Я не знаю другой книги для детей, которая бы столь же правильно и заостренно показывала суть капитализма, чем "Тим Талер, или проданный смех" Джеймса Крюса (Timm Thaler oder das verkaufte Lachen von James Krüss). Это - единственное в своём роде произведение литературы для детей: вариация на тему продажи души дьяволу - в традиции средневековой легенды о докторе Фаусте, которую пересказывали многие, конечно, для взрослых - одни почти дословно, как И.-В. Гёте, другие - с оригинальным сюжетом, как Р.Л. Стивенсон в рассказе о волшебной бутылке.
Эта повесть - написанная для детей страшная и серьёзная трагедия, несмотря на её "хэппи-энд", в традиции трагедий Эсхила и Эврипида, в которых герой борется с жестокой судьбой. Поэтому советую не смотреть дурацкий советский фильм "Тим Талер", по-варварски извративший эту трагедию, сделав из неё глупый фарс, пошлый "весёленький" водевиль.
Эта повесть - что особенно ценно - одновременно волшебная сказка и реалистическая повесть, откровенно показывающая сатанинскую, антигуманную суть капиталистического антиобщества всеобщей купли-продажи. Реализм этой сказки - не только в приключениях героя - Тима Талера, но и в по-буржуйски расчётливых, коварных и изворотливых повадках антигероя - Барона Треча (анаграмма слова "чёрт", в немецком оригинале названного Baron Le Fuet - анаграмма слова "Teufel" - "чёрт" по-немецки). И этот чёрт вовсе не случайно "барон", потому что он является собирательным образом представителей сатанинского мультимиллиардерского семейства Ротшильдов, давным-давно купившего себе титул баронов!
Эта повесть
реалистична и в смысле бихевиористского социализма тем, что:
- "мотор", движущий действиями героя - Тима Талера - это конфликт
можду получением положительного подкрепления, в том числе воистину всесильного
и универсального в буржуазном антиобществе - денег - и утратой его стимулирующего
действия на поведение как источника радости и счастья, выражаемого смехом;
- соответственно, положительное подкрепление (успех, вознаграждение,
похвала и т. п.), получаемое гарантированно, как нечто должное, не являющееся
результатом усилий, становится по определению безусловным и потому "приедается", теряет свою
желанность, не влияет на поведение;
- смех - это психически необходимая эмоциональная реакция на всё хорошее и
радостное, то есть на получение положительного подкрепления. Без неё человек внутренне
мертвеет, впадает в апатию, потому что для него любая победа, любое достижение не
приносят радости и поэтому в принципе невозможны;
- социалистический метод борьбы со злом - взаимопомощь и солидарность, в противоположность
как американскому мифу "супермена", в одиночку сражающегося со всем злом
мира и побеждающего его, так и сталинистскому мифу "гениального
вождя", подобно пророку или даже богу "руководящего движением
масс" - точь-в-точь как пастух, погоняющий стадо бессмысленного скота;
- в результате борьбы Тим Талер получил обратно свой смех, но зло
(олицетворенный в бароне Трече капитализм) без радикального изменения общественных
отношений не гибнет, а продолжает быть угрозой и приносить несчастье людям.
Однако в реальной жизни, в поведении людей (которое, как доказал отец радикального бихевиоризма проф. Б.Ф. Скиннер, является оперантно обусловленным) не всё так просто и логично. Если герой повести - Тим Талер - победил сатанинскую силу капитализма, то автор - Джеймс Крюс - ей постыдно продался. Опубликованием повести "Тим Талер" в 1962 году он получил громадное положительное подкрепление - не только мировую известность, но и значительные средства. На них он купил себе виллу на Канарских островах и местного жителя в качестве "спутника жизни". Но как изменилось его поведение? - Он стал бояться потерять успех, зависящий от буржуазных издательств, и после "Тима Талера" написал уйму третьесортной, пустой и банальной "литературы для детей", не содержащей ничего, что могло бы не понравиться господствующему классу.
Биография Крюса есть в "Википедии" - на немецком, английском и русском. В "интернете" можно найти много его фотографий с типично немецкой искусственной "улыбкой", которая отталкивает и настораживает. Немцы вообще не улыбаются; их физиономии выражают угрюмую, недовольную сурьёзность. В Германии от души смеются и улыбаются лишь дети, но они теряют эту способность уже за пару лет дрессировки в школе. Так что если вам будет улыбаться немец (или немка), то это - показное, будьте настороже!
Всю повесть "Тим Талер, или проданный смех" на русском можно целиком прочесть здесь http://royallib.ru/book/kryus_dgeyms/tim_taler_ili_prodanniy_smeh.html . Поэтому я перепостирую на блоге лишь начало повести, главным образом для того, чтобы выложить вместе с ним побольше замечательных иллюстраций Н. Гольц в издании перевода повести на русский, опубликованном в 1966 году. Эту книгу мне в детстве подарил отец, и я храню её и поныне.
* * *
Барон Треч
Джеймс Крюс:
"Тим Талер, или проданный смех
КНИГА ПЕРВАЯ
ПОТЕРЯННЫЙ СМЕХ
Что ж, по рукам,
король! Но, право, верь,
Смех означает: человек не зверь
Так человек природой награждён
Когда смешно, смеяться может он!
Из пролога кукольной комедии «Гусь, гусь — приклеюсь, как возьмусь!»
Лист первый
МАЛЬЧИК ИЗ ПЕРЕУЛКА
В больших городах с широкими улицами и теперь ещё встречаются переулки такие узкие, что можно, высунувшись из окошка, пожать руку соседу из окошка напротив. Иностранные туристы, которые путешествуют по свету с большим запасом денег и чувств, случайно очутившись в таком переулочке, всегда восклицают: «Как живописно!» А дамы вздыхают:
«Какая идиллия! Какая романтика!» Но эта идиллия и романтика — одна видимость, потому что в таких переулках обычно живут люди, у которых совсем мало денег. А тот, у кого в большом богатом городе так мало денег, нередко становится угрюмым и завистливым. И дело тут не только в людях, тут дело в самих переулках.
Маленький Тим поселился в таком переулке, когда ему было три года. Его весёлая круглолицая мама тогда уже умерла, а отцу пришлось наняться подсобным рабочим на стройку, потому что в те времена не так-то легко было найти хоть какую-нибудь работу. И вот отец с сыном переехали из светлой комнаты с окнами на городской сад в узкий переулок, вымощенный булыжником, где всегда пахло перцем, тмином и анисом: в переулке этом стояла единственная во всём городе мельница, на которой мололи пряности. Вскоре у Тима появилась худощавая мачеха, похожая на мышь, да ещё сводный брат, наглый, избалованный и такой бледный, словно лицо ему вымазали мелом.
Хотя Тиму только исполнилось три года, он был крепким и вполне самостоятельным пареньком, мог без всякой посторонней помощи управлять океанским пароходом из табуреток и автомашиной из диванных подушек и на редкость заразительно смеялся. Когда его мама была ещё жива, она хохотала до слёз, слушая, как Тим, пустившись в далёкое путешествие по воде и по суше на своих подушках и табуретках, весело выкрикивает: «Ту-ту-ту! Стоп! Аме-е-рика!» А от мачехи он за то же самое получал шлепки и колотушки. И понять этого Тим не мог.
Да и сводного брата Эрвина он понимал с трудом. Свою братскую любовь тот проявлял весьма странным способом: то кидался щепками для растопки, то мазал Тима сажей, чернилами или сливовым джемом. И уж совсем непонятно было, почему доставалось за это не Эрвину, а Тиму. Из-за всех этих непонятных вещей, приключившихся с ним на новой квартире в переулке, Тим почти совсем разучился смеяться. Только когда отец бывал дома, звучал ещё иногда его тоненький, заливистый, захлёбывающийся смех.
Но чаще всего отца Тима не было дома. Стройка, на которую он нанялся, находилась на другом конце города, и почти всё свободное время уходило у него на дорогу. Он и женился-то во второй раз главным образом для того, чтобы Тим не сидел целый день дома один. Только по воскресеньям ему удавалось теперь побывать вдвоём со своим сыном. В этот день он брал Тима за руку и говорил мачехе:
— Мы пошли гулять.
Но на самом деле он шёл вместе с Тимом на ипподром и ставил на какую-нибудь лошадь, совсем немного, мелочишку, то, что удалось скопить за неделю потихоньку от жены. Он мечтал, что в один прекрасный день выиграет целую кучу денег и опять переберётся с семьёй из узкого переулка в светлую квартиру. Но, как и многие другие, он напрасно надеялся на выигрыш. Почти всякий раз он проигрывал, а если и выигрывал, то выигрыша едва хватало на кружку пива, на трамвай да на кулёк леденцов для Тима.
Тиму скачки не доставляли особого удовольствия. Лошади и наездники мелькали так далеко и так быстро проносились мимо, а впереди всегда стояло так много людей, что, даже сидя на плечах у отца, он почти ничего не успевал разглядеть.
Но хотя Тиму было мало дела и до лошадей и до наездников, он очень скоро разобрался в том, что такое скачки. Когда он ехал с отцом домой на трамвае, держа в руках кулёк с разноцветными леденцами, это значило, что они выиграли. Когда же отец сажал его на плечи и они отправлялись домой пешком, это значило, что они проиграли.
Тиму было всё равно, выиграли они или проиграли. Ему так же весело было сидеть на плечах у отца, как и ехать в трамвае, даже, по правде сказать, ещё веселее.
А самое весёлое было то, что сегодня воскресенье и они вдвоём, а Эрвин с мачехой далеко-далеко, так далеко, словно их и вовсе нет на свете.
Но, к сожалению, кроме воскресенья, в неделе ещё целых шесть дней. И все эти дни Тиму жилось так, как тем детям в сказках, у которых злая мачеха. Только немного похуже, потому что сказка — это сказка, начинается она на первой странице и кончается, ну, скажем, на двенадцатой. А такое вот мучение изо дня в день целый год, да ещё не один год, а много лет подряд, — попробуй-ка его вытерпи! Тим так привык упорствовать, дерзить, стоять на своём, что, не будь на свете воскресений, он наверняка — просто из одного упрямства — превратился бы в отпетого сорванца и грубияна. Но так как, к счастью, воскресенья всё-таки есть на свете, он остался обыкновенным мальчиком. Даже смех его звучал по-прежнему: он словно подымался откуда-то из глубины и заканчивался счастливым, захлёбывающимся смешком.
Правда, его смех раздавался теперь всё реже и реже. Тим стал замкнутым и гордым, невероятно гордым. Только так он и мог защищаться от нападок мачехи, пилившей его весь день без передышки, хотя иной раз и без всякого злого умысла.
Тим очень радовался, когда пошёл в школу. Теперь он с раннего утра до самого обеда был вдали от своего переулка — не за полкилометра, а за тридевять земель. Здесь в свой первый учебный год он стал снова часто смеяться, и случалось, учитель, взглянув на него, забывал, за что собирался сделать ему замечание. Теперь Тим и сам старался помириться с мачехой. Стоило ей разок похвалить его за то, что он притащил один тяжёлую сумку картошки, и он чувствовал себя совершенно счастливым, становился покладистым и сговорчивым и готов был помогать ей с утра до вечера. Но, снова получив нагоняй, он опять замыкался, мрачнел и надевал маску гордеца. Тогда к нему было не подступиться.
Ссоры с мачехой сказывались на его школьных занятиях. Тим, хоть и был куда сметливее многих в классе, часто получал отметки хуже других ребят, потому что невнимательно слушал, когда учитель объяснял урок. И ещё из-за домашних заданий.
Делать дома уроки ему было очень трудно. Только он садился со своей грифельной доской за кухонный стол, как появлялась мачеха и прогоняла его в детскую — комнату, где он спал вместе с Эрвином. Но детская была царством его сводного брата, а тот ни на секунду не оставлял Тима в покое: то требовал, чтобы Тим с ним играл, и злился, когда тот отказывался; то расставлял на столе свой конструктор, и Тиму даже некуда было положить тетрадку. Как-то раз Тим, окончательно выведенный из терпения, укусил Эрвина в руку. Это не прошло ему даром. Увидев кровь на руке своего любимца, мачеха принялась вопить, что Тим преступник, коварный злодей, разбойник с большой дороги. Отец не проронил за ужином ни единого слова. С этого дня Тим перестал бороться со сводным братом и готовил уроки, пробравшись тайком в спальню родителей. Но Эрвин выследил его и донёс, а одна из заповедей мачехи гласила: «В спальне родителей детям делать нечего!»
Теперь Тиму ничего не оставалось, как готовить уроки в обществе Эрвина. Если тот занимал единственный столик, стоявший в комнате, Тим садился на кровать и писал, положив тетрадку на тумбочку. Но сидел ли он за столом или примостившись у тумбочки, он всё равно, как ни старался, не мог сосредоточиться на задаче. Только по средам, когда Эрвин ходил в школу во вторую смену, Тиму удавалось сделать уроки так, как ему хотелось. А ему хотелось, чтобы учитель остался им доволен. Да и вообще ему хотелось жить в дружбе и добром согласии со всем миром.
Но, как это ни печально, его домашние работы с каждым годом нравились учителю всё меньше и меньше. «Светлая голова, — говорил учитель, — но лентяй и совершенно не собран». Как он мог догадаться, что Тиму приходится каждый день заново отвоёвывать себе место для приготовления уроков? Тим не рассказывал ему об этом: он был уверен, что учитель и сам всё знает. Так случилось, что и школа подсказала Тиму всё тот же грустный вывод: жизнь непонятна, а все взрослые — конечно, за исключением его отца — несправедливы.
Но и этот единственный справедливый человек его покинул. Через четыре года после того, как Тим в первый раз пошёл в школу — все эти годы он с трудом перебирался из класса в класс, — отец погиб на стройке: на него свалилась доска, упавшая с огромной высоты.
Это было самое непостижимое из всего, что случилось до сих пор в жизни Тима.
Сначала он просто не хотел этому верить. Только в день похорон, когда красная, зарёванная мачеха дала ему пощёчину за то, что он забыл почистить её туфли, он вдруг ясно понял, как он теперь одинок.
Ведь сегодня было воскресенье.
В этот день Тим впервые заплакал. Он плакал об отце, и о себе, и о том, как плохо устроен мир, и сквозь плач он услышал, как мачеха в первый раз сказала: «Прости меня, Тим».
Час, проведённый на кладбище, был словно дурной сон, который хочешь поскорее забыть и от которого остаётся лишь смутное, щемящее чувство. Тим ненавидел всех этих людей, стоявших вокруг него и говоривших что-то, и певших, и читавших молитвы. Его раздражала плаксивая болтовня мачехи, тут же переходившая в причитания, если кто-нибудь приближался к ней, чтобы выразить «глубочайшее соболезнование». Он был один со своим горем и не хотел делить его ни с кем. И как только толпа начала расходиться, он тут же убежал.
Без всякой цели бродил Тим по улицам, и когда он очутился возле городского сада и прошёл мимо окон той квартиры, где совсем ещё маленьким смеялся и кричал: «Ту-ту-ту!», его охватило такое отчаяние, что ему чуть не стало дурно.
Из окна его прежней комнаты выглянула чужая девочка с нарядной куклой на руках и, заметив, что Тим смотрит в её сторону, высунула ему язык. Тим быстро пошёл дальше.
«Если бы у меня было очень много денег, — думал он, бродя по улицам, — я снял бы большую квартиру, у меня была бы там отдельная комната и каждый день я давал бы Эрвину на карманные расходы, сколько он ни попросит. А мать могла бы покупать себе всё, что захочет».
Но это были только мечты, и Тим это знал.
Сам того не замечая, он шагал теперь в сторону ипподрома, туда, где проводил раньше с отцом счастливые воскресенья. Когда отец был ещё жив.
Лист второй
ГОСПОДИН В КЛЕТЧАТОМ
Тим добрался до ипподрома, когда первый заезд уже близился к концу. Зрители кричали и свистели, выкликая всё громче, всё чаще одно только имя: «Ветер!»
Тим стоял, с трудом переводя дыхание: во-первых, он только что бежал, а во-вторых, ему вдруг показалось, что где-то тут, среди этих кричащих и аплодирующих людей, стоит и его отец. У него неожиданно возникло чувство, что здесь он у себя дома. Это было то место, где он всегда оставался наедине с отцом. Без мачехи и без Эрвина. Все воскресенья, проведённые с отцом, стоял он в этой толпе, среди шума и выкриков. На душе у Тима стало вдруг удивительно спокойно, почти весело. И когда ликующая толпа внезапно выкрикнула многоголосым хором: «Ветер!» — Тим даже рассмеялся своим звонким, заливистым смехом. Он вспомнил, как отец однажды сказал: «Ветер ещё слишком молод, Тим. Но вот увидишь, придёт день, когда о нём заговорят».
И сегодня о нём заговорили. Но отец этого уже не слышит. Тим и сам не знал, чему он рассмеялся, но он и не задумывался над этим. Он был ещё не в том возрасте, когда люди много размышляют о самих себе и о своих поступках.
Какой-то человек, стоявший неподалёку от Тима, услыхав его смех, резко повернул голову и принялся внимательно его разглядывать, задумчиво поглаживая рукой свой длинный подбородок. Затем, словно внезапно решившись, он направился прямо к Тиму, но, приблизившись к нему, быстро прошёл мимо, наступив ему при этом на ногу.
— Прости, малыш, — сказал он, не останавливаясь, — я нечаянно!
— Ничего, — улыбнулся Тим, — всё равно у меня ботинки грязные. Говоря это, он взглянул себе под ноги и вдруг увидел в траве блестящую монетку в пять марок. Человек быстрым шагом уходил всё дальше и дальше; поблизости никого больше не было. Тим поспешно наступил на монету, оглянулся по сторонам и, сделав вид, что хочет завязать шнурок, украдкой поднял её и сунул в карман.
Потом, стараясь идти как можно медленней, он побрёл в сторону выхода. Вдруг какой-то длинный, худощавый господин в клетчатом костюме остановил его и спросил:
— Ну что, Тим, хочешь поставить на какую-нибудь лошадку? Мальчик растерянно взглянул на незнакомца. Он и не заметил, что это тот же самый человек, который всего несколько минут тому назад наступил ему на ногу. Рот у незнакомца был словно узенькая полосочка, нос — тонкий, крючковатый, а под носом — чёрные усики. Из-под клетчатой кепки, низко надвинутой на лоб, глядели колючие водянисто-голубые глаза.
Когда этот человек неожиданно обратился к Тиму, тот почувствовал, что у него пересохло в горле.
— Я… У меня нет денег… — выговорил он наконец, запинаясь.
— Нет, есть. Пять марок, — сказал незнакомец. И, словно между прочим, добавил: — Я случайно видел, как ты нашёл монету. Если ты собираешься ставить на какую-нибудь лошадь, бери-ка вот эту квитанцию. Я её уже заполнил. Верный выигрыш!
Тим слушал его, то краснея, то бледнея, потом понемногу пришёл в себя, и лицо его снова приняло свой обычный смуглый оттенок. (Цвет лица он унаследовал от матери.)
— Детям ведь, кажется, не разрешается играть на скачках, — проговорил он наконец и снова запнулся. Но незнакомец не отставал.
— Этот ипподром, — заявил он, — один из немногих, где не так уж строго придерживаются этого правила. Не то чтобы это разрешалось официально, но здесь на это смотрят сквозь пальцы. Так что же ты думаешь о моём предложении, Тим?
— Я вас совсем не знаю, — тихо ответил Тим. Только сейчас он заметил, что господин этот называет его по имени.
— Зато я о тебе много чего знаю, — заявил незнакомец. — Ведь я встречался с твоим отцом.
Это решило дело. Правда, у Тима как-то плохо укладывалось в голове, что отец его водил знакомство с таким странным, хорошо одетым господином; но раз незнакомец знает, как зовут Тима, значит, уж каким-то образом он был знаком с его отцом.
Постояв ещё немного в нерешительности, Тим взял заполненную квитанцию и, достав из кармана свою монету, пошёл к кассе. В этот момент громкоговоритель объявил, что начинается второй заезд.
Незнакомец крикнул:
— Давай скорее, пока не закрыли окошка! Вот увидишь, я принесу тебе удачу!
Тим протянул кассирше деньги и квитанцию, взял отрывной талончик и обернулся, ища глазами господина в клетчатом. Но тот уже исчез.
Второй заезд кончился, и лошадь, на которую поставил Тим, пришла к финишу первой, на три корпуса обойдя другую. (Продолжение следует)
.
