфляции и неконкурентоспособности французской промышленности. Короче говоря, к провалу стимуляции экономики. Ему пришлось отменить повышения заработной платы. Поскольку это было невозможно, он прибег к девальвации, чтобы замаскированно решить проблему понижения уровня заработной платы. ... Я считаю, что необходим полный отказ от теории недостаточного потребления!" В марте 1937 года Блюм объявил остановку всей своей программы реформ, а 22 июня его правительство подало в отставку. По мнению Гроссмана, «эксперимент Блюма» продемонстрировал, что «теория, в конце концов, должна быть не идеалистической фантазией, а основанной на опыте! Фактически этот эксперимент доказывает, что теория покупательной способности, то есть доктрина недостаточного потребления, потерпела скандальнейшее банкротство".

Гроссман не стал развивать эти идеи дальше, потому что он не мог их нигде опубликовать, учитывая то, что (журнал института -) ZfS (Zeitschrift für Sozialforschung), «теперь имеет преимущественно социологическое, а не экономическое» содержание. Однако другой его экономический проект вырос в серьезное исследование. Хоркхеймер предложил (Гроссману) использовать методологическую часть его работы о кризисах для публикации статьи в номере журнала за 1937 год. Но Гроссман, который уже отметил предыдущую круглую годовщину публикации первого тома «Капитала», предложил отметить семидесятилетие этой книги длинным и оригинальным исследованием, которое бы доказало, что Маркс не усовершенствовал, а произвел полную революцию в классической политической экономии, и выявило бы новые черты, которые отличали работу Маркса от работ его предшественников и последователей.

При написании этой статьи Гроссман использовал исследования, которые он уже провел (самое позднее) до 1926 года, и подготовительные материалы курса лекций, прочитанного в 1928 году и посвященного отношениям между Марксом и Рикардо, а также свои собственные опубликованные исследования. Несмотря на свои опасения относительно возможно слишком большого объема статьи и пожелание того, чтобы отношения между Маркса и его последователями не рассматривались, Хоркхеймер решительно одобрил это предложение. Такой ответ вряд ли был неожиданным, поскольку, зная или не зная этого, Гроссман развивал и радикализировал темы, которые Хоркхеймер затрагивал в письме годом ранее и в статье «О проблеме истины».

Это письмо содержало длинное резюме статьи, противопоставляющей традиционную и диалектическую логику. Примером, который использовал Хоркхеймер, было включение Марксом категорий классической экономики в новую теоретическую структуру, которая противоречила статической теории, в которой они возникли. В резюме отмечалось, что у Маркса «конкретные тенденции, ведущие к упадку (капитализма), выводятся из «первичных» простых и общих понятий в замкнутой логической структуре». Это, в свою очередь, отражало взгляды Гроссмана на метод Маркса. Ни Хоркхеймер на Гроссмана, ни Гроссман на Хоркхеймера не оказал значительного влияния. Но в середине 1930-х годов их отношения были не просто взаимной поддержкой; их обмен мнениями был плодотворным для обеих сторон.

Однако между политическими взглядами и темпераментами Гроссмана и Хоркхеймера были большие и всё возрастающие различия. Так, будучи старым боевитым марксистом, он рекомендовал Хоркхеймеру издать сборник его статей из ZfS в виде книги, чтобы его работы стали доступны более широкому кругу читателей. Ведь журнал к сожалению был малодоступен. Он подбивал директора института на более активное практическое участие в политике: «В самом деле, с точки зрения активиста, вы должны быть заинтересованы в контакте с широкими слоями молодежи. Никогда не следует забывать, что победа картезианства не была достигнута просто силой чистой мысли, а была внесена в университет кулаками и дубинками голландских студентов, которые ответили на грубую силу схоластики такой же силой своих кулаков!»

Эта склонность к практической полемике была очевидна в опубликованных работах самого Гроссмана с времен его деятельности в JSDP (социал-демократической еврейской партии Галиции). Но его привычка прямого, откровенного и даже грубого участия в политических и интеллектуальных дебатах совершенно не соответствовала пониманию Хоркхеймером общественного профиля института (IfS). Как директор, он не хотел вызывать вражду, особенно в США, слишком открыто заявляя о марксистских симпатиях. В последующие годы хлопоты Хоркхеймера о сохранении внешней респектабельности усилились, а его политические взгляды изменились. Когда в конце 1938 года философ-марксист Эрнст Блох пытался получить должность в институте в Нью-Йорке, «Хоркхеймер совершенно открыто заявил, что политические взгляды Блоха слишком коммунистические, чтобы его назначение на должность было возможным».

Упоминание Гроссманом «кулаков и дубинок голландских студентов» также намекало на его озабоченность вопросом, на который Хоркхеймер отвечал довольно уклончиво. В его статье «Последняя атака на метафизику» упоминалось, что наука отказалась от религиозных концепций в начале семнадцатого века, но не объяснялось, как и почему это произошло. А ведь это, как подчеркивал Гроссман, было делом как физической, так и интеллектуальной борьбы. Те же проблемы возникли и в отношении современной революционной стратегии. Хоркхеймер объяснял происхождение «диалектической теории общества» - его кодового названия марксизма - из «воли к более гуманному существованию», при котором возможна «высшая спонтанность».

А Гроссман, ссылаясь на марксистское изложение исторического материализма в предисловии и постскриптуме к «Капиталу», настаивал на том, что законы капиталистического производства не столько определяются человеческими желаниями, сознанием и взглядами, сколько определяют их. «Я очень хорошо знаю, что эти предложения не противоречат активизму. Но именно поэтому эта проблема должна рассматриваться в статьях, подобных вашей». Гроссман указывал на «Экономические и философские рукописи» Маркса 1844 года, незадолго до того опубликованные впервые, как на подтверждение тезиса о том, что люди только при социализме смогут осуществить свое специфическое бытие и реализовать свои возможности как биологического вида. В течение предыстории человечества, до достижения социализма, условия производства отчуждают людей от их сущности и их способностей: капитализм уродует их развитие. Структура общества подчиняет сознательное принятие решений экономическим законам.

Гроссман хотел, чтобы Хоркхеймер дал подробное описание того, как люди смогут сознательно формировать общество*, учитывая то, что логика аккумуляции капитала, очевидно, это исключает. Для Гроссмана, с его опытом работы в организациях рабочего класса и знанием экономической теории, два элемента в таком объяснении были очевидны: классовая борьба и экономический кризис. Но неопределенность «воли к более гуманному существованию» Хоркхеймера сигнализировала, что он удалялся от марксизма. В приписке к своему письму Гроссман написал: «Мне было бы очень приятно услышать ваше мнение по этому поводу». Хоркхеймер на это не ответил.

Живя в Париже и Лондоне, Гроссман серьезно выполнял другие свои обязанности в институте (IfS), поддерживая сотрудничество контактами с Хоркхеймером, Левенталем и Поллоком. Он держал Хоркхеймера в курсе событий, влияющих на IfS и его репутацию, высылая статьи и рецензии, вырезанные из газет. В 1933 году он попросил Пола Маттика наладить контакты между американским философом-марксистом Сидни Хук и Хоркхеймером.

Особенно благодаря своей дружеской переписке с редактором ZfS Лео Левенталем, Гроссман способствовал публикации журнала. Он обращался к Койре по поводу написания им статьи, комментировал рукописи, присылаемые Маттиком, Эмилем Грюнбергом (сыном Карла), Максом Биром и Вальтером Брауэром, и предлагал книги, которые стоило бы рецензировать. По меньшей мере первоначально Гроссман способствовал публикации в журнале обзоров Маттика.

В интеллектуальных вопросах Гроссман был безжалостно откровенен со своими друзьями. Статья, которую Брауэр послал в журнал, была, по его словам, «никчемной», как он сам сказал Брауэру. Когда Левенталь попросил прокомментировать черновик своей собственной рецензии на книгу об историческом значении изобретения конской сбруи, Гроссман заметил, что его коллега писал на тему, которую «вы не освоили», и поверив в нелепый тезис. Чтобы подчеркнуть эту мысль, в следующем письме Гроссман объяснил разницу между марксизмом и технологическим детерминизмом. Однако опубликованная рецензия не свидетельствует о том, что Левенталь согласился с этим несколько жестоким ответом.

Гроссман также делал замечания по поводу ряда статей после их публикации в журнале. Он хвалил многие работы Хоркхеймера, но очень критически отнесся к статье некоего "Гектора Ротвейлера" о джазе. Этот цепной пёс вызвышенной культуры отвергал джаз как капиталистический товар, подкрепляющий отчуждение и подчинение личности коллективу. «Должен признаться, - писал Гроссман, - что статья Ротвейлера (которого я не знаю) кажется полностью ошибочной. Слишком много неинтересных технических замечаний, за которыми почти нет социологического анализа. Мы все знаем, что джаз не пришел из Африки, а был выработан в метрополиях капитализма». Этим подразумевалось, что без серьезного обсуждения социальной истории и современного контекста джаза сочетание анализа его музыкальных характеристик и абстрактных комментариев о его товарной форме вряд ли может быть основой для серьезных выводов.

В ответ Гроссману Хоркхеймер решительно защищал эту статью и конфиденциально сообщил, что автором был Тедди Визенгрунд (Теодор Адорно). Гроссман обладал определенной компетентностью в этой области. Конечно, у него не было профессионального музыкального образования Адорно, но классическая музыка была одной из радостей его жизни. Он дипломатично повторил свою позицию в ответе Хоркхеймеру: «Доктор Шен, его жена и Матиас Зайбер недавно посетили меня». Этим он намекал Хоркхеймеру, что не он один раскритиковал статью о джазе. Эрнст Шен был не только зам. директора по культуре на Радио Юго-Западной Германии, но и музыкантом. Матиас Зайбер, венгерский виолончелист и композитор, преподавал прославленный курс лекций о теории и практике джаза в консерватории Хоха во Франкфурте.

Для Гроссмана работа, досуг и политика были взаимосвязаны. Бестселлер «Унесенные ветром» был связан с его исследованием рабства. Он писал Хоркхеймеру, что автор, Маргарет Митчелл,

"знает среду рабовладельцев и владельцев плантаций и правильно изобразила то, что поражение в войне против янки означало настоящую социальную революцию для владельцев плантаций. Но что она изображает совершенно ложно, так это положение негров. Она изображает лишь негров - домашнюю прислугу, да и тут тоже (хотя положение этих негров было лучше) она чересчур идеализировала. Рабство деморализовало не только порабощенных, но и их хозяев. Оно было не таким "миленьким", как этого хотелось бы Митчелл. Нередко, когда приезжал гость, ему с пожеланием «спокойной ночи» хозяева предлагали не только свечу, но и, в знак гостеприимства, еще и привлекательную рабыню ... Но главным в этой проблеме были не домашние рабы, а рабы на плантациях. У Митчелл нет ни единого слова о них, а только "корректное" упоминание, когда рабы - домашние слуги отказались работать на плантациях, потому что они не были «полевыми работниками» ...

А представьте себе добычу рабов: работорговлю и контрабанду рабов со всеми их ужасами. И наконец - разведение рабов. Существовали рабовладельческие заведения, где рабов разводили так, как теперь на фермах разводят свиней или лошадей. Душечка Митчелл ни слова об этом не проронила.

Не говорю уже о специфической морали, которую миссис Митчелл оправдывает: застрелить бродягу-мародера только потому, что он хотел украсть. Естественно, капитан Батлер немедленно дает ей (главной героине) отпущение грехов. Ведь у Скарлетт не было другой альтернативы!

Там, где речь идет о поддержании привилегированного социального положения плантаторов, оправдана любая жестокость, чтобы избежать деклассирования!

... Книга интересная, местами захватывающая - но культурной ценности не имеет».

В следующем году интерес Гроссмана к рабству проявился несколько иначе - в рецензии на незадолго до того опубликованный сборник работ Маркса и Энгельса о гражданской войне в США. Он дал ясный обзор их анализа этого конфликта, подчеркивая, что, хотя он решал и другие проблемы, его основной причиной была несовместимость производственных отношений, основанных на рабстве и на наёмном труде.

Хотя ему удалось продолжать экономические исследования и найти небольшой круг друзей в Лондоне, Гроссман был рад осенью 1937 года получить приглашение Хоркхеймера приехать в Нью-Йорк. Он планировал посетить США в октябре, первоначально по туристической визе. «Мне незачем уверять вас, с каким нетерпением я жду этого, причём не только по объективным причинам, но и надеюсь получить значительный стимул для своей работы благодаря нашим дискуссиям». После поначалу хорошего приема, он разочаровался в Англии. Еще в ноябре 1936 года он согласился с тем, что в Англии «нет искусства (ни живописи, ни архитектуры, ни музыки)», и возможно, что по этой причине он уехал на летний отдых в Нидерланды. Его ироничное чувство юмора стало явным, когда он позже написал: «Английский менталитет - я давно не видел ничего столь узколобого - долгое время невозможно выносить ... Небольшая клика консерваторов умеет навязывать свои манеры, образ жизни и мысли огромной массе народа. Единственное желание каждого - лишь бы быть "джентльменом", и он становится таковым, надевая по воскресеньям белые фланелевые брюки, играя в теннис и произнося только короткие отрывистые слова, а по возможности сохраняя молчание. Это - кладбищенская тишина!»

---

* Смотри предыдущую запись ниже (примечание behaviorist-socialist).

.

ТУПИКОВОСТЬ КАПИТАЛИЗМА И БИХЕВИОРИСТСКИЙ ПУТЬ К СОЦИАЛИЗМУ

 "Сознательное формирование нового, социалистического общества" - это и есть та задача, которую так и не смог решить марксистский социализм, потому что не обладал научным пониманием законов оперантного поведения человека как биологического вида, открытых лишь в 1930-40-х годах Б.Ф. Скиннером - отцом радикального бихевиоризма. Сперва незнание, а потом и игнорирование этих законов привело к реставрации капитализма (где полной, а где частичной) в псевдо-социалистических странах (СССР, Восточной Европе, Китае и проч.)

Законы экономики (конкретно капиталистической экономики) являются лишь частным, хотя и очень важным в нынешней исторической обстановке, случаем законов оперантного обусловливания поведения, при котором определяющее значение в масштабах капиталистического общества имеет специфически капиталистическая разновидность положительного оперантного подкрепления поведения господствующего класса (капиталистов) - извлечение прибыли, то есть прибавочной стоимости, из наёмного труда угнетенного класса (трудящихся).

Самым ценным в марксизме является политэкономия, давшая строгое доказательство тезиса тупиковости капитализма как общественно-экономической системы в силу закономерной тенденции падения нормы капиталистической прибыли при аккумуляции капитала. Именно эта тенденция и является причиной нынешнего ретроградного разворота капитализма вспять к паразитическому извлечению экономической ренты и ростовщичеству, то есть чисто докапиталистическим, феодальным источникам доходов господствующего класса.

Это доказательство "в упор не увидели" и буржуазные "мыслители", и эпигоны Маркса - оппортунисты (социал-демократы и сталинисты). Великой заслугой Гроссмана было возрождение истинного марксизма, то есть повторное доказательство этого тезиса, которое опять-таки "в упор не увидели" учёные лакеи сталинистско-брежневской партийной номенклатуры - псевдокоммунистические жрецы холуйской сталинистской мертвой схоластики "марксизма-ленинизма".

Самое худшее в сталинщине - это то, что примитивный близорукий политический интриган Джугашвили-сталин подменил социалистические принципы внутренней и внешней политики своим диктаторским произволом, замаскировав этот произвол пустозвонным, бессодержательным словосочетанием "генеральная линия партии":

Читая историю СССР с 1924 по 1953 год, любой воочию убедится в том, что "генеральная линия партии" обращалась вспять, а любой лозунг менялся на противоположный по малейшему капризу сталина. Самое гнусное из политических преступлений невежественного ренегата и оппортуниста сталина против дела социализма - это предательство им фундаментального принципа интернационализма, подмена его своей вздорной выдумкой о "победе социализма в одной отдельно взятой стране" и ликвидация ленинского III-го, коммунистического Интернационала (Коминтерна).

К теме интернационализма я обязательно вернусь в ближайшее время, а эту запись закончу повторением того, что я уже многократно писал на этом блоге:

Задачей бихевиористского социализма после победы мировой социалистической революции как раз и является оперантное конструирование системы общественных отношений бесклассового социалистического общества, являющейся принципиально иной, чем система отношений капиталистического общества, и основанной не на товарно-денежных отношениях, а на гармоничном и справедливом положительном подкреплении общественно полезной трудовой деятельности каждого, без угнетения и эксплуатации человека человеком.

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 10

 Актуальный пример фашистского терроризма и коррупции, которую он защищает:

"6 ЭМИГРАЦИЯ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПЕРЕОЦЕНКИ

Гитлер стал канцлером Германии 30 января 1933 года. Серьезной мобилизации рабочего класса против нацистов не было, поскольку они пришли к власти формально легальными средствами, а затем запугали, бросили в тюрьмы или убили своих политических противников и уничтожили организованное рабочее движение. Для руководства Социал-демократической партии такая мобилизация была бы вызовом их кумиру - Веймарской конституции. А самоубийственное сектантство политики Коминтерна "Третьего периода" по отношению к социал-демократии сделало сотрудничество между рабочими - коммунистами и социал-демократами - практически невозможным даже для сопротивления нацистам. После захвата власти нацистами Коммунистическая партия Германии твердо придерживалась этой линии более года, полагая, что Гитлер вскоре дискредитирует себя, и это откроет путь революции.

Под руководством Хоркхеймера Институт (Социальных Исследований - IfS) сделал систематические приготовления на случай нацистского переворота. Почти все его активы были инвестированы за пределами Германии. Его бюро было быстро переведено в Женеву, где в 1930 году был открыт филиал. 4 марта Гроссман уехал в Париж. Через девять дней полиция провела обыск и опечатала помещения IfS. Вскоре национал-социалистическая* (нацистская) организация студентов и государственная полиция захватили несколько помещений в собственное пользование.

В начале апреля ректорат университета порвал связи с институтом, но продолжал использовать два нижних этажа здания IfS. Однако факультет экономики и социальных наук одобрил заявку Гроссмана из Парижа на занятия исследованиями, а не преподаванием в университете в течение летнего семестра. В сентябре он подал заявление на отпуск в зимний семестр. Но нацисты уже 7 апреля приняли "Закон о восстановлении профессиональной государственной службы". Он изгонял евреев с государственных должностей и лишал их званий, в том числе в университетах.

(...)

В октябре 1935 года Гроссман написал Мэттику, что «сталинская бюрократия мне тоже не нравится. У меня тоже есть очень много всего в подтверждение этого». Но поскольку частной собственности и частного аккумуляции капитала там (в СССР) не существовало, он отверг как сектантское утверждение Мэттика (на самом деле правильное), что и в СССР из рабочих извлекается прибавочная стоимость. «Здесь, в Европе, все знают, что поражение Советского Союза отбросит рабочее движение на 50 лет назад. Поэтому нельзя бороться с СССР как с «государством, извлекающим прибавочную стоимость». Напротив, мы должны защищать СССР от внешнего врага всеми доступными средствами».

Ядро сотрудников Института было единодушно в оценке международной ситуации как ужасающей. Пытаясь подбодрить Гроссмана в 1937 году, Лео Левенталь, член IfS с 1930 года, на которого Хоркхеймер возложил конкретную обязанность редактирования своего журнала, писал: «Единственное, что мы можем, - это напрячь своё воображение [интеллектуально и эмоционально] ради теоретических целей, которые нам дороги».

Для кружка Хоркхеймера увлечение теорией (ставшей заменой религии как «сердца бессердечного мира») было утешением, поскольку с середины 1930-х годов усилились ужасы капитализма, Гитлера и Сталина. Гроссман имел более марксистскую ориентацию как результат личного опыта, которым Хоркхеймер и его кружок не обладали, и считал, что необходимо возродить рабочее движение и что собственные материальные противоречия капитализма, в особенности его тенденция экономических кризисов, сделают это возможным. Другими словами, он оставался верен делу возрождению марксизма, в которое он, Ленин и Лукач уже внесли весомый вклад. В течение нескольких лет его верность этому делу и его отношение к Советскому Союзу, то есть его признание того, что в СССР произошла сталинская контрреволюция, сосуществовали параллельно. Но Гроссман отказался от своей отрицательной оценки Советского Союза между октябрем 1935 года и ноябрем 1936 года в период, когда отмечался подъем стратегии "Народного фронта" Коммунистического Интернационала.

Народный фронт радикальных республиканцев, социалистов, коммунистов и, ещё левее, более мелкой Partido Obrero de Unificacion Marxista (POUM, Рабочей партии марксистского объединения) победил на выборах в Испании в феврале 1936 года. Последовал подъем классовой борьбы. Аналогичная волна забастовок произошла в мае 1936 года после победы на выборах во Франции правительства Народного фронта под руководством премьер-министра социалиста Леона Блюма. Крупнейшая волна забастовок в истории Франции, вершиной которой стало повсеместное распространение занятия трудящимися фабрик и заводов, принесла рабочим большое повышение заработной платы, сокращение рабочего времени и - победу международного значения - ежегодный оплачиваемый отпуск.

Вооруженный мятеж Франко против правительства Испанской республики 19 июля вызвал революцию. Рабочие комитеты взяли в свои руки бóльшую часть производства, распределения и государственного управления в регионах, где мятеж был побежден. Чтобы не встревожить возможных союзников во Франции и Англии, Коминтерн настаивал на том, что гражданская война была направлена на защиту буржуазной демократии и что социализм не стоял на повестке дня в Испании. Коммунистическая партия Испании и Советский Союз (через персонал Коминтерна в Испании и поставки оружия республике) использовали свое влияние для подрыва и удушения пролетарских органов власти. С мая 1937 года республиканское правительство и испанские коммунисты активно подавляли революцию, ПОУМ и другие крайне левые организации.

Несмотря на контрреволюционную политику Коммунистической партии Испании, большинство простых коммунистов во всем мире по-прежнему считали себя революционерами, а политику своих организаций - чисто тактическим явлением. В конце концов, коммунистические партии и Советский Союз поддерживали военные усилия республики против реакционных мятежников Франко. В то время как нацистская Германия и фашистская Италия оказывали помощь Франко, Великобритания и Франция соблюдали официальный международный запрет на поставку оружия обеим сторонам.

Гроссман осудил новую (ренегатскую) стратегию Народного фронта во Франции еще в ноябре 1934 года, но события в Испании, похоже, изменили его мнение о Советском Союзе и коммунистическом движении. Его реакция был обусловлена дружбой с Рамосом Собрино и его недавней поездкой в ​​Вальядолид и другие области Испании. Вальядолид был захвачен военным переворотом Франко в первый же день. Здесь «репрессии в Старой Кастилии достигли максимальной жестокости». Тысячи левых и республиканцев были убиты, хотя Рамос Собрино спасся бегством. В начале 1936 года SAP (Социалистическая Рабочая партия Германии) также положительно высказалась о тактике Народного фронта, а позиция Гроссмана продвинулся гораздо ближе в сторону политики Коминтерна.

В конце 1936 года Боркенау прочитал в Социологическом обществе в Лондоне публичную лекцию о поездке, которую он недавно совершил по республиканской Испании. Она подтвердила подозрения Гроссмана в отношении Боркенау. Гроссман выразил Хоркхеймеру своё осуждение Боркенау за то, что тот занял «позицию против [республиканского] правительства в Мадриде». Это был «одним словом, опасный тип, явный фашист!» Хотя объект этого осуждения критиковал политику правительства Народного фронта и ушел далеко от марксизма к консервативному либерализму, Боркенау был всё же не сторонником Франко. В его книге «The Spanish Cockpit - Испанская кабина» вскоре появилось объективное описание подавления сталинистами революции и левых радикалов в Испании. Но либеральная политика Боркенау вызвала то, что многие левые скептически отнеслись к его описанию событий в Испании.

Собственные взгляды Гроссмана стали теперь фактически «подчиненными внешней политике Советского Союза и его потребности в мире». Он согласился с анализом Народного фронта, согласно которому не революция, а только союз коммунистического движения, СССР и буржуазных демократов может быть альтернативой Франко. Отношение Гроссмана к гражданской войне в Испании определялось скорее эмоциональными реакциями, чем независимым анализом. В декабре 1937 года он написал Хоркхеймеру, что «Я нахожусь под влиянием одного события. Несколько недель назад меня пригласили на коктейльную вечеринку в доме одного англичанина, где я познакомился с миссис Холанд [sic]. Она рассказала мне, что ее муж уехал в Мадрид в качестве пилота (он был капитаном британских ВВС ["английских" в оригинале].) Я спросил, социалист ли он. «Нет, но он ненавидит фашистов». 16-го числа газеты опубликовали новость о том, что Холланда сбили в его бомбардировщике! Его дочь стала сиротой!»

С 1936 г. Гроссман стал некритически поддерживать внешнюю и внутреннюю политику России. Эльза Маттик (урожденная Эльза Хамм), знакомая с конца 1930-х годов, вспоминала его тогда как «сталиниста до мозга костей», предававшегося «бессмертной любви к Сталину». Он знал, что происходило в России, но считал это правильным. Среди убитых Сталиным были Карл Радек, товарищ Гроссмана по студенческой политике, и Мирон Исаакович Нахимсон, пригласивший его в Советский Союз. Тем не менее, полагая, что Советский Союз был единственным эффективным оплотом против фашизма, он принял чистки и "реальную политику" Сталина как необходимые для сохранения российского государства.

Однако Гроссман по-прежнему не был рабом "генеральной линии" по всем вопросам теории марксизма. Снова возникло противоречие между его взглядами на Россию и его верностью ряду фундаментальных принципов марксизма, касающихся взаимосвязи между самостоятельной борьбой рабочего класса и социализмом. Поддержка IfS, огромная интеллектуальная самостоятельность и уверенность в том, что коммунисов в конечном итоге убедят его аргументы - всё это означало, что, несмотря на свои иллюзии относительно СССР, он продолжал отстаивать свой еретический подход к теории кризисов и писать исследования, на которые более правоверные сталинисты были неспособны.

Лондон и экономические исследования

Уже в сентябре 1933 года Гроссман подозревал, что война и перспектива интернирования во Франции могут вынудить его покинуть Париж. Англия, даже несмотря на то, что у власти были консерваторы, была бы более безопасной. Он знал английский язык уже самое позднее в 1917 году, так что мог жить в Лондоне, хотя всегда говорил на этом языке с сильным акцентом и писал на нем "по-своему". У института (IfS) был небольшой филиал в Лондоне, которым руководил социолог-марксист Джей Рамни (изначально Яков Румянек), который стал другом Гроссмана. Более того, у этого города было огромное дополнительное преимущество для исследовательской работы - Британский музей. После того, как он закончил критическую статью о книге Боркенау, проблема политически консервативного уклона в коллекционировании книг Национальной библиотекой в Париже вновь дала о себе знать. Гроссману не хватало ежедневных контактов с коллегами по институту и он ​​с нетерпением ждал встречи с ними. Как и Хоркхеймер, он рассматривал Лондон как станцию пересадки на пути в Нью-Йорк.

Гроссман начал подготовку к переезду в Лондон в 1935 году. Прежде чем принять решение навсегда покинуть Париж, он совершил двухнедельную поездку, чтобы изучить жилищные условия на другой стороне Ла-Манша. Он связался со своим другом Максом Биром, чтобы попросить поддержки у него самого и у выдающегося историка экономики и социального реформатора профессора Ричарда Тоуни, с которым Гроссман уже переписывался, в деле получения визы.

Разведка дала положительные результаты, но процесс переезда затянулся, и Гроссман оставался в Париже до января 1936 года. Даже тогда он оставил в Париже у друзей десять ящиков с книгами, и ему пришлось неделями искать подходящее жилище в Лондоне.

Сперва он остановился по адресу Belsize Park № 60, затем неподалёку в приличном пансионате на Belsize Avenue № 9, «где я могу приглашать знакомых на чай». Хэмпстед-Хит находился менее чем в километре, а за ним - дом Рамни в Хайгейте и могила Маркса на Хайгейтском кладбище. Гроссман любил гулять по Хэмпстед-Хит и в Риджентс-парке, особенно весной. После короткой прогулки от дома до станции метро Belsize Park, откуда линия метро Edgware вела прямо к станции Euston недалеко от Лондонского университета и Британского музея, где он проводил большую часть своих исследований. Лондон понравился Гроссману. После первоначальной депрессии он освоился и почувствовал себя «очень хорошо и сразу же занялся работой. В течение нескольких недель я сижу с 9:30 каждый день (я выхожу из дома в 9:00) до 4:00-4:30 в Британском музее. На этой неделе я также начал посещать библиотеку Лондонской школы экономики (LSE). У меня не было таких хороших условий для работы, как в читальном зале Британского музея, со времен во Франкфурте. Когда я сравниваю это с Парижем, с настоящими драками за каждую книгу, я сожалею о том, что не приехал сюда раньше! Да и народ тут приятнее». Английские ученые встретили его гораздо теплее, чем парижские профессора. Гарольд Ласки из Лондонской школы экономики хорошо относился к институту (IfS) и ​​его сотрудникам. Гроссмана приглашал на чай Тоуни, тоже из LSE. И он пришел к выводу, что пробыл в Париже «слишком долго». (Продолжение следует)

---

* На Западе и в особенности в ФРГ "политически корректно" называть нацистов "национал-социалистами", хотя они были смертельными врагами социализма и террористами-наёмниками капиталистической реакции в условиях экономического кризиса. Это фальшивое демагогическое саморекламное название гитлеровской фашистской партии остроумно и метко показано на следующей карикатуре тех времен. Вверху - оригинал, внизу - с моим переводом надписей (Примечание behaviorist-socialist):

 

-

СТРАТЕГИЯ ПУТИНА-ШОЙГУ

 -

Меня очень беспокоит усилившаяся за последние пару лет задиристая риторика режима Иудушка Капутина в адрес проклятого западного империализма: мол, "мы Запад шапками закидаем". Ведь старая пословица гласит: "Собака, которая лает, не кусает".

Если людоедский Запад решит напасть на Россию, он не будет щадить никого. Об этом свидельствуют массовые, воистину неслыханные прежде военные преступления, совершенные западной (прежде всего американской) военщиной в ходе её агрессий против Вьетнама, Югославии, Афганистана, Ирака, Ливии и Сирии.

Запад там бомбил - и будет бомбить в России - гражданское население, электростанции, мосты, транспортную сеть, водопровод, очистные станции канализации, больницы, школы. Западная военщина - это государственный терроризм, ничем не отличающийся по замашкам от своих выкормышей - проклятых чеченских террористов, устроивших захват заложников и резню в Беслане и Москве.

Нынешний Запад стал такой же, как и при Гитлере. Под предлогом мнимой "пандемии Ковид" на всём Западе установлен режим тоталитарного полицейского глобалистского (сверх)государства. Не верьте западной демагогической пропаганде, не питайте никаких иллюзий относительно его фальшивой "демократии", которая на самом деле - такая же паразитическая антинародная диктатура миллиардеров и их лакеев-политиканов, как и путинская "демократия".

Какой же может быть наиболее вероятная реакция кремлёвского предательского режима на нападение Запада? Путин уже пару раз её показал:

- когда американцы потопили торпедой подводную лодку "Курск", он не давал приказа на спасательные операции и выжидал до тех пор, пока все уцелевшие от экипажа - свидетели этой явной неспровоцированной агрессии проклятого фашистского Запада не задохнутся, и всё далдонил своё: "А она... она утонула";

- когда американцы организовали бандерофашистский "евромайдан" в Киеве и свергли легитимного президента Януковича, вся Новороссия, вся Восточная Украина и большинство украинской армии были против бандерофашистского путча. Тогда было достаточно сравнительно малой десантной операции, чтобы подавить этот путч, воостановить законную власть и затем воссоединить - по заветам Богдана Хмельницкого - Украину с Россией. Но Путин этого не сделал. Он предпочел и дальше пресмыкаться перед Западом и позволил бандерофашистам начать продолжающиеся до сих пор военные нападения на освободившийся от них Донбасс и артиллерийские обстрелы его мирного населения.

Эта позорная линия поведения объясняется, конечно, не трусостью, а "нормальным" для буржуев предательским желанием и Иудушки Капутина, и всей его мафии олигархов (прежде всего Грефа, Миллера и Сечина) как можно дольше соучаствовать в разграблении Западом природных богатств России.

Но всему на свете приходит конец. При нападении Запада на Россию весь предательский путиноидный воровской режим, все олигархи, вся едристня во главе с Иудушкой Капутиным - все они попрячутся в бункерах, а жертвами бомбардировок и прочих фашистских зверств "западной цивилизации" станут простые люди. Потом, когда фашистский Запад захватит Москву, Иудушка Капутин вылезет из бункера, подпишет акт безоговорочной капитуляции, получит свои иудины сребреники и отправится на "заслуженный отдых" на свою виллу в Биаррице, по примеру поганца Мишки-меченого (Горбачева), всё ещё ползающего по своей вилле где-то на юге Западной Германии.

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 09

 

"ГРОССМАН И ПОЛИТИКА В ГЕРМАНИИ

Как и миллионы других участников международного рабочего движения, Гроссман продолжал поддерживать зигзаги официального коммунизма даже после того, как Советское государство и Коминтерн стали инструментами, служащими интересам нового бюрократического капиталистического класса (номенклатуры), возникшего в результате дегенеративного перерождения послереволюционной России. Однако были и такие, кто отвергал сталинизацию Коминтерна и входящих в него партий. Среди аспирантов института (IfS) в конце 1920-х - начале 1930-х годов были брандлеристы (правые коммунисты, враждебно относившиеся к навязанной Коминтерну линии "Третьего периода"), троцкисты и "коммунисты за Советы" (которые отвергали любое участие в парламентских учреждениях и идею о том, что рабочий класс нуждается в революционной партии).

Хотя он иногда корректировал форму или тенденцию аргументов в своих публикациях, чтобы подогнать их под меняющуюся политическую линию Коминтерна, Гроссман не изменял своему фундаментальному пониманию марксистской теории. В отличие от коммунистических приспособленцев, он был готов и выступать с тезисами, противоречащими официальной партийной позиции, и указывать на слабые места в трудах Ленина. Он не был адептом сталинского культа Ленина. Он также не избегал политических контактов с революционерами вне коммунистического движения.

В своих письмах к коммунисту за Советы Полу Маттику Гроссман более откровенно выражал свои политические взгляды, чем в своих публикациях. Эти письма также показывают взаимоотношение между его политическими обязательствами и личными отношениями. В начале переписки Маттик выразил восхищение «Законом аккумуляции» и задал вопросы по экономической теории.

Но вскоре Маттик раскрыл свою антипарламентскую (или как её называл Ленин, "отзовистскую") позицию и пригласил Гроссмана сотрудничать в своей газете. Следующее письмо Гроссмана откровенно выражало как его готовность продолжать контакты с Маттиком, так и позицию по вопросам, по которым они расходились. Гроссман укорял его, что если он хочет быть полностью антипарламентским, то ему не следует издавать легальную газету, такую как «Chicagoer Arbeiter Zeitung». «Разница между нами - революционным движением, и парламентскими предателями заключается в том, что мы знаем, что так не будет продолжаться вечно. Придет время, когда правящие классы ликвидируют свободу печати и собраний. Мы готовы к этому и ответим нелегальной прессой и недозволенными митингами. В Германии за последние месяцы 73 коммунистических газеты были запрещены указом о чрезвычайном положении». Его отождествление с КПГ было очевидным. Гроссман подробно ответил на ряд экономических вопросов, которые поставил Маттик, а затем вежливо отказался сотрудничать в «Chicagoer Arbeiter Zeitung». Тем не менее их дружеская и казалось бы спорадическая переписка продолжалась даже после двух значительных сдвигов в политических взглядах Гроссмана, до тех пор, пока он не переехал в Соединенные Штаты в 1937 году.

(...)

Некоторые действия и труды Гроссмана свидетельствуют о противоречии между его преданностью СССР и его марксистским пониманием капитализма. Так, он отклонил приглашение работать в Московском университете из-за враждебности Варги к его теориям. Но одно дело защита СССР, а другое - экономическая теория. В своем эссе 1932 года по проблеме преобразования Гроссман признавал, что И. И. Рубин разделял его концепцию метода Маркса, что теории стоимости и цены производства относятся не к разным типам экономики, а к разным уровням анализа одной и той же капиталистической экономики. С другой стороны, Рубин не смог понять последствий преобразования (стоимостей в цены) для проблемы кризисов. Эти наблюдения были не просто дискуссией с коллегой. У них был политический подтекст. Задолго до публикации статьи Гроссмана советские власти запретили всякое публичное обсуждение теорий Рубина или «рубинизма». В 1931 году бывший бундовец Рубин был приговорен к пяти годам лишения свободы на показательном процессе над «меньшевиками». Гроссман, возможно, стал сталинистом, но таким, который имел оговорки по поводу ряда аспектов линии партии и не был готов следовать ей во всем.

Выезжая из из Франкфурта уже усталым, Гроссман разболелся, когда вернулся из изнурительной поездки в СССР. После выздоровления он читал курс лекций «Экономическое развитие Советского Союза (от военного коммунизма до второго пятилетнего плана)» в зимнем семестре 1932-33 годов. Его преисполнило энтузиазма всё увиденное в России, и этим был вызван его самый публичный политический поступок в Германии.

20 января 1933 года он выступил в защиту Советского Союза на публичном собрании двух тысяч человек во франкфуртском Саксофонзале, за десять дней до того, как Гитлер стал канцлером Германии. Ханнес Мейер, бывший руководитель Баухауза, рассказывал о своих впечатлениях, бывших результатом нескольких лет работы архитектором в СССР. В последующей дискуссии Ф. Ясперт, другой немецкий специалист, работавший в России, признавал, что там происходит что-то неподобающее. Также недавно вернувшийся из СССР, Гроссман, по его собственному мнению, «разоблачил ложь г-на Ясперса [так!], который в длинных статьях в «Frankfurter Zeitung» клеветал на Советский Союз». В газете Ясперт дал вполне правдоподобное описание уродливых реалий советского планирования.

Политические взгляды Гроссмана и спектр его интересов в начале 1930-х годов также ясно видны в его статьях в «Словаре» Эльстера - стандартный справочнике об экономических организациях и концепциях. Тогда как Хоркхеймер взял на себя обязанности Грюнберга как главы Института, Гроссман стал его самым важным интеллектуальным преемником. Грюнберг написал статьи о социализме, коммунизме и анархизме в более ранних изданиях «Словаря». После долгого перерыва было запланировано значительное расширение и редактирование четвертого издания, которое должно было выйти между 1931 и 1933 годами.

Когда Грюнберг заболел, его друг (Гроссман) взял на себя эту работу в 1930 году. Работа требовала большого объема исследований, занимала много времени и имела очень сжатые сроки исполнения. Энциклопедические знания и интересы, усвоенные Гроссманом на протяжении десятилетий, позволили ему делать ссылки на обширную литературу, включая первичные тексты. Он написал тринадцать биографических статей (самая длинная, объемом более чем трех страниц убористого шрифта, была о Ленине) и информативные критические статьи о анархизме, большевизме, Втором и Третьем Интернационал и развитии марксизма после смерти Маркса. Он также дополнил новыми данными и отредактировал статьи Грюнберга о христианском и религиозном социализме и социалистических партиях.

Несколько его курсов лекций в университете послужили полигоном для проверки работы Гроссмана над статьями «Словаря». Его преподавание «Истории социализма и анархизма» в летнем семестре 1931 г. и, возможно, «Теории и истории немецкого профсоюзного движения» в зимнем семестре 1931-32 гг. затрагивало темы статей, которые он писал для «Словаря». Лекции «Экономическая система Карла Маркса и ее последующее развитие в 1883-1933 гг.» в зимнем семестре 1932-33 гг. и его статья в «Словаре» на эту тему были основаны на курсе лекций, который он прочел в Свободном Польском Университете (WWP) в 1923 году.

Прочие статьи в этом стандартном немецком справочнике Эльстера в подавляющем большинстве были написаны консервативными и реакционными профессорами в черных, серых и синих тонах. А Гроссман дал читателям краткую и ясную информацию как о развитии рабочего движения, так и о марксистской теории, написанную яркими, но разными оттенками красного цвета.

Коммунистическая критика социал-демократии была очевидна в его статье о социал-демократических и коммунистических идеях и партиях, а также в нескольких биографических статьях. Гроссман обновил работу Грюнберга 1911 года о социалистических партиях, изучив события за это время в пятнадцати странах. Он строго придерживался своей договоренности с властями Польши о том, что не будет вмешиваться в польскую политику: в его статье анализировалась Румыния с ее гораздо более молодым и менее мощным рабочим движением, но не было упоминания о Польше.

Когда изложение истории многих национальных социал-демократических партий подходило к началу Первой мировой войны, бесстрастный стиль Грюнберга сменился более эмоциональной партийностью. Например, Гроссман писал, что австрийская социал-демократия, «равно как и германская социал-демократическая партия, всегда была готова проводить политику компромисса с буржуазной реакцией и смирения перед ней. Это противоречие между радикализмом на словах и практикой оппортунизма наиболее отчетливо проявилось в речи Отто Бауэра, ведущего интеллектуала австрийской социал-демократии, на последнем Конгрессе Второго Интернационала в Вене (1931 г.)» На этот комментарий его также вдохновила особая враждебность к Бауэру как теоретику-экономисту и особенно перед войной ставшему апологетом национализма в австрийской социал-демократической партии.

В своей оценке позиции австрийской социал-демократии по национальному вопросу Гроссман критически пересмотрел взгляды, которые он выражал сам, будучи лидером Еврейской социал-демократической партии Галиции. Теперь он утверждал, что «национальная программа, принятая в Брно (1899 г.), перенесла яростные национальные конфликты из лагеря буржуазии в рабочее движение». В статье о большевизме без комментариев пересказана критика Лениным требования Бунда о том, чтобы Российская социал-демократическая рабочая партия приняла федеративную структуру.

Юджин Дебс, Жан Жорес и Сорель пользовались симпатей Гроссмана из-за их преданности классовой борьбе и классовым принципам. Его оценка Жореса, к которому он сохранил слабость с тех пор, как посетил Париж перед Первой мировой войной, контрастировала с повторявшей Ленина стандартной коммунистической оценкой этого французского социалиста как всего лишь реформиста. Симпатии Гроссмана также были очевидны, когда он писал о развитии международного коммунистического движения. Статья о Ленине была ярким и убедительным очерком не только политической деятельности этого русского революционера, но и его вклада в марксистскую теорию по вопросам о политической организации, роли рабочих Советов в революции и революционной тактике.

В своем изложении истории партии большевиков Гроссман не только не поддался растущему культу личности в России, но и вовсе не упоминал Сталина. Он также не повторял ложь о том, что Троцкий якобы не играл никакой роли в русской революции, и не унизился до истерической клеветы на этого революционера-изгнанника, которая тогда была характерна для советской историографии. Его статья о социалистических и коммунистических партиях даже содержала цитату Троцкого о политике Австрии. Но в отношении как тогдашней внутренней политики в России, так и роли Коминтерна Гроссман полностью принял официальную коммунистическую линию. Статья о большевизме содержала некритическое описание чудес коллективизации и первой пятилетки, а также ортодоксальную сталинскую критику отношения Троцкого к индустриализации.*

Симпатизирующее отношение к коммунизму в конформистском ("политически корректном") справочнике было небывалым явлением. Поэтому неудивительно, как позже вспоминал Гроссман, что лидеры КПГ были благодарны «за мою статью «Большевизм», так как я столь эффективно поддержал дело (коммунизма) в таком месте». В его статье о Третьем Интернационале программа, принятая на его Шестом Конгрессе в 1928 году, когда Сталин упрочил свою власть над Россией и Коминтерном, названа «одним из самых значительных документов в истории современного рабочего движения, обобщающим все знания и опыт революционной борьбы пролетариата».

Самой важной статьёй Гроссмана в «Словаре» Эльстера был его обзор марксизма после Маркса. Он «работал по 15-18 часов в день в течение 6 недель, чтобы закончить статью» перед отъездом в своё путешествие по Советскому Союзу. До появления в «Словаре» эта статья была опубликована отдельно в виде брошюры «Пятьдесят лет борьбы за марксизм 1883-1932 гг.». Это была публикация гораздо большего объёма, чем статьи, которыми Гроссман отметил сороковую годовщину смерти Маркса. Его друг, коммунист и профессор Йошитаро Хирано, перевел и снабдил предисловием эту статью для японской публики в 1933 году.

Повторяя позицию Ленина, это исследование указало материальную основу реформизма в возникновении рабочей аристократии, подкупленной империализмом на награбленное им. Затем в нем описывается критика Маркса Бернштейном и влияние неокантианского этического социализма на социал-демократическое движение. Последующая оценка вклада Люксембург в борьбу против ревизионизма была очень положительной. В статье также рассматривалась теория реформизма во время (1-й мировой) войны, в частности, отношение Карла Реннера к государству, и резюмировалась более ранняя критика Гроссманом неогармонистских экономических теорий Гильфердинга, Бауэра и Каутского.

После сведения счетов с социал-демократическим ревизионизмом до и после Первой мировой войны, «Развитие марксизма после Маркса» обрисовало в общих чертах возрождение революционного марксизма, начиная с очерка развития исторического материализма с конца 1880-х годов. Перечисляя марксистские позиции по широкому кругу тем, он включил свою собственную работу о торговой политике Австрии, истоках официальной статистики в Австрии и Варшавском герцогстве, поскольку они проливали свет на переход от феодального к современному государству восемнадцатом веке. Также были представлены исследование Китая Виттфогелем (1931 год) и «Новая концепция идеологии?» Хоркхеймера. В статье особенно расхваливалась «История и классовое сознание» Лукача, хотя она не одобрялась Коминтерна и от неё отрекся сам автор. В этом обзоре Гроссмана Сталин вообще не упоминался - вещь немыслимая при советском или официальном коммунистическом подходе к этой теме, учитывая масштабы культа личности Сталина к 1932 году.

Разделы статьи, посвященные проблемам империализма, войны и краха капитализма, включали в себе обстоятельное повторение аргументации Гроссмана в «Законе аккумуляции». Он противопоставил свой собственный взгляд на кризисы и крах капитализма, проистекающие из тенденции к падению нормы прибыли, общим рассуждениям Бухарина, муссированию внимания проблемами сбыта у Люксембург и других (без упоминания Варги) и школе диспропорциональности, водущей начало от Туган-Барановского.

Он объяснял, что при высоких уровнях аккумуляции капитала, даже если абсолютная масса прибавочной стоимости все еще растет, снижение относительной массы прибавочной стоимости в конечном итоге достигает той точки, когда для того, чтобы продолжать аккумуляцию постоянного капитала, капиталистам придется сократить свои расходы на переменный капитал или собственное потребление. Это вызовет острую классовую борьбу. Если хозяева в целом преуспеют в этом, то рабочая сила не сможет полностью воспроизводиться, то есть рабочий класс будет получать меньше, чем стоимость его рабочей силы. Если же рабочие сохранят свой жизненный уровень, то скорость аккумуляции замедлится, а технологическое развитие остановится. Поскольку аккумуляция принимает форму инвестиций в конкретные потребительные стоимости, то в конечном итоге станет невозможным инвестировать то сравнительно небольшое количество дополнительной прибавочной стоимости, производимой в условиях снижения нормы прибыли.

Противодействующие тенденции могут временно компенсировать снижение нормы прибыли и смягчать кризисы, чтобы они не привели к полному экономическому краху. Но их противодействие становится все слабее и слабее. «Если кризис для него [Гроссмана] - это тенденция к краху, которая ещё не развилась полностью, то крах капитализма - не что иное, как кризис, не ограниченный противодействующими тенденциями». Гроссман продолжал подчеркивать явно в ответ на критику его книги, что:

«для пролетариата этот факт никак не должен быть вопросом фаталистической политики выжидания, то есть «автоматического» краха без активной борьбы. Старые режимы никогда не «падают» сами по себе, даже в периоды кризиса, если их буквально не «свергают». (Ленин) Смысл марксистской теории краха (капитализма) состоит согласно Гроссману в том, что необходимо отвергать волюнтаризм и путчизм, которые считают революцию возможной в любой момент и зависимой лишь от субъективного желания революционеров, без анализа того, является ли ситуация объективно революционной. Значение марксистской теории краха (капитализма) в том, что революционная борьба пролетариата обретает самый сильный импульс только тогда, когда существующая система объективно поколеблена. Это, в то же время, создает условия для успешного преодоления сопротивления господствующих классов». (Продолжение следует)

.

---

* О позиции Троцкого (и пьяных шатаниях "генеральной линии" мелкобуржуазного ренегата сталина) по вопросу индустриализации смотри нижеследующую запись "ТРОЦКИЙ О СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ" - выдержку из главы 2 книги Троцкого "Преданная революция", выделение мест подчеркиванием сделано мною. (Примечание behaviorist-socialist)

.

ТРОЦКИЙ О СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

"Мелк<ое> товарное хозяйство неизбежно выделяет из себя эксплуататоров. По мере того, как деревня стала оправляться, дифференциация внутри крестьянской массы стала возрастать: развитие вступило на старую хорошо накатанную колею. Рост кулака далеко обогнал общий рост сельского хозяйства. Политика правительства, под лозунгом: "лицом к деревне" фактически повернулась лицом к кулакам. Сельско-хозяйственный налог ложился на бедняков несравненно тяжелее, чем на зажиточных, которые к тому же снимали сливки с государственного кредита. Избытки хлеба, имевшиеся главным образом у деревенской верхушки, шли на закабаление бедноты и на спекулятивную продажу мелкобуржуазным элементам города. Бухарин, тогдашний теоретик правящей фракции бросил по адресу крестьянства свой пресловутый лозунг: "обогащайтесь!" На языке теории это должно было означать постепенное врастание кулаков в социализм. На практике это означало обогащение меньшинства за счет подавляющего большинства.

В плену собственной политики правительство оказалось вынуждено отступать шаг за шагом перед требованиями мелкой буржуазии на селе. В 1925 году были легализованы для сельского хозяйства наем рабочей силы и сдача земли в аренду. Крестьянство поляризировалось между мелким капиталистом с одной стороны и батраком с другой. В то же время лишенное промышленных товаров государство вытеснялось из деревенского оборота. Между кулаком и мелким кустарным предпринимателем появился, как бы из под земли, посредник. Сами государственные предприятия в поисках сырья вынуждены были все чаще обращаться к частным торговцам. Везде чувствовался капиталистический прибой. Мыслящие элементы могли наглядно убедиться в том, что переворот в формах собственности еще не решает проблемы социализма, а только ставит ее.

В 1925 г., когда курс на кулака был в полном разгаре, Сталин приступил к подготовке денационализации земельной собственности. На заказанный им самим вопрос советского журналиста: "не было ли бы целесообразным, в интересах сельского хозяйства, закрепить за каждым крестьянином обрабатываемый им участок земли на десять лет?", Сталин ответил: "Даже и на 40 лет". Народный комиссар земледелия Грузии, по прямой инициативе Сталина, внес законопроект о денационализации земли. Цель состояла в том, чтоб внушить фермеру доверие к своему собственному будущему. Между тем уже весною 1926 г. почти 60% предназначенного для продажи хлеба оказалось в руках 6% крестьянских хозяйств! Государству зерна не хватало не только для внешней торговли, но и для внутренних потребностей. Ничтожные размеры экспорта вынуждали отказываться от импорта готовых изделий и урезывали до крайности ввоз машин и сырья.

Тормозя индустриализацию и нанося удары основной крестьянской массе, ставка на фермера успела в течение 1924-26 годов недвусмысленно обнаружить и свои политические последствия: она привела к чрезвычайному повышению самосознания мелкой буржуазии города и деревни, к захвату ею многих низовых советов, к повышению силы и самоуверенности бюрократии, к возрастающему нажиму на рабочих, к полному подавлению партийной и советской демократии. Рост кулачества испугал видных участников правящей группы, Зиновьева и Каменева, не случайно бывших председателями советов двух важнейших пролетарских центров: Ленинграда и Москвы. Но провинция и особенно бюрократия стояли твердо за Сталина. Курс на крепкого фермера одержал победу. Зиновьев и Каменев со своими сторонниками примкнули в 1926 г. к оппозиции 1923 года ("троцкистам").

Коллективизация сельского хозяйства не отрицалась, конечно, правящей фракцией "в принципе" и тогда. Но ей отводилось место в перспективе десятилетий. Будущий народный комиссар земледелия Яковлев писал в 1927 году, что, хотя социалистическое переустройство деревни может быть осуществлено только через коллективизацию, но "конечно не в один-два-три года, может быть, не в одно десятилетие". "Колхозы и коммуны - продолжал он - ...являются в настоящее время и еще долгое время, несомненно, будут только островками в море крестьянских хозяйств". Действительно, в этот период в коллективы входило всего лишь 0,8% дворов.

Борьба в партии из-за так называемой "генеральной линии", прорвавшаяся наружу в 1923 году, приняла с 1926 года особенно напряженный и страстный характер. В своей обширной платформе, охватывавшей все проблемы хозяйства и политики, оппозиция писала: "Партия должна дать сокрушительный отпор всем тенденциям, направленным к упразднению или подрыву национализации земли, одного из устоев диктатуры пролетариата". В этом вопросе победа была одержана оппозицией; прямые покушения на национализацию были оставлены. Но вопрос не исчерпывался, конечно, формами собственности на землю.

"Растущему фермерству деревни - продолжала платформа - должен быть противопоставлен более быстрый рост коллективов. Необходимо систематически, из года в год, производить значительные ассигнования на помощь бедноте, организованной в коллективы"... "Задачей перевода мелкого производства в крупное, коллективистическое, должна быть проникнута вся работа кооперации". Но широкая программа коллективизации упорно считалась для ближайших лет утопией. Во время подготовки XV съезда партии, имевшего своей задачей исключение левой оппозиции, Молотов, будущий председатель Совета народных комиссаров, повторял: "скатываться (!) к бедняцким иллюзиям о коллективизации широких крестьянских масс уже в настоящих условиях нельзя". По календарю значился конец 1927 г. Так далека была в то время правящая фракция от своей собственной завтрашней политики в деревне!

Те же годы (1923-28) прошли в борьбе правящей коалиции (Сталин, Молотов, Рыков, Томский, Бухарин; Зиновьев и Каменев перешли в оппозицию в начале 1926 г.) против сторонников "сверхиндустриализации" и планового руководства. Будущий историк не без изумления восстановит те настроения злобного недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было насквозь пропитано правительство социалистического государства. Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением накладных расходов. Требование выработки пятилетнего плана, выдвинутое оппозицией с 1923 года, встречалось издевательствами, в духе мелкого буржуа, который боится "скачков в неизвестное". Еще в апреле 1927 года Сталин утверждал на пленуме Центрального Комитета, что приступать к строительству днепровской гидростанции было бы для нас то же, что для мужика покупать граммофон вместо коровы. Этот крылатый афоризм резюмировал целую программу. Не лишне напомнить, что вся мировая буржуазная печать, и вслед за ней социалдемократическая, сочувственно повторила в те годы официальные обвинения против "левой оппозиции" в индустриальном романтизме.

Под шум партийных дискуссий крестьянин на недостаток промышленных товаров отвечал все более упорной стачкой: не вывозил на рынок зерна и не увеличивал посевы. Правые (Рыков, Томский, Бухарин), задававшие в тот период тон, требовали предоставить больше простора капиталистическим тенденциям деревни, повысив цены на хлеб, хотя бы за счет снижения темпов промышленности. Единственный выход при такой политике мог бы состоять в том, чтобы в обмен на вывозимое заграницу фермерское сырье ввозить готовые изделия. Но это означало бы строить смычку не между крестьянским хозяйством и социалистической промышленностью, а между кулаком и мировым капитализмом. Не стоило для этого производить октябрьский переворот.

"Ускорение индустриализации - возражал представитель оппозиции на конференции партии в 1926 году - в частности, путем более высокого обложения кулака, даст большую товарную массу, которая понизит рыночные цены, а это выгодно, как для рабочих, так и для большинства крестьянства... Лицом к деревне - не значит спиною к промышленности; это значит промышленностью к деревне, ибо "лицо" государства, не обладающего промышленностью, само по себе деревне не нужно".

В ответ Сталин громил "фантастические планы" оппозиции: индустрия не должна "забегать вперед, отрываясь от сельского хозяйства и отвлекаясь от темпа накопления в нашей стране". Решения партии продолжали повторять те же прописи пассивного приспособления к фермерским верхам крестьянства. XV-й съезд, собравшийся в декабре 1927 года для окончательного разгрома "сверхиндустриализаторов", предупреждал об "опасности слишком большой увязки государственных капиталов в крупное строительство". Других опасностей правящая фракция все еще не хотела видеть." (Конец цитирования).

* * *

Воистину "девичья память" у тех, у кого все эти "гениальные идеи" ревизиониста Бухарина, которые по-попугайски далдонил невежественный восточный недоумок Джугашвили-сталин, не вызовут в памяти пропаганду прихватизации выродком Ельциным с его пьяной брехнёй о "фэрмэрстве", Гайдаром, Чубайсом и прочей антисоветской сволочью в лихие 1990-е годы. Советую прочесть эту книгу Троцкого целиком (есть в Интернете).

Конечно, примитивный и коварный "васточный чалвэк" Джугашвили-сталин был искусен только в интригах, а как политик вообще никогда не имел в голове ни одной оригинальной мысли, всегда жил чужим умом. В первые годы после смерти Ленина, который ввёл НЭП как использование инициативы частников под полным контролем Советского государства для восстановления экономики страны, разрушенной 1-й мировой и Гражданской войной, сталин по-попугайски повторял высказывания Бухарина, скатившегося на меньшевистские ренегатские позиции союза с мелкой буржуазией (которые впоследствии стали позициями - перечисляю в хронологическом порядке - Тито в Югославии, Кадара в Венгрии, Яковлева с Горбачевым в СССР и наконец деда Зю в псевдо-коммунистической КПРФ).

Должен тут напомнить следующее совершенно справедливое высказывание Ленина о Бухарине (цитирую по памяти): "У нас нет молодых теоретиков, за исключением одного лишь Бухарина. Но его вряд ли можно назвать марксистом".

Поэтому совершенно не удивительно, что изгнав Троцкого из СССР и видя описанные в цитируемом выше отрывке из книги Троцкого катастрофические результаты своей собственной политики осуществления бухаринского приватизаторского теоретизирования, дремучий неуч сталин спохватился и сделал крутой разворот обратно к марксизму, присвоив себе авторство линии Троцкого на ускоренную индустриализацию. Конечно, индустриализацию сталин по своему обыкновению стал проводить самыми зверскими, бесчеловечными методами насилия и террора.

Явно катастрофическую приватизаторскую затею Бухарина через шестьдесят лет повторили Горбачёв и Ельцин вовсе не потому, что были дураками, а потому, что эта затея соответствовала классовым интересам господствовавшего в СССР паразитического класса сталинско-брежневской номенклатуры (партийной бюрократии).

Вообще говоря, любые самодуры, дорвавшиеся до абсолютной власти - будь то сталин, Мишка-меченый (горбачёв), фашист Бориска-алкаш (Ельцин), питерский гопник Иудушка Капутин, или глобалистская закулисная мафия мультимиллиардеров со своей глобальной кампанией истребления человечества "ковид-вакцинами" - это самая страшная, воистину смертельная опасность для всех подвластных. Их образ действий - ломать всех несогласных через колено. Уже только поэтому надо бороться не только против мафиозной шайки Иудушки Капутина и глобалистской тирании закулисы мультимиллиардеров, но и против сталинщины и сталинизма. Социализм невозможен без истинной демократии - свободы трудящихся от насилия и эксплуатации. (Примечание behaviorist-socialist)

.

КУН: ГЕНРИК ГРОССМАН И ВОЗРОЖДЕНИЕ МАРКСИЗМА 08

Фотомонтаж Джона Хартфильда, внизу - с моим переводом надписей. Как гитлеровский фашизм, так и нынешний глобалистский "ковидный" фашизм - это результат массивных "инвестиций" господствующих классов в политику во время кризиса.

"ИНСТИТУТ (СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ - IfS) ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ ГРЮНБЕРГА

После инсульта, сделавшего его инвалидом, Карл Грюнберг уже не мог работать с самого начала 1928 года. В марте 1929 года, спустя чуть больше месяца после своего шестьдесят восьмого дня рождения, он был освобожден от своих университетских обязанностей и стал почетным профессором (emeritus professor). «Не имея надежды на получение профессуры обычным путем, Хоркхеймер стал добиваться поста директора института, что влекло за собой перспективу ускоренной академической карьеры». Поллок уступил место своему давнему другу, и Хоркхеймер, при поддержке Феликса Вейля, занял пост исполняющего обязанности директора в октябре 1930 года, чтобы быть официально назначенным после истечения контракта Грюнберга в 1932 году.

Хоркхеймер, Поллок и Вейль были марксистами. Но «никто из тех, кто принадлежал к кружку Хоркхеймера, не был политически активен; никто из них не имел своих корней ни в рабочем движении, ни в марксизме». Инаугурационная речь Хоркхеймера при вступлении на должность директора в январе 1931 года была чрезвычайно осторожной и избегала всего, что могло бы рассматриваться как политически некорректное.

С самого начала казалось, что он действует, исходя из убеждения, что является носителем революционного знания, сокровенное сбережение которого несмотря на все опасности было наиболее важной задачей - даже вопреки тому, что это было в период, когда марксистская ориентация института открыто признавалась Грюнбергом и Вейлем, когда в этом знании была большая потребность и когда политически некорректные истины все еще могли быть услышаны.

В конце 1929 года началась Великая Депрессия. Обремененная репарациями и особенно зависимая от притока капитала для роста, экономика Германии была разрушена; миллионы немцев вскоре стали безработными. Политическая поляризация отражала и усиливала социальные конфликты. Поддержка КПГ увеличилась с 10,6 к 13,1 и до 14,5 процента голосов на выборах в Рейхстаг соответственно в 1928 году, 1930 году и июле 1932 года. Количество голосов за нацистов резко возросло с 2,6 к 18,3 и до 37,4 процента. В конце июня 1932 года Гроссман писал: «Неизвестно, сохранится ли здесь возможность деятельности для марксистов после июльских выборов. Вследствие раскола в рабочем классе нацисты получили серьёзные шансы победы. Немецкому рабочему классу до сих пор не удалось объединиться против общего врага в момент смертельной опасности! Победа нацистов будет означать разгром рабочего движения на следующие 10-15 лет ... Немецкий рабочий класс понимает все, знает все, но практически ничего не делает. И опять мы видим, что одного лишь знания недостаточно, если нет воли к борьбе».

Хотя «Франкфуртский университет был одним из немногих университетов Германии, где нацисты получали отпор при попытках занять главный вход или спровоцировать столкновения с левыми или еврейскими студентами», Хоркхеймер по-прежнему воздерживался от публичной защиты социализма или демократии и даже от осуждения национал-"социалистов".

Институт социальных исследований предоставлял отличные возможности для марксистских исследований, не в последнюю очередь потому, что его значительные ресурсы могли обеспечить хорошее жалованье для его сотрудников. Таким образом, отношения с Максом Хоркхеймером оказали огромное влияние на деятельность и образ жизни Гроссмана. Эти отношения долгие годы оставались гармоничными. Как самый известный и наиболее продуктивный член Института Социальных исследований (IfS), Гроссман оставался важным активом, несмотря на то, что Хоркхеймер постепенно сдвигал исследовательскую программу института с экономики, истории рабочего движения и современной политики в сторону философии и культурной критики. Таким образом, автору «Закона аккумуляции» было предоставлено заниматься исследованиями по собственной теме.

С 1930 года Гроссман продолжил дело своего друга и учителя Карла Грюнберга, внося свой вклад в его главный редакционный проект. Это было четвертое издание "Wörterbuch der Volkswirtschaft" (Словаря Народного Хозяйства) Людвига Эльстера. В эту энциклопедическую работу, обсуждаемую ниже, Гроссман внёс свои собственные взгляды на политику и марксистскую экономику.

Вероятно, что Гроссман взял на себя и некоторые обязанности Грюнберга как преподавателя, в частности, курс лекций «Экономическое положение немецкого рабочего класса в 1848-1928 гг.». В 1929 и 1930 годах он также вёл дополнительные курсы, посвященные актуальным проблемам современности: рабочему классу и его организации, империализму и мировому экономическому кризису. А его интерес к истории политической экономии был очевиден в его семинарах «Маркс как историк экономики» летом 1930 г. и «Теоретические экономические задания, связанные с избранными главами «Капитала» Маркса» летом 1931 г. Эта преподавательская деятельность совмещалась с исследованиями Гроссмана для второго тома «Закона аккумуляции» и работ «Производство золота в схемах воспроизводства Маркса и Люксембург» и «Преобразования стоимости и цен у Маркса и проблема кризисов».

Немного с опозданием, в начале 1932 года, друзья и коллеги Карла Грюнберга опубликовали «Festschrift» - сборник в честь его семидесятилетия, которое было 10 февраля 1931 года. Вкладом Гроссмана было исследование добычи золота и схем воспроизводства. В этой статье критиковалась интерпретация Розой Люксембург схемы воспроизводства Маркса во втором томе «Капитала». Люксембург, утверждал Гроссман, грубо выдрала его из контекста метода Маркса - метода постепенного приближения его теории к мировой реальности, лишив его познавательной ценности. Подробное опровержение изменений, предложенных Люксембург к модели воспроизводства Маркса, было подкреплено аргументами против ее интерпретации метода Маркса. Она утверждала, что производство денег должно быть отнесено к особому третьему отделу производства (III), отдельному от тех, которые производят средства производства (I) и средства потребления (II). Гроссман, который начал рассматривать место денег в модели воспроизводства Маркса самое позднее в декабре 1924 года, подробно продемонстрировал, что Маркс специально обращался к этому вопросу, рассматривая производство денег как относящееся к отделу I; что Люксембург не удосужилась изучить последствия своего предложения для схемы воспроизводства в целом; и что ее версия модели несовместима с ее предположениями.

Почему Гроссман посвятил целую статью чисто технической дискуссии? Одна из причин заключалась в том, что Йенё Варга включил ошибочные аргументы Люксембург без признания её авторства в канон сталинской ортодоксии*. Таким образом, критика Люксембург Гроссманом была по умолчанию атакой на теорию экономического кризиса Варги, легитимированной новыми нападками на "люксембургизм", затеянными Сталиным в 1931 году. В отличие от кампании 1925 года, эта операция превратилась в осуждение всего вклада Люксембург в марксизм и приравнивала "люксембургизм" к "преступлениям троцкизма". Однако Гроссман не подвергал сомнению ни ее остальной вклад в марксистскую теорию, ни ее революционную позицию.

В то время как его статья в «Festschrift» была нападением на альтернативный подход к экономической теории, статья Гроссмана о преобразованиях стоимости и цен была отчасти ответом на критику «Закона аккумуляции». В письме к Полу Маттику в 1931 году и в заметках о критике его книги Гроссман указал, что вопрос о взаимосвязи между стоимостями и ценами - это важная проблема в теории экономических кризисов. В летнем семестре 1932 года он изложил эту проблему в курсе лекций «Проблема средней нормы прибыли и современная экономика». Некоторые результаты этого расследования остались неопубликованными, а другие были опубликованы в первом выпуске нового журнала института «Zeitschrift für Sozialforschung», который пришел на смену «Архиву» Грюнберга.

На основе дальнейшего обсуждения метода Маркса в статье о преобразованиях стоимости и цен обращалось внимание к предположению, лежащему в основе схемы воспроизводства Маркса во втором томе «Капитала», что товары обмениваются между различными отделами производства (производящим средства производства и средства потребления) по их стоимости. Как следствие, в этой модели получались разные нормы прибыли в разных отделах при одинаковой норме эксплуатации труда. При этом норма прибыли получалась ниже в более капиталоемком отделе.

Но в действительности нормы прибыли имеют тенденцию выравниваться в направлении общей средней нормы прибыли по отраслям и отделам; и, как следствие, товары не обмениваются по своей стоимости. В третьем томе «Капитала» Маркс дал объяснение этого. Общая норма прибыли устанавливается в результате конкуренции. Капиталисты в капиталоемких отраслях, которые, следовательно, имеют более низкую норму прибыли, если товары продаются по их стоимости, будут вынуждены перемещать свой капитал и сокращать свое производство. Дефицит товаров, которые они производят, приведет к "ножницам" между стоимостью этих товаров и ценами производства, которые повышаются. Как следствие, в таких отраслях реализуется больше прибавочной стоимости, чем её было в них произведено, и их рентабельность повышается. Противоположный процесс происходит в трудоемких отраслях. В целом, цены производства имеют тенденцию отклоняться от стоимостей в той степени, в которой это необходимо для выравнивания нормы прибыли в масштабах всей экономики. Рыночные цены на товары колеблются вокруг этих цен производства. Другими словами, цены отклоняются от стоимостей, причем систематически.

Цепь умозаключений от стоимостей через цены производства к рыночным ценам является средством понимания как логики, так и эмпирической реальности капитализма. Гроссман указывал на то, что за тридцать лет обсуждения проблем аккумуляции и кризисов никто так не принял во внимание эту роль конкуренции в формировании средней нормы прибыли. Он также настаивал на том, что этот процесс имеет последствия для сущности общих интересов класса капиталистов. При всем индивидуализме капиталисты заинтересованы в эксплуатации рабочего класса в целом, поскольку получаемая ими прибыль определяется средней нормой прибыли, а не только величиной прибавочной стоимости, получаемой на их собственном предприятии.

Гроссман отмечал, что все попытки объяснить экономические кризисы с точки зрения диспропорций между сферами производства, от ранней трактовки Михаилом Туган-Барановским до Бухарина и Штернберга, были сформулированы в терминах схемы воспроизводства, в которой товары обменивались по их стоимости до установления общей нормы прибыли. Но ведь пропорциональность, необходимая для поддержания аккумуляции капитала, устанавливается на основе цен - производства и рыночных. «В моей книге все изложено иначе, поскольку она посвящена объяснению первичных, общих кризисов сверхаккумуляции, которые поражают все сферы производства одновременно.

Для общества в целом «различие между стоимостью и ценами производства теряет всякое значение» ... поскольку в этом случае они имеют одинаковую величину».

В своей книге Гроссман продемонстрировал, что тенденция к краху была характерной чертой капитализма на высоком уровне абстракции, а именно капитала в целом. Его самая абстрактная модель исключала конкуренцию в смысле колебаний рыночных цен и, что еще более важно, механизм конкуренции, который устанавливает среднюю норму прибыли и, тем самым, отклонение цен производства от стоимостей. Это был по умолчанию ответ на возражения Гурланда и Нейссера о том, что он якобы основывал свою аргументацию на ошибочной схеме воспроизводства Бауэра и не принимал во внимание выравнивание норм прибыли и, следовательно, преобразование стоимостей в цены производства. А на самом деле версия схемы Бауэра, модифицированная Гроссманом, не включала разделение отделов производства. Различные нормы прибыли в двух отделах первоначальной модели Бауэра означали, что она применима только на стоимостном уровне анализа. Напротив, более абстрактная схема Гроссмана была способна отражать изменения в терминах стоимости или цен производства.

Такие возражения, продолжал Гроссман, действительно применимы к использованию схем воспроизводства в теориях экономических кризисов, основанных на диспропорциональности. «Но как же тогда анализ схемы со стоимостями сможет продемонстрировать нам необходимость пропорциональности или непропорциональности товарного обмена при капитализме, если пропорциональные отношения, так тщательно разработанные в схеме со стоимостями, впоследствии необходимо будет отвергнуть из-за тенденции выравнивания нормы прибыли и последующего передела прибавочной стоимости!"

Теоретики, которые приписывали причину кризисов диспропорциональности, ошибочно основывались на схеме воспроизводства стоимостей. Они преувеличивали её значение, считая её отражением реальности, а не абстракцией. И Люксембург, и Бауэр, когда критиковал ее, допустили эту ошибку. Проблема реализации прибавочной стоимости, которую определила Люксембург, может быть решена именно путем формирования общей нормы прибыли и обмена товаров по ценам их производства. Отто Бауэр переносил прибавочную стоимость из одного отдела в другой, желая показать, что якобы можно установить такую схему производства, в которой был бы пропорциональный рост. Гурланд и Штернберг возражали, что он не объяснил, как это могло бы произойти. Хелена Бауэр пыталась обосновать этот перенос ссылкой на кредитную систему, которой просто не существовало в модели на данном уровне абстракции. Однако этот перенос можно легко объяснить, если устанавливается средняя норма прибыли и товары обмениваются не по их стоимости (как в первоначальной модели Бауэра), а по ценам их производства.

Игнорирование цен производства в недавних дискуссиях, утверждал Гроссман, служило для того, чтобы принизить заслугу Маркса, состоящую в объяснении того, как формируется средняя норма прибыли. Классические экономисты, особенно Рикардо и Мальтус, видели это явление, но не смогли согласовать его с трудовой теорией стоимости. Неогармонисты Бауэр, Гильфердинг и Каутский, которые верили, что (при капитализме) возможен бескризисный рост, столь же явно проигнорировали это важное открытие Маркса и его последствия, как и Люксембург и ее сторонники, а также Бухарин и другие теоретики-коммунисты. Вместо того, чтобы далее развивать марксизм, они повернули его вспять к тому моменту, когда школа пост-рикардианцев потерпела крах около 1850 года.

Гроссман для прикрытия своей критики официальной "коммунистической" экономики и жреца сталинской ортодоксии Варги направил её по адресу Бухарина, уже ставшего беззащитной и опальной, но все еще видной общественной фигурой в России.

В двух неопубликованных рукописях, также являющихся результатами его исследования проблемы преобразований, Гроссман критиковал подход Ладислава фон Борткевича к преобразованию стоимостей в цены на том основании, что тот игнорировал метод абстракции Маркса. Гроссман объяснял, что деньги, которые Маркс использовал при своем объяснении этого преобразования, были «не настоящими, а идеальными - стандартом, сконструированным для целей точного научного исследования». Этим он опроверг подход Борткевича, рассматривавшего деньги и золото подробно прочим товарам, что приводило к результату, который противоречил положению Маркса о том, что общая стоимость товаров до этого преобразования равнялась их сумме цен производства после него.

Рукописные конспекты студента по курсу Гроссмана «Проблема средней нормы прибыли» включали чрезвычайно схематичную и, казалось бы, ошибочную альтернативу решениям проблемы преобразования Борткевичем и Наталией Московской. Но как развитие тезисов книги «Закон аккумуляции» эти студенческие конспекты внесли больше ясности. В этой книге Гроссман идентифицировал неравный обмен как тот механизм, посредством которого прибавочная стоимость переносится из менее развитых в более развитые страны. А теперь он конкретизировал связь между этим процессом и преобразованием стоимостей в цены производства. Вопреки мнению Люксембург, что прибавочная стоимость из капиталистических стран может быть реализована только в некапиталистических странах, Гроссман утверждал, что «всё на самом деле наоборот. Часть m [прибавочной стоимости] из стран с более низким органическим строением капитала переносится в страны с более высоким органическим строением. В реальности наблюдается обратное [по сравнению с мнением Люксембург] движение m. Политическим выражением этого экономического явления является колониальная политика крупных капиталистических стран». (Продолжение следует)

.

---

* Смотри нижеследующую запись "Деспотия сталина и ортодоксия "марксизма-ленинизма" " (примечание behaviorist-socialist)

.