Напоминаю, что 7 ноября 2023 года - это 106 годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции. Поздравлять с этим никого не буду, так как дело этой революции было предано и затем тщательнейшим образом уничтожено. Советский Союз разодран на клочки, а в этих клочках установлена реакционная антинародная классовая диктатура компрадорской буржуазии и мафиозной бюрократии.
Октябрьская Революция стала мишенью лживой клеветы со всех сторон - и либерастов, и монархистов, и националистов, и сталинистов. Для торжества правды о ней необходимо её знать и распространять. Поэтому здесь я перепостирую отрывок из книги Л.Д. Троцкого "Моя жизнь. Опыт автобиографии" - главу 17 "Ночь, которая решает". Источник: https://www.marxists.org/russkij/trotsky/works/trotl026.html#st27 . Вся книга опубликована здесь: https://www.marxists.org/russkij/trotsky/works/trotl026.html .
В этом отрывке показана характерная особенность всех настоящих революций - и Октябрьской в России, и в Китае, и на Кубе - почти полное отсутствие кровопролития. Те, кто были обязаны защищать свергнутые режимы - гнусное "временное правительство" брехуна Керенского, продолжавшее войну в угоду проклятым западным "союзникам", "гоминьдан" кровавого диктатора Чан Кайши и проамериканский режим диктатора Батисты - или отказывались сражаться, или переходили на сторону революции.
Поганая буржуйская сволочь лжёт, разглагольствуя о "кровавой революции". На самом деле кровавая баня гражданской войны была начата несколько месяцев спустя, летом 1918 года, контрреволюционерами - господствующими классами и иностранными интервентами. Конечно, контрреволюция - это важнейшая особая тема, но говоря об Октябрьской Революции, надо обязательно подчеркнуть, что государство как таковое порождает паразитическую эксплуататорскую "элиту" - бюрократию. Бюрократия, раз возникнув, стремится наращивать свою власть над народом и является силой контрреволюции.
Напомню, что Ленин неоднократно подчеркивал необходимость полного уничтожения старой государственной машины - бюрократии - и создания на её месте организации самоуправления трудящегося народа - Советов. Но это не было сделано. "Советы" были превращены сталиным и его прихвостнями в декоративный безвластный "парламент", а всю власть захватила сталинская партийная бюрократия - "номенклатура".
Вследствие этого контрреволюция, побежденная в Гражданской войне большевиками и трудящимся народом России к 1924 году, победила контрреволюционным переворотом 1937 года, когда сталинская реакционная бюрократия - сталинщина - под лозунгом "борьбы с врагами народа" (то есть с врагами коварного оборотня - сталинской бюрократии) истребила всех большевиков-ленинцев и завела шашни с буржуазией Запада - сперва с "демократиями" под ревизионистским лозунгом "народного фронта", а потом с таким же полицейским фашистским государством под властью бюрократической диктатуры, как сталинская - с "национал-социалистическим" 3-м рейхом банды гитлеровцев. В 1941 году сталинщина неожиданно для себя обнаружила, что "дружбе" с гитлеровским рейхом пришел конец, и прибегла к демагогии "единства советского народа" ради своей самозащиты. Полицейско-бюрократическое государство подонка сталина на время войны ослабило свой репрессивный гнет против порабощенного народа Советского Союза, чтобы усилить его вновь сразу же после победы над гитлеровским фашизмом.
После кратковременной оттепели, когда Н.С. Хрущев стал понемногу обуздывать произвол сталинской бюрократии, сталинско-брежневская номенклатурная бюрократия вновь набрала сил и в 1989-1993 произвела антисоциалистический прозападный контрреволюционный переворот, возглавленный сначала горбачевым, а позже ельциным и путиным. И снова дружбе и партнерству диктатуры паразитической олигархии бюрократов-прихватизаторов с капиталистическим Западом пришёл неизбежный конец, когда западный империализм спровоцировал с ней конфликт руками своего марионеточного бандерофашистского режима на Украине - сначала в 2014, а затем в 2022 году.
Бюрократия - это ударная сила другого эксплуататорского класса - буржуазии. Бюрократия сильна своей организованностью, заточенной на порабощение народа. Её слабость в том, что она - безмозглое косное чудовище, спаянное иерархическим подчинением своей верхушке и круговой порукой, но неизбежно разлагающееся живьём из-за коррупционных связей с буржуазией, подкупающей бюрократов поодиночке и тем вносящей хаос в систему господства над народом.
Своё паразитическое эксплуататорское господство бюрократия оправдывает тем, что якобы "управляет" государством, хотя на самом деле - что очевидно любому непредвзятому наблюдателю - лишь грабит народ и сеет хаос, произвол, разруху и нищету своими "указами", вакханалией "бешеного принтера" и коррупцией. Нынешняя компьютерная техника может обеспечить эффективное управление и экономикой, и социальной сферой без малейшего (вредоносного) "соучастия" бюрократии. Но этого, конечно, не произойдёт без социалистической революции, которая очистит страну и в перспективе весь мир от господства буржуазно-бюрократических эксплуататоров и паразитов. Напротив, везде - на Западе (особенно в США и ЕС), в России и других клочках СССР, да и в остальном мире - мы видим усиление диктатуры буржуазии и бюрократии как полицейского государства и в перспективе - сатанинской глобальной диктатуры закулисы олигархии мультимиллиардеров. Эта диктатура пока ещё прикрывается жухлым фиговым листком политиканства "парламентско-президентской демократии", но глобалисты уже взяли курс на ретроградный феодально-рабовладельческий фашизм, используя в своих антинародных целях компьютерную технику не для блага народа, а для "цифровизации" - тотального оруэлловского надзора над всеми и каждым подданным.
Таков вкратце урок победы и поражения Великой Октябрьской Социалистической Революции.
* * *
Л.Д. Троцкий:
"Глава XXVII. НОЧЬ, КОТОРАЯ РЕШАЕТ
Близился двенадцатый час революции.
Смольный превращался в крепость. На чердаке его, как наследство от старого Исполнительного Комитета, имелось десятка два пулеметов. Комендант Смольного капитан Греков был заведомый враг. Зато начальник пулеметной команды явился ко мне, чтобы сказать: пулеметчики за большевиков. Я поручил кому-то -- не Маркину ли? -- проверить пулеметы. Они оказались в плохом состоянии: за ними не было никакого ухода. Солдаты обленились именно потому, что не собирались защищать Керенского. Я вызвал в Смольный свежий и надежный пулеметный отряд. Стояло раннее серое утро 24 октября (По старому стилю, который тогда еще был официальным стилем в России. По западному календарю -- 6 ноября. Этим объясняется тот факт, что революцию называют то октябрьской, то ноябрьской.). Я переходил из этажа в этаж, отчасти, чтобы не сидеть на месте, отчасти, чтобы удостовериться, все ли в порядке, и чтобы ободрить тех, которые могли нуждаться в ободрении. По каменным полам бесконечных и еще полутемных коридоров Смольного солдаты с бодрым грохотом и топотом катили свои пулеметы. Это был вызванный мною новый отряд. Из дверей высовывались полусонные испуганные лица оставшихся еще в Смольном немногочисленных эсеров и меньшевиков. Эта музыка не предвещала ничего хорошего. Они спешно покидали Смольный, один за другим. Мы оставались полными хозяевами здания, которое готовилось поднять свою большевистскую голову над городом и страной.
Рано утром я столкнулся на лестнице с рабочим и работницей, которые запыхавшись прибежали из партийной типографии. Правительство закрыло центральный орган партии и газету Петроградского Совета. Типография опечатана какими-то агентами правительства, явившимися в сопровождении юнкеров. В первый момент эта весть производит впечатление: такова власть формального над умами! "А нельзя разве содрать печать?" -- спрашивает работница. "Сдирайте, -- отвечаю я, -- а чтоб чего не вышло, мы вам дадим надежную охрану". "У нас саперный батальон рядом, солдаты поддержат", -- уверенно говорит печатница. Военно-Революционный Комитет тут же вынес постановление: "1. Типографии революционных газет открыть. 2. Предложить редакциям и наборщикам продолжать выпуск газет. 3. Почетная обязанность охранения революционных типографий от контрреволюционных покушений возлагается на доблестных солдат Литовского полка и 6 запасного саперного батальона". Типография работала после этого без перерыва, и обе газеты продолжали выходить.
На телефонной станции 24-го возникли затруднения: там укрепились юнкера, и под их прикрытием телефонистки стали в оппозицию к Совету. Они вовсе перестали нас соединять. Это было первое, еще эпизодическое проявление саботажа. Военно-Революционный Комитет послал на телефонную станцию отряд матросов, которые установили у входа две небольшие пушки. Телефоны заработали. Так началось завладение органами управления.
На третьем этаже Смольного, в небольшой угловой комнате непрерывно заседал Комитет. Там сосредоточивались все сведения о передвижении войск, о настроении солдат и рабочих, об агитации в казармах, о замыслах погромщиков, о происках буржуазных политиков и иностранных посольств, о жизни Зимнего дворца, о совещаниях прежних советских партий. Осведомители являлись со всех сторон. Приходили рабочие, солдаты, офицеры, дворники, социалистические юнкера, прислуга, жены мелких чиновников. Многие приносили чистейший вздор, некоторые давали серьезные и ценные указания. В течение последней недели я уже почти не покидал Смольного, ночевал, не раздеваясь, на кожаном диване, спал урывками, пробуждаемый курьерами, разведчиками, самокатчиками, телеграфистами и непрерывными телефонными звонками. Надвигалась решительная минута. Было ясно, что назад возврата нет.
К ночи 24-го члены Революционного Комитета разошлись по районам. Я остался один. Позже пришел Каменев. Он был противником восстания. Но эту решающую ночь он пришел провести со мною, и мы оставались вдвоем в маленькой угловой комнате третьего этажа, которая походила на капитанский мостик в решающую ночь революции. В соседней большой и пустынной комнате была телефонная будка. Звонили непрерывно, о важном и о пустяках. Звонки еще резче подчеркивали настороженную тишину. Легко было себе представить пустынный, ночной, слабо освещенный, пронизанный осенними морскими ветрами Петербург. Буржуазный и чиновничий люд жмется в своих постелях, стараясь разгадать, что творится на загадочных и опасных улицах. Напряженным сном боевого бивуака спят рабочие кварталы. Комиссии и совещания правительственных партий исходят бессилием в царских дворцах, где живые призраки демократии натыкаются на еще не рассеявшиеся призраки монархии. Моментами шелк и позолота залов погружается во тьму: не хватает угля. По районам бодрствуют отряды рабочих, матросов, солдат. У молодых пролетариев винтовки и пулеметные ленты через плечо. Греются у костров уличные пикеты. У двух десятков телефонов сосредоточивается духовная жизнь столицы, которая осенней ночью протискивает свою голову из одной эпохи в другую.
В комнате третьего этажа сходятся вести из всех районов, пригородов и подступов к столице. Как будто все предусмотрено, руководители на местах, связи обеспечены, кажется, ничто не забыто. Проверим мысленно еще раз. Эта ночь решает. Накануне я с полным убеждением говорил в своем докладе делегатам второго съезда Советов: "Если вы не дрогнете -- гражданской войны не будет, наши враги сразу капитулируют, и вы займете место, которое вам по праву принадлежит". В победе не может быть сомнения. Она обеспечена настолько, насколько вообще можно обеспечить победу восстания. И все же эти часы глубокой и напряженной тревоги, ибо наступающая ночь решает.
Мобилизуя юнкеров, правительство дало накануне крейсеру "Аврора" приказ удалиться из Невы. Речь шла о тех самых матросах-большевиках, к которым в августе явился Скобелев со шляпой в руках просить, чтобы они охраняли Зимний дворец от корниловцев. Моряки справились у Военно-Революционного Комитета, как быть. И "Аврора" стоит этой ночью там, где стояла вчера. Мне звонят из Павловска, что правительство вызывает оттуда артиллеристов, из Царского Села -- батальон ударников, из Петергофа -- школу прапорщиков. В Зимний дворец Керенским стянуты юнкера, офицеры и ударницы. Я отдаю комиссарам распоряжение выставить на путях к Петрограду надежные военные заслоны и послать агитаторов навстречу вызванным правительством частям. Все переговоры ведутся по телефону и полностью доступны агентам правительства. Способны ли они, однако, еще контролировать наши переговоры? "Если не удержите словами, пускайте в ход оружие. Вы отвечаете за это головой". Я повторяю эту фразу несколько раз. Но я сам еще не верю полностью в силу своего приказания. Революция еще слишком доверчива, великодушна, оптимистична и легкомысленна. Она больше грозит оружием, чем применяет его. Она все еще надеется, что все вопросы можно разрешить словом. Пока это удается ей. Скопления враждебных элементов испаряются от одного ее горячего дыхания. Еще днем 24-го был отдан приказ при первой попытке уличных погромов пускать в ход оружие и действовать беспощадно. Но враги и думать не смеют об улице. Они попрятались. Улица наша. На всех подступах к Петрограду бодрствуют наши комиссары. Школа прапорщиков и артиллеристы не откликнулись на зов правительства. Только часть ораниенбаумских юнкеров пробралась ночью через наш заслон, и я следил по телефону за их дальнейшим движением. Они кончили тем, что послали в Смольный парламентеров. Тщетно Временное правительство искало опоры. Почва ползла под его ногами.
Наружный караул Смольного усилен новой пулеметной командой. Связь со всеми частями гарнизона остается непрерывной. Дежурные роты бодрствуют во всех полках. Комиссары на месте. Делегаты от каждой воинской части находятся в Смольном, в распоряжении Военно-Революционного Комитета, на случай перерыва связи. Из районов движутся по улицам вооруженные отряды, звонят у ворот или открывают их без звонка и занимают одно учреждение за другим. Эти отряды почти везде встречают друзей, которые ждут их с нетерпением. На вокзалах особо назначенные комиссары зорко следят за прибывающими и уходящими поездами, особенно за передвижением солдат. Ничего тревожного. Все важнейшие пункты города переходят в наши руки почти без сопротивления, без боя, без жертв. Телефон звонит: "Мы здесь".
Все хорошо. Лучше нельзя. Можно отойти от телефона. Я сажусь на диван. Напряжение нервов ослабевает. Именно поэтому ударяет в голову глухая волна усталости. "Дайте папиросу!", -- говорю я Каменеву. В те годы я еще курил, хотя и не регулярно. Я затягиваюсь раза два и едва мысленно успеваю сказать себе: "Этого еще недостаточно", как теряю сознание. Склонность к обморокам при физической боли или недомогании я унаследовал от матери. Это и дало повод одному американскому врачу приписать мне падучую болезнь. Очнувшись, я вижу над собою испуганное лицо Каменева. "Может быть, достать какого-нибудь лекарства?" -- спрашивает он. "Гораздо лучше было бы, -- отвечаю я, подумав, -- достать какой-нибудь пищи".
Я стараюсь припомнить, когда я в последний раз ел, и не могу. Во всяком случае это было не вчера.
Утром я набрасываюсь на буржуазную и соглашательскую печать. О начавшемся восстании ни слова. Газеты так много и исступленно вопили о предстоящем выступлении вооруженных солдат, о разгромах, о неизбежных реках крови, о перевороте, что теперь они просто не заметили того восстания, которое происходило на деле. Печать принимала наши переговоры со штабом за чистую монету и наши дипломатические заявления -- за нерешительность. Тем временем без хаоса, без уличных столкновений, почти без стрельбы и кровопролития одно учреждение за другим захватывалось отрядами солдат, матросов и красногвардейцев по распоряжениям, исходившим из Смольного института.
Обыватель протирал испуганные глаза под новым режимом. Неужели, неужели большевики взяли власть? Ко мне явилась делегация городской Думы и поставила мне несколько неподражаемых вопросов: предполагаем ли мы выступления, какие, когда? Думе необходимо об этом знать "не менее чем за 24 часа". Какие меры приняты Советом для охранения безопасности и порядка? И пр. и пр. Я ответил изложением диалектического взгляда на революцию и предложил Думе участвовать через одного делегата в работах Военно-Революционного Комитета. Это их испугало больше, чем самый переворот. Закончил я, как всегда, в духе вооруженной обороны: "Если правительство пустит в ход железо, ему ответит сталь". -- "Будете ли вы разгонять нас за то, что мы против перехода власти к Советам?" Я ответил: "Нынешняя Дума отражает вчерашний день; если возникнет конфликт, мы предложим населению перевыборы Думы по вопросу о власти". Делегация ушла с тем, с чем пришла. Но оставила после себя уверенное чувство победы. Кое-что изменилось за эту ночь. Три недели тому назад мы приобрели большинство в Петроградском Совете. Мы были почти только знаменем -- без типографии, без кассы, без отделов. Этой ночью еще правительство постановило арестовать Военно-Революционный Комитет и собирало наши адреса. А теперь депутация городской Думы является к "арестованному" ВоенноРеволюционному Комитету справляться о своей судьбе.
Правительство по-прежнему заседало в Зимнем дворце, но оно уже стало только тенью самого себя. Политически оно уже не существовало. Зимний дворец в течение 25 октября постепенно оцеплялся нашими войсками со всех сторон. В час дня я докладывал Петроградскому Совету о положении вещей. Вот как изображает этот доклад газетный отчет: "От имени Военно-Революционного Комитета объявляю, что Временного правительства больше не существует. (Аплодисменты). Отдельные министры подвергнуты аресту. ("Браво!"). Другие будут арестованы в ближайшие дни или часы. (Аплодисменты). Революционный гарнизон, состоящий в распоряжении Военно-Революционного Комитета, распустил собрание Предпарламента. (Шумные аплодисменты). Мы здесь бодрствовали ночью и по телефонной проволоке следили, как отряды революционных солдат и рабочей гвардии бесшумно исполняли свое дело. Обыватель мирно спал и не знал, что в это время одна власть сменяется другой. Вокзалы, почта, телеграф, Петроградское Телеграфное Агентство, Государственный банк заняты. (Шумные аплодисменты). Зимний дворец еще не взят, но судьба его решится в течение ближайших минут. (Аплодисменты)".
Этот голый отчет способен дать неправильное представление о настроении собрания. Вот что подсказывает мне моя память. Когда я доложил о совершившейся ночью смене власти, воцарилось на несколько секунд напряженное молчание. Потом пришли аплодисменты, но не бурные, а раздумчивые. Зал переживал и выжидал. Готовясь к борьбе, рабочий класс был охвачен неописуемым энтузиазмом. Когда же мы шагнули через порог власти, нерассуждающий энтузиазм сменился тревожным раздумьем. И в этом сказался правильный исторический инстинкт. Ведь впереди еще может быть величайшее сопротивление старого мира, борьба, голод, холод, разрушение, кровь и смерть. "Осилим ли?" -- мысленно спрашивали себя многие. Отсюда минута тревожного раздумья. Осилим, ответили все. Новые опасности маячили в далекой перспективе. А сейчас было чувство великой победы, и это чувство пело в крови. Оно нашло свой выход в бурной встрече, устроенной Ленину, который впервые появился на этом заседании после почти четырехмесячного отсутствия.
Поздно вечером, в ожидании открытия заседания съезда Советов, мы отдыхали с Лениным по соседству с залом заседаний, в пустой комнате, где не было ничего, кроме стульев. Кто-то постлал нам на полу одеяло, кто-то -- кажется сестра Ленина -- достал нам подушки. Мы лежали рядом, тело и душа отходили, как слишком натянутая пружина. Это был заслуженный отдых. Спать мы не могли. Мы вполголоса беседовали. Ленин теперь только окончательно примирился с оттяжкой восстания. Его опасения рассеялись. В его голосе были ноты редкой задушевности. Он расспрашивал меня про выставленные везде смешанные пикеты из красногвардейцев, матросов и солдат. "Какая это великолепная картина: рабочий с ружьем рядом с солдатом у костра!", -- повторял он с глубоким чувством. "Свели наконец солдата с рабочим!"
.
.jpg)
