ТРОЦКИЙ О СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

"Мелк<ое> товарное хозяйство неизбежно выделяет из себя эксплуататоров. По мере того, как деревня стала оправляться, дифференциация внутри крестьянской массы стала возрастать: развитие вступило на старую хорошо накатанную колею. Рост кулака далеко обогнал общий рост сельского хозяйства. Политика правительства, под лозунгом: "лицом к деревне" фактически повернулась лицом к кулакам. Сельско-хозяйственный налог ложился на бедняков несравненно тяжелее, чем на зажиточных, которые к тому же снимали сливки с государственного кредита. Избытки хлеба, имевшиеся главным образом у деревенской верхушки, шли на закабаление бедноты и на спекулятивную продажу мелкобуржуазным элементам города. Бухарин, тогдашний теоретик правящей фракции бросил по адресу крестьянства свой пресловутый лозунг: "обогащайтесь!" На языке теории это должно было означать постепенное врастание кулаков в социализм. На практике это означало обогащение меньшинства за счет подавляющего большинства.

В плену собственной политики правительство оказалось вынуждено отступать шаг за шагом перед требованиями мелкой буржуазии на селе. В 1925 году были легализованы для сельского хозяйства наем рабочей силы и сдача земли в аренду. Крестьянство поляризировалось между мелким капиталистом с одной стороны и батраком с другой. В то же время лишенное промышленных товаров государство вытеснялось из деревенского оборота. Между кулаком и мелким кустарным предпринимателем появился, как бы из под земли, посредник. Сами государственные предприятия в поисках сырья вынуждены были все чаще обращаться к частным торговцам. Везде чувствовался капиталистический прибой. Мыслящие элементы могли наглядно убедиться в том, что переворот в формах собственности еще не решает проблемы социализма, а только ставит ее.

В 1925 г., когда курс на кулака был в полном разгаре, Сталин приступил к подготовке денационализации земельной собственности. На заказанный им самим вопрос советского журналиста: "не было ли бы целесообразным, в интересах сельского хозяйства, закрепить за каждым крестьянином обрабатываемый им участок земли на десять лет?", Сталин ответил: "Даже и на 40 лет". Народный комиссар земледелия Грузии, по прямой инициативе Сталина, внес законопроект о денационализации земли. Цель состояла в том, чтоб внушить фермеру доверие к своему собственному будущему. Между тем уже весною 1926 г. почти 60% предназначенного для продажи хлеба оказалось в руках 6% крестьянских хозяйств! Государству зерна не хватало не только для внешней торговли, но и для внутренних потребностей. Ничтожные размеры экспорта вынуждали отказываться от импорта готовых изделий и урезывали до крайности ввоз машин и сырья.

Тормозя индустриализацию и нанося удары основной крестьянской массе, ставка на фермера успела в течение 1924-26 годов недвусмысленно обнаружить и свои политические последствия: она привела к чрезвычайному повышению самосознания мелкой буржуазии города и деревни, к захвату ею многих низовых советов, к повышению силы и самоуверенности бюрократии, к возрастающему нажиму на рабочих, к полному подавлению партийной и советской демократии. Рост кулачества испугал видных участников правящей группы, Зиновьева и Каменева, не случайно бывших председателями советов двух важнейших пролетарских центров: Ленинграда и Москвы. Но провинция и особенно бюрократия стояли твердо за Сталина. Курс на крепкого фермера одержал победу. Зиновьев и Каменев со своими сторонниками примкнули в 1926 г. к оппозиции 1923 года ("троцкистам").

Коллективизация сельского хозяйства не отрицалась, конечно, правящей фракцией "в принципе" и тогда. Но ей отводилось место в перспективе десятилетий. Будущий народный комиссар земледелия Яковлев писал в 1927 году, что, хотя социалистическое переустройство деревни может быть осуществлено только через коллективизацию, но "конечно не в один-два-три года, может быть, не в одно десятилетие". "Колхозы и коммуны - продолжал он - ...являются в настоящее время и еще долгое время, несомненно, будут только островками в море крестьянских хозяйств". Действительно, в этот период в коллективы входило всего лишь 0,8% дворов.

Борьба в партии из-за так называемой "генеральной линии", прорвавшаяся наружу в 1923 году, приняла с 1926 года особенно напряженный и страстный характер. В своей обширной платформе, охватывавшей все проблемы хозяйства и политики, оппозиция писала: "Партия должна дать сокрушительный отпор всем тенденциям, направленным к упразднению или подрыву национализации земли, одного из устоев диктатуры пролетариата". В этом вопросе победа была одержана оппозицией; прямые покушения на национализацию были оставлены. Но вопрос не исчерпывался, конечно, формами собственности на землю.

"Растущему фермерству деревни - продолжала платформа - должен быть противопоставлен более быстрый рост коллективов. Необходимо систематически, из года в год, производить значительные ассигнования на помощь бедноте, организованной в коллективы"... "Задачей перевода мелкого производства в крупное, коллективистическое, должна быть проникнута вся работа кооперации". Но широкая программа коллективизации упорно считалась для ближайших лет утопией. Во время подготовки XV съезда партии, имевшего своей задачей исключение левой оппозиции, Молотов, будущий председатель Совета народных комиссаров, повторял: "скатываться (!) к бедняцким иллюзиям о коллективизации широких крестьянских масс уже в настоящих условиях нельзя". По календарю значился конец 1927 г. Так далека была в то время правящая фракция от своей собственной завтрашней политики в деревне!

Те же годы (1923-28) прошли в борьбе правящей коалиции (Сталин, Молотов, Рыков, Томский, Бухарин; Зиновьев и Каменев перешли в оппозицию в начале 1926 г.) против сторонников "сверхиндустриализации" и планового руководства. Будущий историк не без изумления восстановит те настроения злобного недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было насквозь пропитано правительство социалистического государства. Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением накладных расходов. Требование выработки пятилетнего плана, выдвинутое оппозицией с 1923 года, встречалось издевательствами, в духе мелкого буржуа, который боится "скачков в неизвестное". Еще в апреле 1927 года Сталин утверждал на пленуме Центрального Комитета, что приступать к строительству днепровской гидростанции было бы для нас то же, что для мужика покупать граммофон вместо коровы. Этот крылатый афоризм резюмировал целую программу. Не лишне напомнить, что вся мировая буржуазная печать, и вслед за ней социалдемократическая, сочувственно повторила в те годы официальные обвинения против "левой оппозиции" в индустриальном романтизме.

Под шум партийных дискуссий крестьянин на недостаток промышленных товаров отвечал все более упорной стачкой: не вывозил на рынок зерна и не увеличивал посевы. Правые (Рыков, Томский, Бухарин), задававшие в тот период тон, требовали предоставить больше простора капиталистическим тенденциям деревни, повысив цены на хлеб, хотя бы за счет снижения темпов промышленности. Единственный выход при такой политике мог бы состоять в том, чтобы в обмен на вывозимое заграницу фермерское сырье ввозить готовые изделия. Но это означало бы строить смычку не между крестьянским хозяйством и социалистической промышленностью, а между кулаком и мировым капитализмом. Не стоило для этого производить октябрьский переворот.

"Ускорение индустриализации - возражал представитель оппозиции на конференции партии в 1926 году - в частности, путем более высокого обложения кулака, даст большую товарную массу, которая понизит рыночные цены, а это выгодно, как для рабочих, так и для большинства крестьянства... Лицом к деревне - не значит спиною к промышленности; это значит промышленностью к деревне, ибо "лицо" государства, не обладающего промышленностью, само по себе деревне не нужно".

В ответ Сталин громил "фантастические планы" оппозиции: индустрия не должна "забегать вперед, отрываясь от сельского хозяйства и отвлекаясь от темпа накопления в нашей стране". Решения партии продолжали повторять те же прописи пассивного приспособления к фермерским верхам крестьянства. XV-й съезд, собравшийся в декабре 1927 года для окончательного разгрома "сверхиндустриализаторов", предупреждал об "опасности слишком большой увязки государственных капиталов в крупное строительство". Других опасностей правящая фракция все еще не хотела видеть." (Конец цитирования).

* * *

Воистину "девичья память" у тех, у кого все эти "гениальные идеи" ревизиониста Бухарина, которые по-попугайски далдонил невежественный восточный недоумок Джугашвили-сталин, не вызовут в памяти пропаганду прихватизации выродком Ельциным с его пьяной брехнёй о "фэрмэрстве", Гайдаром, Чубайсом и прочей антисоветской сволочью в лихие 1990-е годы. Советую прочесть эту книгу Троцкого целиком (есть в Интернете).

Конечно, примитивный и коварный "васточный чалвэк" Джугашвили-сталин был искусен только в интригах, а как политик вообще никогда не имел в голове ни одной оригинальной мысли, всегда жил чужим умом. В первые годы после смерти Ленина, который ввёл НЭП как использование инициативы частников под полным контролем Советского государства для восстановления экономики страны, разрушенной 1-й мировой и Гражданской войной, сталин по-попугайски повторял высказывания Бухарина, скатившегося на меньшевистские ренегатские позиции союза с мелкой буржуазией (которые впоследствии стали позициями - перечисляю в хронологическом порядке - Тито в Югославии, Кадара в Венгрии, Яковлева с Горбачевым в СССР и наконец деда Зю в псевдо-коммунистической КПРФ).

Должен тут напомнить следующее совершенно справедливое высказывание Ленина о Бухарине (цитирую по памяти): "У нас нет молодых теоретиков, за исключением одного лишь Бухарина. Но его вряд ли можно назвать марксистом".

Поэтому совершенно не удивительно, что изгнав Троцкого из СССР и видя описанные в цитируемом выше отрывке из книги Троцкого катастрофические результаты своей собственной политики осуществления бухаринского приватизаторского теоретизирования, дремучий неуч сталин спохватился и сделал крутой разворот обратно к марксизму, присвоив себе авторство линии Троцкого на ускоренную индустриализацию. Конечно, индустриализацию сталин по своему обыкновению стал проводить самыми зверскими, бесчеловечными методами насилия и террора.

Явно катастрофическую приватизаторскую затею Бухарина через шестьдесят лет повторили Горбачёв и Ельцин вовсе не потому, что были дураками, а потому, что эта затея соответствовала классовым интересам господствовавшего в СССР паразитического класса сталинско-брежневской номенклатуры (партийной бюрократии).

Вообще говоря, любые самодуры, дорвавшиеся до абсолютной власти - будь то сталин, Мишка-меченый (горбачёв), фашист Бориска-алкаш (Ельцин), питерский гопник Иудушка Капутин, или глобалистская закулисная мафия мультимиллиардеров со своей глобальной кампанией истребления человечества "ковид-вакцинами" - это самая страшная, воистину смертельная опасность для всех подвластных. Их образ действий - ломать всех несогласных через колено. Уже только поэтому надо бороться не только против мафиозной шайки Иудушки Капутина и глобалистской тирании закулисы мультимиллиардеров, но и против сталинщины и сталинизма. Социализм невозможен без истинной демократии - свободы трудящихся от насилия и эксплуатации. (Примечание behaviorist-socialist)

.

ТРОЦКИЙ, СТАЛИНИЗМ И СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ БУДУЩЕЕ - 5

Выкладываю выдержки из главы 4 книги Троцкого "Преданная революция". Эта книга целиком и многие другие труды Троцкого выложены здесь: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/ . Сокращенные места представляют собой повторы изложенного ранее или не имеющий принципиального значения материал, и обозначены (...). Выделение текста подчёркиванием сделано мною.

В этой главе ещё сильнее чувствуется вера Троцкого в экономический детерминизм, изначально присущий марксизму. Хуже того, в СССР, особенно в годы сталинизма, марксизм был превращён в окаменевшую схоластику. Но история и наука не стоят на месте, как бы этого ни хотели реакционеры и ретрограды. Поэтому общественную жизнь надо анализировать не только с политэкономической (марксистской), но и с поведенческой (бихевиористской) точки зрения. Разумеется, не только марксизм, но даже и не столь уж старый радикальный бихевиоризм проф. Скиннера надо защищать от схоластического омертвления. Необходимы дальнейшие бихевиористские научные исследования, в особенности в области речевых оперантов, являющихся основой общественных отношений. Например: о том, что такое явно когнитивно-ментальное явление, как "внутреннюю речь" (internal speech) игнорировать нельзя, а надо его по возможности объективно учитывать как эффективный оперантный механизм внушающего действия рекламы, пропаганды и т.п., я напишу несколько позже.

Я должен тут опять повторить, что мнение Маркса, Энгельса и т.д. о том, что причиной эгоистических эксцессов при социализме будет бедность, совершенно неправильно. Так называемую "буржуйскую психологию" надо рассматривать прежде всего не с экономической, а с поведенческой точки зрения. Именно буржуазный образ жизни с его всеобщей куплей-продажей воспитывает и положительно подкрепляет такие низменные, антиобщественные шаблоны поведения, как чёрствость, скряжничество, стяжательство и торгашество. Напротив, благородные шаблоны поведения - великодушие, готовность помочь, дружелюбие, щедрость и милосердие являются типичными для якобы "примитивных и бедных" обществ общинно-племенного строя, в которых наибольшую ценность представляют безусловные, т.е. не подлежащие ни сомнению, ни обсуждению сплочённость, солидарность и взаимопомощь. Именно эти, а не буржуйские шаблоны поведения и ценности являются воистину социалистическими.

Ведь деньги (которые экономика пытается сделать мерилом всего на свете, в том числе и производительности труда) - это всего лишь один из видов положительного оперантного подкрепления, причём совершенно не совместимый с социализмом. В нашу эпоху финансового кризиса паразитического капитализма деньги как мерило стоимости товаров (включая рабочую силу как товар) стали даже менее важны, чем как инструмент ростовщического и спекулянтского паразитизма капиталистов. Но в своё время Троцкий, подобно всем прочим большевикам, разделял веру Маркса в "прогрессивность" капитализма, и не мог даже представить себе его нынешней воистину скандальной паразитической и реакционной сути.

Поэтому даже не будучи экономистом, могу достаточно уверенно сказать, что проводимый Троцким в этой главе тезис о "соревновании" социализма с капитализмом на "свободном глобальном рынке" совешенно неправилен. Нынешние беды стран, пытающихся освободиться от проклятого ига западного империализма (например, Венесуэлы) вызваны как раз тем, что они зависят от этого "свободного рынка", цены на котором, а также курсы валют являются объектом систематического мошеннического манипулирования бандитами Уолл-стрита и других финансовых центров глобального капитализма.

Автаркия и протекционизм - это единственная защита социализма от диверсий глобальных финансовых манипуляторов. Уже только поэтому роль денег в социалистической экономике должна активно ограничиваться и сужаться. Напомню, что замечательный экономист нашего времени, проф. С.С. Губанов, справедливо утверждает, что для эффективности даже капиталистического производства прибавочный продукт должен извлекаться лишь в конце производственной цепочки, на конечном продукте. А это значит, что при этом роль денег на всех промежуточных стадиях производства - лишь формальная, фиктивная, расчётная (внутри корпорации)! Напротив, нынешний мафиозный олигархо-бюрократический режим Иудушки Путина старается повсюду в экономике всовывать паразитические "прокладки", сводя на нет эффективность производства и вызывая массовые банкротства предприятий.

Совершенно ясно, что использование карточной системы для снабжения населения товарами первой необходимости и разделение рубля на потребительский, бюджетный и внешнеторговый были воистину прогрессивными экономическими механизмами в СССР! Ведь социализм означает не что иное, как полную утрату власти денег над человеком.

А Троцкий к великому моему сожалению некритически повторяет в этой главе иллюзии и предрассудки тогдашних западных экономистов вроде Шарля Риста (Charles Rist), в том числе даже о "золотой валюте", которые как раз и привели к биржевому краху и Великой Депрессии 1930-х годов. Соответственно, я не мог удержаться в нижеследующем тексте от таких возмущенных реплик: "(??? - behaviorist-socialist)"

Ну а КПССные недоумки-мещане вроде Косыгина и Горбачёва пытались осуществить эти предрассудки на практике. Имея советское (цитирую Троцкого) "государство (как) универсального купца, кредитора и промышленника", Горбачёв и Ельцин произвели приватизацию - антиобщественный реакционный процесс, обратный прогрессивной социалистической национализации, и открыли капиталистическим хищникам настежь все ворота и двери в экономику России.

*  *  *

-

Лев Давидович Троцкий:

"Глава 4: БОРЬБА ЗА ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ТРУДА

Деньги и план.

Советский режим мы пытались проверить в разрезе государства. Аналогичную проверку можно произвести в разрезе денежного обращения. У этих двух проблем: государство и деньги есть ряд общих черт, потому что обе они в последнем счете сводятся к проблеме всех проблем: производительности труда. Государственное принуждение, как и денежное, являются наследством классового общества, которое неспособно определять отношения человека к человеку иначе, как в форме фетишей, церковных или мирских, ставя на охрану их самый грозный из фетишей, государство, с большим ножом между зубов. В коммунистическом обществе государство и деньги исчезнут. Постепенное отмирание их должно, следовательно, начаться уже при социализме. О действительной победе социализма можно будет говорить именно и только с того исторического момента, когда государство превратится в полу-государство, а деньги начнут утрачивать свою магическую силу. Это будет означать, что социализм, освобождаясь от капиталистических фетишей, начинает создавать более прозрачные, свободные, достойные отношения между людьми.

(...)

Национализация средств производства и кредита, кооперирование или огосударствление внутренней торговли, монополия внешней торговли, коллективизация сельского хозяйства, законодательство о наследовании полагают узкие пределы личному накоплению денег и затрудняют превращение их в частный капитал (ростовщический, купеческий и промышленный). Эта связанная с эксплуатацией функция денег не ликвидируется, однако, с начала пролетарской революции, а в преобразованном виде переносится на государство, универсального купца, кредитора и промышленника. Одновременно с этим более элементарные функции денег, как мерила стоимости, средства обращения и платежного средства, не только сохраняются, но получают такое широкое поле действия, какого они не имели и при капитализме. (??? - behaviorist-socialist)

(...)

Для регулирования и приспособления планов должны служить два рычага: политический, в виде реального участия в руководстве самих заинтересованных масс, что немыслимо без советской демократии; и финансовый, в виде реальной проверки априорных расчетов при помощи всеобщего эквивалента, что немыслимо без устойчивой денежной системы.

Роль денег в советском хозяйстве не только не закончена, но, как уже сказано, только должна еще развернуться до конца. Переходная между капитализмом и социализмом эпоха, взятая в целом, означает не сокращение товарного оборота, а, наоборот, чрезвычайное его расширение. (??? - behaviorist-socialist) Все отрасли промышленности преобразуются и растут, постоянно возникают новые, и все вынуждены, количественно и качественно, определять свое отношение друг к другу. Одновременная ликвидация потребительского крестьянского хозяйства и замкнутого семейного уклада означает перевод на язык общественного оборота и тем самым денежного обращения (??? - behaviorist-socialist) всей той трудовой энергии, которая расходовалась раньше в пределах крестьянского двора или в стенах частного жилья. Все продукты и услуги начинают впервые в истории обмениваться друг на друга.

С другой стороны, успешное социалистическое строительство немыслимо без включения в плановую систему непосредственной личной заинтересованности производителя и потребителя, их эгоизма, который, в свою очередь, может плодотворно проявиться лишь в том случае, если на службе его стоит привычное надежное и гибкое орудие: деньги. (??? - behaviorist-socialist) Повышение производительности труда и улучшение качества продукции совершенно недостижимы без точного измерителя, свободно проникающего во все поры хозяйства, т.е. без твердой денежной единицы. Отсюда ясно, что в переходном хозяйстве, как и при капитализме, единственными подлинными деньгами являются те, которые основаны на золоте. (??? - behaviorist-socialist) Всякие другие деньги - только суррогат. Правда, в руках советского государства сосредоточены одновременно как товарные массы, так и органы эмиссии. Однако, это не меняет дела: административные манипуляции в области товарных цен ни в малейшей мере не создают и не заменяют твердой денежной единицы ни для внутренней ни тем более для внешней торговли.

Лишенная самостоятельной, т.е. золотой базы денежная система СССР, как и ряда капиталистических стран, имеет по необходимости замкнутый характер: для мирового рынка рубль не существует. Если СССР гораздо легче, чем Германия или Италия, может вынести отрицательные стороны такой системы, то лишь отчасти благодаря монополии внешней торговли, главным же образом благодаря естественным богатствам страны: только они и дают возможность не задохнуться в тисках автаркии. Историческая задача состоит, однако, не в том, чтобы не задохнуться, а в том, чтоб, лицом к лицу с высшими достижениями мирового рынка, (??? - behaviorist-socialist) создать мощное, насквозь рациональное хозяйство, обеспечивающее наибольшую экономию времени и следовательно наивысший расцвет культуры.

Именно динамическое советское хозяйство, проходящее через непрерывные технические революции и опыты грандиозного масштаба более, чем какое-либо другое, нуждается в постоянной проверке посредством устойчивого измерителя ценности. Теоретически не может быть ни малейшего сомнения в том, что, еслиб хозяйство СССР располагало золотым рублем, результаты пятилеток были бы неизмеримо благоприятнее, (??? - behaviorist-socialist) чем ныне. На нет, конечно, и суда нет. Но не надо из нужды делать добродетель, ибо это ведет, в свою очередь, к дополнительным хозяйственным ошибкам и потерям.

"Социалистическая" инфляция.

История советской денежной системы есть не только история хозяйственных трудностей, успехов и неудач, но и история зигзагов бюрократической мысли.

Реставрация рубля в 1922-1924 г.г., в связи с переходом к НЭП'у, была неразрывно связана с реставрацией "норм буржуазного права" в области распределения предметов потребления. Пока сохранялся курс на фермера, червонец составлял предмет правительственных забот. Наоборот, в период первой пятилетки были подняты все шлюзы инфляции.

(...)

Рубль 1924 г., приравнивавшийся при официальном обмене 13 франкам, низведен в ноябре 1935 г. до 3 франков, т.е. в четыре с лишком раза, почти настолько же, как сам французский франк в результате войны. Оба паритета, и старый и новый, имеют очень условный характер: покупательная способность рубля в мировых ценах вряд ли достигает ныне 1,5 франка. Но масштаб девальвации показывает все же, с какой головокружительной скоростью скользила советская валюта до 1934 года.

В разгаре экономического авантюризма Сталин обещал отправить НЭП, т.е. рыночные отношения, "к чорту". Вся пресса писала, точно в 1918 году, об окончательной замене купли-продажи "непосредственным социалистическим распределением", внешним знаком которого объявлялась продовольственная карточка.

(...)

Незачем говорить, что инфляция означала страшный налог на трудящиеся массы. Что касается извлеченных при ее помощи выгод для социализма, то они более, чем сомнительны. Хозяйство продолжало, правда, быстро расти, но экономическая эффективность грандиозных сооружений оценивалась статистически, а не экономически. Командуя рублем, т.е. давая ему по произволу различную покупательную силу в различных слоях населения и секторах хозяйства, бюрократия лишила себя необходимого орудия для объективного (??? - behaviorist-socialist) измерения собственных успехов и неудач. Отсутствие правильного учета, которое на бумаге маскировалось комбинациями с "условным рублем", вело в действительности к упадку личной заинтересованности, к низкой производительности и еще более низкому качеству товаров.

(...)

Почти невероятным представляется сейчас тот факт, что, открывая борьбу против "обезлички" и "уравниловки", т.е. анонимного "среднего" труда и одинаковой для всех "средней" оплаты, бюрократия посылала одновременно "к черту" НЭП, т.е. денежную оценку товаров, в том числе и рабочей силы. Восстанавливая одной рукой "буржуазные нормы", она другой рукой разрушала единственно пригодное для них орудие. При замене торгового оборота "закрытыми распределителями" и полном хаосе в области цен исчезало неизбежно всякое соответствие между индивидуальным трудом и индивидуальной заработной платой; тем самым убивалась личная заинтересованность рабочего.

(...)

В области сельского хозяйства инфляция породила не менее тяжелые последствия.

В период когда крестьянская политика еще ориентировалась на фермера, предполагалось, что социалистическое преобразование сельского хозяйства, исходя из основ НЭП'а, совершится в течение десятилетий через посредство кооперации. Охватывая одну за другой закупочные, сбыточные и кредитные функции, кооперация должна была в конце концов обобществить и самое производство. Все вместе называлось "кооперативным планом Ленина". Действительное развитие пошло как мы знаем, по совершенно несхожему, скорее противоположному пути - насильственного раскулачивания и интегральной коллективизации. О постепенном обобществлении отдельных хозяйственных функций, по мере подготовки для этого материальных и культурных условий, не было более и речи. Коллективизация проводилась так, как если бы дело шло о немедленном осуществлении коммунистического режима в земледелии.

Непосредственным последствием явилось не только потребление большей половины живого инвентаря, но, что еще важнее, полное безразличие колхозников к обобществленному имуществу и результатам собственного труда. Правительство перешло в беспорядочное отступление. Крестьян снова наделяли в личную собственность курами, свиньями, овцами, коровами. Им отводились приусадебные участки. Фильм коллективизации разворачивался в обратном порядке.

Восстановлением мелких личных хозяйств государство шло на компромисс, как бы откупаясь от индивидуалистических тенденций крестьянина. Колхозы сохранялись. На первый взгляд отступление могло, поэтому, показаться второстепенным. На самом деле значение его трудно переоценить. Если оставить в стороне колхозную аристократию, то повседневные потребности среднего крестьянина пока еще обеспечиваются в большей степени его работой "на себя", чем его участием в колхозе. Доход от личного хозяйства, особенно когда оно посвящено техническим культурам, садоводству или животноводству, нередко в два-три раза превышает заработок того же крестьянина в коллективном хозяйстве. Засвидетельствованный самой советской печатью факт этот очень ярко вскрывает, с одной стороны, совершенно варварское расточение десятков миллионов человеческих, особенно женских сил в карликовых хозяйствах, с другой - крайне еще низкую производительность труда в колхозах.

Чтоб поднять крупное коллективное земледелие, пришлось снова заговорить с крестьянином на понятном ему языке, т.е. от натурального налога вернуться к торговле и восстановить базары, словом, истребовать обратно от сатаны преждевременно сданный в его распоряжение НЭП. Переход на более или менее устойчивый денежный расчет стал таким образом необходимым условием дальнейшего развития сельского хозяйства.

Реабилитация рубля.

Слово мудрости вылетает, как известно, после заката солнца. Так и теория "социалистической" системы денег и цен развернулась не раньше, чем наступили сумерки инфляционных иллюзий. В развитие загадочных слов Сталина покорные профессора успели построить целую теорию, согласно которой советская цена, в противоположность цене рынка, имеет исключительно плановый, или директивный характер, т.е. является не экономической, а административной категорией, чтоб тем лучше служить перераспределению народного дохода в интересах социализма. Профессора забывали пояснить, как можно "руководить" ценой без знания реальной себестоимости, и как вычислять реальную себестоимость, если все цены выражают волю бюрократии, а не затраты общественно-необходимого труда? На самом деле для перераспределения народного дохода у правительства в руках имеются такие могущественные рычаги, как налоги, государственный бюджет и система кредита. По расходному бюджету 1936 г. свыше 37,6 миллиардов направляются непосредственно, а многие миллиарды косвенно, на финансирование разных отраслей хозяйства. Бюджетного и кредитного механизма совершенно достаточно для планового распределения народного дохода. Что касается цен, то они тем лучше будут служить делу социализма, чем честнее станут выражать реальные экономические отношения сегодняшнего дня.

Опыт успел сказать на этот счет свое решающее слово. "Директивная" цена выглядела в жизни совсем не так внушительно, как в ученых книгах. На один и тот же товар устанавливались цены разных категорий. В широких щелях между этими категориями свободно вмещались все виды спекуляции, фаворитизма, паразитизма и прочих пороков, притом скорее как правило, чем как исключение. Одновременно с этим червонец, который должен был быть устойчивой тенью твердых цен, стал на самом деле собственной тенью.

Пришлось снова круто менять курс, на этот раз в результате затруднений, которые выросли из хозяйственных успехов. 1935 год открылся отменой карточек на хлеб, к октябрю были ликвидированы карточки на прочие продовольственные продукты, к январю 1936 года упразднены карточки и на промышленные товары широкого потребления. Экономические отношения трудящихся города и деревни к государству и друг к другу переводятся на денежный язык. Рубль оказывается орудием воздействия населения на хозяйственные планы, начиная с количества и качества предметов потребления. Никакими другими путями нельзя рационализировать советское хозяйство.

(...)

Если советский рубль имеет могущественную опору в общем подъеме хозяйства, то ахиллесовой пятой его является невыносимо высокая себестоимость продукции. Самой устойчивой валютой рубль станет лишь с того момента, когда советская производительность труда превысит мировую, и когда, следовательно, самому рублю придется подумать о смертном часе.

С денежно-технической точки зрения, рубль еще меньше может претендовать на первенство. При золотом запасе свыше миллиарда, в стране обращается денежных знаков на сумму около 8 миллиардов: покрытие составляет, следовательно, всего 12,5%. Золото государственного банка представляет пока в гораздо большей мере неприкосновенный резерв на случай войны, чем базу денежной системы. Теоретически, правда, не исключено, что на более высоком этапе развития, советы прибегнут к золотому обращению для уточнения внутренних хозяйственных планов и для упрощения экономических связей с заграницей. (??? - behaviorist-socialist) Прежде, чем испустить дух, денежная система может, таким образом, вспыхнуть еще раз блеском чистого золота. Но это во всяком случае не проблема завтрашнего дня.

(...)

Стахановское движение.

"К экономии времени - говорит Маркс - сводится в последнем счете вся экономия", т.е. вся человеческая борьба с природой на всех ступенях цивилизации. Сведенная к своей первооснове, история есть ничто иное, как погоня за экономией рабочего времени. Социализм не мог бы быть оправдан одним упразднением эксплуатации; он должен обеспечить обществу высшую экономию времени по сравнению с капитализмом. Без осуществления этого условия само упразднение эксплуатации явилось бы лишь драматическим эпизодом, без будущего. Первый в истории опыт применения социалистических методов обнаружил заложенные в них великие возможности. Но советское хозяйство еще далеко не научилось пользоваться временем, этим самым драгоценным сырым материалом культуры. Импортированная техника, главное орудие экономии времени, еще не дает на советской почве тех результатов, какие составляют норму на ее капиталистической родине. В этом решающем для всей цивилизации смысле социализм еще не победил. Он показал, что может и должен победить, но он еще не победил. Все противоположные утверждения представляют собою плод невежества или шарлатанства.

(...)

Борьба за повышение производительности труда, наряду с заботой об обороне, составляет основное содержание деятельности советского правительства. На разных этапах эволюции СССР эта борьба принимала разный характер. Применявшиеся в годы первой пятилетки и в начале второй методы "ударничества" были основаны на агитации, на личном примере, на административном нажиме и на всякого рода групповых поощрениях и привилегиях. Попытки ввести некоторое подобие сдельной платы, на основе "шести условий" 1931 г., разбивались о призрачность валюты и разнообразие цен. Система государственного распределения продуктов ставила на место гибкой дифференциальной оценки труда так называемое "премирование", которое по самой сути своей означало бюрократический произвол. В погоне за огульными привилегиями в разряд ударников проникали во все большем числе прямые пройдохи, сильные протекцией. В конце концов вся система пришла в полное противоречие с поставленными целями.

Только упразднение карточной системы, начало стабилизации рубля и унификация цен создали условия для применения сдельной, или поштучной заработной платы. На этой основе ударничество сменилось так называемым стахановским движением. В погоне за рублем, который теперь получил вполне реальное значение, рабочие начинают больше заботиться о своих машинах и более тщательно использовать рабочее время. Стахановское движение в огромной степени сводится к интенсификации труда и даже к удлинению рабочего дня: в так называемое "нерабочее" время стахановцы приводят в порядок станки и инструменты, подбирают сырой материал, бригадиры инструктируют свои бригады и пр. От семичасового рабочего дня остается при этом нередко только имя.

Не советские администраторы изобрели секрет сдельщины: эту систему, которая выматывает жилы без видимого внешнего принуждения, Маркс считал "наиболее соответствующей капиталистическому способу производства". Рабочие встретили новшество не только без сочувствия, но с прямой враждебностью: было бы противоестественно ждать от них другого отношения. Участие в стахановском движении подлинных энтузиастов социализма неоспоримо. Насколько они превосходят по числу прямых карьеристов и очковтирателей, особенно в среде администрации, сказать трудно. Но главная масса рабочих подходит к новой оплате труда под углом зрения рубля, и часто вынуждена констатировать, что он становится короче.

Если на первый взгляд обращение советского правительства, после "окончательной и бесповоротной победы социализма", к сдельщине может показаться отступлением назад, к капиталистическим отношениям, то на самом деле здесь надо повторить то, что сказано выше о реабилитации рубля: дело идет не об отказе от социализма, а лишь о ликвидации грубых иллюзий. Форма заработной платы приведена попросту в большее соответствие с реальными ресурсами страны: "право никогда не может быть выше, чем экономический строй".

(...)

Социализм, или низшая стадия коммунизма, требует, правда, еще строгого контроля над мерой труда и мерой потребления, но предполагает во всяком случае более человечные формы контроля, чем те, какие изобрел эксплуататорский гений капитала. Между тем в СССР совершается сейчас безжалостно суровая пригонка отсталого человеческого материала к заимствованной у капитализма технике. В борьбе за достижение европейских и американских норм классические методы эксплуатации, как сдельная плата, применяются в такой обнаженной и грубой форме, которой не могли бы допустить даже реформистские профессиональные союзы в буржуазных странах. То соображение, что в СССР рабочие работают "для себя", правильно лишь в исторической перспективе, и лишь при том условии, скажем забегая вперед, если рабочие не дадут оседлать себя державной бюрократии. Во всяком случае государственная собственность на средства производства не превращает навоз в золото и не окружает ореолом святости потогонную систему, изнуряющую главную производительную силу: человека. Что же касается подготовки "перехода от социализма к коммунизму", то она начнется с прямо противоположного конца, т.е. не с введения поштучной платы, а с ее отмены, как наследия варварства.

(...)

Сами вожди, как мы слышали, жалуются подчас на то, что советским рабочим не хватает культуры труда. Однако, это только половина правды, и притом меньшая. Русский рабочий восприимчив, находчив и даровит. Любая сотня советских рабочих, переброшенная в условия, скажем, американской промышленности, через несколько месяцев, даже недель не отставала бы, вероятно, от американских рабочих соответственных категорий. Трудность - в общей организации труда. Советский административный персонал отстает, по общему правилу, от новых производственных задач гораздо больше, чем рабочие.

При новой технике сдельная плата должна неминуемо вести к систематическому повышению крайне низкой ныне производительности труда. Но создание необходимых для этого элементарных условий требует повышения уровня самой администрации, от цехового мастера до вождей Кремля. Стахановское движение лишь в очень небольшой мере отвечает этому требованию. Бюрократия роковым образом стремится перепрыгивать через трудности, которые она не способна преодолеть. Так как сдельная плата сама по себе не дает ожидавшихся от нее немедленных чудес, то на помощь ей приходит неистовый административный нажим: премии и рекламы, с одной стороны, кары, с другой.

(...)

Сейчас "героический" период стахановского движения остался, видимо, позади. Начинаются будни. Нужно учиться. Особенно много учиться нужно тем, которые учат других. Но именно эти меньше всего хотят учиться. Тот общественный цех, который задерживает и парализует другие цехи советского хозяйства, называется: бюрократия."

ТРОЦКИЙ, СТАЛИНИЗМ И СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ БУДУЩЕЕ - 3

Выкладываю выдержки из главы 2 книги Троцкого "Преданная революция". Эта книга целиком и многие другие труды Троцкого выложены здесь: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/ . Сокращенные места представляют собой иллюстративный, не имеющий принципиального значения материал, и обозначены (...). Выделение текста подчёркиванием сделано мною.

В этой главе особый интерес представляют две темы:

- несомненно посредственные качества Сталина как государственного деятеля, резко противоречащие распространённому ныне среди сталинистов мифу о "гениальности" Сталина, что выразилось в его беспомощных метаниях между "правыми" и "левыми" в большевистском руководстве после смерти Ленина;

- свидетельство Троцкого о реанимации Сталиным традиционного бедствия России - чиновничества. Революционным попыткам Ленина создать социалистическую демократию с широким участием всего народа в принятии политических решений Сталин, отличавшийся не только восточным коварством, но и мещанской приверженностью к рутине, решительно положил конец, воскресив по царистскому образцу бюрократию, позже получившую название партийной номенклатуры.

Так "благодаря" Сталину советская государственность обрела реакционные, антикоммунистические черты феодального абсолютизма с обособленной от народа привилегированной кастой партийных бюрократов, той самой, которая в 1991-1993 годах реставрировала капитализм и разодрала СССР на клочки.

А бюрократии внутренне присущи тенденции некомпетентности, паразитизма, коррупции и произвола, которые при царизме бичевали такие великие русские писатели 19-го века как Грибоедов, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Лесков и Чехов. Поэтому совершенно закономерно, что эти тенденции распустились махровым цветом именно теперь, когда примитивный и невежественный политический авантюрист Путин развёл чиновничество в совершенно феноменальных масштабах как главную опору своего антинародного компрадорского режима.

Нынешнее олигархо-чиновное безобразие невольно вызывает в памяти поэму "История государства российского" А.К. Толстого - http://www.agitclub.ru/museum/satira/trut/story02.htm - (не путать с однофамильцем - сталинским подхалимом!), из которой процитирую здесь лишь несколько строчек:

"Послушайте, ребята,
Что вам расскажет дед.
Земля наша богата,
Порядка в ней лишь нет.

(...)

-

Настал Иван Четвёртый,
Он Третьему был внук;
Калач на царстве тёртый
И многих жён супруг.

Иван Васильич Грозный
Ему же имярек
За то, что был серьёзный,
Солидный человек.

Приёмами не сладок,
Но разумом не хром;
Такой завёл порядок,
Хоть покати шаром!

(...)

Царь Пётр любил порядок,
Почти как царь Иван,
И так же не был сладок,
Порой бывал и пьян.

(...)

В то время очень сильно
Расцвёл России цвет.
Замля была обильна,
Порядка ж нет как нет..."

-

Если прозаически продолжить эту поэму до наших дней, то можно констатировать, что антикоммунисты Сталин, Горбачёв, Ельцин и Путин совместными усилиями задвинули Росию вспять как минимум на два века в прошлое, в реакционную эпоху Николая I Палкина. Ну а порядком и не пахнет...

*  *  *

Лев Давидович Троцкий:

"Глава 2: ХОЗЯЙСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ И ЗИГЗАГИ РУКОВОДСТВА

"Военный коммунизм", "новая экономическая политика" (НЭП) и курс на кулака.

Линия развития советского хозяйства отнюдь не представляет собою непрерывно и равномерно восходящей кривой. На протяжении первых восемнадцати лет нового режима можно явственно различить несколько этапов, разграниченных острыми кризисами. Краткий очерк экономической истории СССР, в связи с политикой правительства, совершенно необходим как для диагноза, так и для прогноза.
Первые три года после переворота были периодом открытой и жестокой гражданской войны. Хозяйственная жизнь оставалась целиком подчинена нуждам фронтов. Культурная работа ютилась на задворках и характеризовалась смелым размахом творческой мысли, прежде всего личной мысли Ленина, при чрезвычайной скудности материальных средств. Это так называемый период "военного коммунизма" (1918-1921 г.г.), который составляет героическую параллель к "военному социализму" капиталистических стран (в годы 1-й мировой войны - behaviorist-socialist). Хозяйственные задачи советского правительства сводились в те годы главным образом к тому, чтоб поддержать военную промышленность и использовать оставшиеся от прошлого скудные запасы для войны и спасения от гибели городского населения. Военный коммунизм был, по существу своему, системой регламентации потребления в осажденной крепости.

(...)

Действительность приходила, однако, во все большее столкновение с программой "военного коммунизма": производство неизменно падало, и не только вследствие разрушительного действия войны, но и вследствие угашения стимула личной заинтересованности у производителей. Город требовал у деревни хлеба и сырья, ничего не давая взамен, кроме пестрых бумажек, называвшихся по старой памяти деньгами. Мужик зарывал свои запасы в землю. Правительство посылало за хлебом вооруженные рабочие отряды. Мужик сокращал посевы. Промышленная продукция 1921 года, непосредственно следующего за окончанием гражданской войны, составляла, в лучшем случае, пятую часть довоенной. Выплавка стали упала с 4,2 миллиона тонн до 183 тысяч тонн, т.е. в 23 раза. Валовой сбор зерна снизился с 801 миллиона центнеров до 503 миллионов в 1922 г.: это и был год страшного голода! Одновременно внешняя торговля скатилась с 2,9 миллиарда рублей до 30 миллионов. Развал производительных сил оставил позади все, что раньше видела по этой части история. Страна и с нею власть очутились на самом краю пропасти.

(...)

Необходимость восстановления рынка Ленин мотивировал наличием в стране миллионов изолированных крестьянских хозяйств, которые иначе, как через торговлю, не привыкли определять свои экономические взаимоотношения с внешним миром. Торговый оборот должен был установить так называемую "смычку" между крестьянином и национализованной промышленностью. Теоретическая формула "смычки" очень проста: промышленность должна доставлять деревне необходимые товары по таким ценам, чтобы государство могло отказаться от принудительного изъятия продуктов крестьянского труда.

В оздоровлении экономических взаимоотношений с деревней состояла несомненно наиболее острая и неотложная задача НЭП'а. Ближайший опыт показал, однако, что и сама промышленность, несмотря на свой обобществленный характер, нуждается в выработанных капитализмом методах денежного расчета. План не может опираться на одни умозрительные данные. Игра спроса и предложения остается для него еще на долгий период необходимой материальной основой и спасительным коррективом.

Легализованный рынок, при помощи упорядоченной денежной системы, начал выполнять свою работу. Уже в 1923 году, благодаря первому толчку из деревни, промышленность стала оживляться, причем сразу обнаружила высокие темпы. Достаточно сказать, что продукция за 1922 и 1923 года удваивается, а к 1926 году уже достигает довоенного уровня, т.е. возрастает более чем в пять раз по сравнению с 1921 годом. Одновременно, хотя и гораздо более скромными темпами, повышаются урожаи.

(...)

Мелкое товарное хозяйство неизбежно выделяет из себя эксплуататоров. По мере того, как деревня стала оправляться, дифференциация внутри крестьянской массы стала возрастать: развитие вступило на старую хорошо накатанную колею. Рост кулака далеко обогнал общий рост сельского хозяйства. Политика правительства, под лозунгом: "лицом к деревне" фактически повернулась лицом к кулакам. Сельско-хозяйственный налог ложился на бедняков несравненно тяжелее, чем на зажиточных, которые к тому же снимали сливки с государственного кредита. Избытки хлеба, имевшиеся главным образом у деревенской верхушки, шли на закабаление бедноты и на спекулятивную продажу мелкобуржуазным элементам города. Бухарин, тогдашний теоретик правящей фракции бросил по адресу крестьянства свой пресловутый лозунг: "обогащайтесь!". На языке теории это должно было означать постепенное врастание кулаков в социализм. На практике это означало обогащение меньшинства за счет подавляющего большинства.

В плену собственной политики правительство оказалось вынуждено отступать шаг за шагом перед требованиями мелкой буржуазии на селе. В 1925 году были легализованы для сельского хозяйства наем рабочей силы и сдача земли в аренду. Крестьянство поляризировалось между мелким капиталистом, с одной стороны, батраком, с другой. В то же время лишенное промышленных товаров государство вытеснялось из деревенского оборота. Между кулаком и мелким кустарным предпринимателем появился, как бы из под земли, посредник. Сами государственные предприятия в поисках сырья вынуждены были все чаще обращаться к частным торговцам. Везде чувствовался капиталистический прибой. Мыслящие элементы могли наглядно убедиться в том, что переворот в формах собственности еще не решает проблемы социализма, а только ставит ее.

В 1925 г., когда курс на кулака был в полном разгаре, Сталин приступил к подготовке денационализации земельной собственности. На заказанный им самим вопрос советского журналиста: "не было ли бы целесообразным, в интересах сельского хозяйства, закрепить за каждым крестьянином обрабатываемый им участок земли на десять лет?". Сталин ответил: "Даже и на 40 лет". Народный комиссар земледелия Грузии, по прямой инициативе Сталина, внес законопроект о денационализации земли. Цель состояла в том, чтоб внушить фермеру доверие к своему собственному будущему. Между тем уже весною 1926 г. почти 60% предназначенного для продажи хлеба оказалось в руках 6% крестьянских хозяйств! Государству зерна не хватало не только для внешней торговли, но и для внутренних потребностей. Ничтожные размеры экспорта вынуждали отказываться от импорта готовых изделий и урезывали до крайности ввоз машин и сырья.

Тормозя индустриализацию и нанося удары основной крестьянской массе, ставка на фермера успела в течение 1924-26 годов недвусмысленно обнаружить и свои политические последствия: она привела к чрезвычайному повышению самосознания мелкой буржуазии города и деревни, к захвату ею многих низовых советов, к повышению силы и самоуверенности бюрократии, к возрастающему нажиму на рабочих, к полному подавлению партийной и советской демократии. Рост кулачества испугал видных участников правящей группы, Зиновьева и Каменева, не случайно бывших председателями советов двух важнейших пролетарских центров: Ленинграда и Москвы. Но провинция и особенно бюрократия стояли твердо за Сталина. Курс на крепкого фермера одержал победу. Зиновьев и Каменев со своими сторонниками примкнули в 1926 г. к оппозиции 1923 года ("троцкисты").

(...)

Во время подготовки XV съезда партии, имевшего своей задачей исключение левой оппозиции (Троцкого - behaviorist-socialist), Молотов, будущий председатель Совета народных комиссаров, повторял: "скатываться (!) к бедняцким иллюзиям о коллективизации широких крестьянских масс уже в настоящих условиях нельзя". По календарю значился конец 1927 г. Так далека была в то время правящая фракция от своей собственной завтрашней политики в деревне!

Те же годы (1923-28) прошли в борьбе правящей коалиции (Сталин, Молотов, Рыков, Томский, Бухарин; Зиновьев и Каменев перешли в оппозицию в начале 1926 г.) против сторонников "сверхиндустриализации" и планового руководства. Будущий историк не без изумления восстановит те настроения злобного недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было насквозь пропитано правительство социалистического государства. Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением накладных расходов. Требование выработки пятилетнего плана, выдвинутое оппозицией (Троцким - behaviorist-socialist) с 1923 года, встречалось издевательствами, в духе мелкого буржуа, который боится "скачков в неизвестное". Еще в апреле 1927 года Сталин утверждал на пленуме Центрального Комитета, что приступать к строительству днепровской гидростанции было бы для нас то же, что для мужика покупать граммофон вместо коровы. Этот крылатый афоризм резюмировал целую программу. Не лишне напомнить, что вся мировая буржуазная печать, и вслед за ней социалдемократическая, сочувственно повторила в те годы официальные обвинения против "левой оппозиции" в индустриальном романтизме.

Под шум партийных дискуссий крестьянин на недостаток промышленных товаров отвечал все более упорной стачкой: не вывозил на рынок зерна и не увеличивал посевы. Правые (Рыков, Томский, Бухарин), задававшие в тот период тон, требовали предоставить больше простора капиталистическим тенденциям деревни, повысив цены на хлеб, хотя бы за счет снижения темпов промышленности. Единственный выход при такой политике мог бы состоять в том, чтобы в обмен на вывозимое заграницу фермерское сырье ввозить готовые изделия. Но это означало бы строить смычку не между крестьянским хозяйством и социалистической промышленностью, а между кулаком и мировым капитализмом. Не стоило для этого производить октябрьский переворот.

(...)

Сталин громил "фантастические планы" оппозиции: индустрия не должна "забегать вперед, отрываясь от сельского хозяйства и отвлекаясь от темпа накопления в нашей стране". Решения партии продолжали повторять те же прописи пассивного приспособления к фермерским верхам крестьянства. XV-й съезд, собравшийся в декабре 1927 года для окончательного разгрома "сверхиндустриализаторов", предупреждал об "опасности слишком большой увязки государственных капиталов в крупное строительство". Других опасностей правящая фракция все еще не хотела видеть.

(...)

Гипотетические возможности социалистической индустриализации были проанализированы оппозицией (Троцким - behaviorist-socialist) еще в течение 1923-25 годов. Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от буржуазии оборудования, советская промышленность сможет, на основе социалистических накоплений, давать ритмы роста, совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15-18%, как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и состояла тогда сущность борьбы против "троцкизма".

Первый официальный набросок пятилетнего плана, изготовленный, наконец, в 1927 году, был полностью проникнут духом крохоборчества. Прирост промышленной продукции намечался с убывающей из года в год скоростью, от 9 до 4%. Личное потребление должно было за 5 лет возрасти всего на 12%. Невероятная робость замысла ярче всего выступает из того факта, что государственный бюджет должен был составить к концу пятилетки всего 16% народного дохода, тогда как бюджет царской России, не собиравшейся строить социалистическое общество, поглощал до 18%. Не лишне, может быть, прибавить, что инженеры и экономисты, составлявшие этот план, были несколько лет спустя сурово наказаны по суду, как сознательные вредители, действовавшие под указку иностранной державы. Обвиняемые могли бы, если бы смели, ответить, что их плановая работа целиком соответствовала тогдашней "генеральной линии" Политбюро и совершалась под его указку.

(...)

Действительная история хозяйственной политики СССР, как видим, весьма далека от официальной легенды. К сожалению, благочестивые исследователи, типа Веббов, не отдают себе в этом ни малейшего отчета.

Резкий поворот: "пятилетка в четыре года" и "сплошная коллективизация".

Нерешительность перед индивидуальным крестьянским хозяйством, недоверие к большим планам, защита минимальных темпов, пренебрежение к международным проблемам - все это составляло в совокупности самую суть теории "социализма в отдельной стране", впервые выдвинутой Сталиным осенью 1924 г., после поражения пролетариата в Германии. Не спешить с индустриализацией, не ссориться с мужиком, не рассчитывать на мировую революцию и, прежде всего, оградить власть партийной бюрократии от критики! Дифференциация крестьянства объявлялась измышлением оппозиции. Уже упомянутый выше Яковлев разогнал Центральное статистическое управление, таблицы которого отводили кулаку больше места, чем угодно было власти. В то время, как руководители успокоительно твердили, что товарный голод изживается, что предстоят "спокойные темпы хозяйственного развития", что хлебозаготовки будут впредь протекать более "равномерно" и прочее, окрепший кулак повел за собой середняка и подверг города хлебной блокаде. В январе 1928 г. рабочий класс оказался лицом к лицу с призраком надвигающегося голода. История умеет шутить злые шутки. Именно в том самом месяце, когда кулак взял за горло революцию, представителей левой оппозиции сажали по тюрьмам или развозили по Сибири в наказание за "панику" перед призраком кулака.
(...)

Не только Рыков, тогда еще глава правительства, заявлял в июле 1928 г.: "развитие индивидуальных хозяйств крестьянства является... - важнейшей задачей партии", но ему вторил и Сталин: "есть люди, - говорил он, - думающие, что индивидуальное хозяйство исчерпало себя, что его не стоит поддерживать... Эти люди не имеют ничего общего с линией нашей партии".

Менее, чем через год, линия партии не имела ничего общего с этими словами: на горизонте занималась заря сплошной коллективизации.

(...)

 Придушенная партия жила смутными слухами и догадками. Но уже через несколько месяцев официальная печать, со свойственной ей беззастенчивостью, провозгласила, что глава правительства, Рыков, "спекулировал на хозяйственных затруднениях советской власти"; что руководитель Коминтерна, Бухарин, оказался "проводником либерально-буржуазных влияний"; что Томский, председатель ВЦСПС, не что иное, как жалкий трэд-юнионист. Все трое, Рыков, Бухарин и Томский, состояли членами Политбюро. Если вся предшествующая борьба против левой оппозиции почерпала свое оружие из арсеналов правой группировки, то теперь Бухарин, не погрешая против истины, мог обвинить Сталина в том, что в борьбе с правыми, он пользовался по частям осужденной оппозиционной платформой.

Так или иначе, поворот произошел. Лозунг "обогащайтесь!", как и теория безболезненного врастания кулака в социализм были с запозданием, но тем более решительно осуждены. Индустриализация поставлена в порядок дня. Самодовольный квиетизм сменился панической стремительностью. Полузабытый лозунг Ленина "догнать и перегнать" был дополнен словами: "в кратчайший срок". Минималистская пятилетка, уже принципиально одобренная съездом партии, уступила место новому плану, основные элементы которого были целиком заимствованы из платформы разгромленной левой оппозиции. Днепрострой, вчера еще уподоблявшийся граммофону, сегодня оказался в центре внимания.

После первых же новых успехов выдвинут был лозунг: завершить пятилетку в четыре года. Потрясенные эмпирики решили, что отныне все возможно. Оппортунизм, как это не раз бывало в истории, превратился в свою противоположность: авантюризм.

(...)

15 февраля 1928 г. население страны не без изумления узнало из передовицы "Правды", что деревня выглядит совсем не так, как ее до сих пор изображали власти, но зато очень близко к тому, как представляла дело исключенная съездом оппозиция. Печать, буквально вчера еще отрицавшая существование кулаков, сегодня, по сигналу сверху, открывала их не только в деревне, но и в самой партии. Обнаруживалось, что коммунистическими ячейками руководят нередко богатые крестьяне, имеющие сложный инвентарь, пользующиеся наемным трудом, скрывающие от государства сотни и даже тысячи пудов хлеба и непримиримо выступающие против "троцкистской" политики. Газеты печатали взапуски сенсационные разоблачения о том, как кулаки, в качестве местных секретарей, не пускали бедноту и батраков в партию. Все старые оценки опрокинулись. Минусы и плюсы поменялись местами.

Чтоб прокормить города, необходимо было немедленно изъять у кулака хлеб насущный. Достигнуть этого можно было только силой. Экспроприация запасов зерна, притом не только у кулака, но и у середняка, именовалась на официальном языке "чрезвычайными мерами". Это должно было означать, что завтра все вернется в старую колею. Но деревня не верила хорошим словам, и была права. Насильственное изъятие хлеба отбивало у зажиточных крестьян охоту к расширению посевов. Батрак и бедняк оказывались без работы. Сельское хозяйство снова попадало в тупик, и с ним вместе государство. Нужно было во что бы то ни стало перестраивать "генеральную линию".

(...)

По плану, созданному уже под кнутом продовольственного кризиса, коллективное хозяйство должно было охватить к концу пятилетия около 20% крестьянских хозяйств. Эта программа, грандиозность которой станет ясна, если учесть, что за предшествующие десять лет коллективизация охватила менее 1% деревни, оказалась, однако, уже в середине пятилетия оставлена далеко позади. В ноябре 1929 года Сталин, покончив с собственными колебаниями, провозгласил конец индивидуальному хозяйству: крестьяне идут в колхозы "целыми селами, районами, даже округами". Яковлев, который два года перед тем доказывал, что колхозы еще в течение многих лет будут только "островками в море крестьянских хозяйств", получил теперь, в качестве наркомзема, поручение "ликвидировать кулачество, как класс", и насадить сплошную коллективизацию "в кратчайший срок". В течение 1929 г. число коллективизированных хозяйств поднялось с 1,7% до 3,9%, в 1930 г. - до 23,6%, в 1931 г. - уже до 52,7%, в 1932 г. - до 61,5%.

(...)

Захваченное само врасплох радикализмом собственного поворота, правительство не успело и не сумело провести даже элементарную политическую подготовку нового курса. Не только крестьянские массы, но и местные органы власти не знали, чего от них требуют. Крестьянство было накалено до бела слухами о том, что скот и имущество отбираются "в казну". Слух этот оказался не так уж далек от действительности. Осуществлялась на деле та самая карикатура, которую в свое время рисовали на левую оппозицию: бюрократия "грабила деревню". Коллективизация предстала перед крестьянством прежде всего в виде экспроприации всего его достояния. Обобществляли не только лошадей, коров, овец, свиней, но и цыплят, "раскулачивали - как писал за границу один из наблюдателей - вплоть до валенок, которые стаскивали с ног малых детишек". В результате шла массовая распродажа скота крестьянами за бесценок или убой его на мясо и шкуру.

(...)

Двадцать пять миллионов изолированных крестьянских эгоизмов, которые вчера еще являлись единственными двигателями сельского хозяйства, - слабосильными, как мужицкая кляча, но все же двигателями, - бюрократия попыталась одним взмахом заменить командой двухсот тысяч колхозных правлений, лишенных технических средств, агрономических знаний и опоры в самом крестьянстве. Разрушительные последствия авантюризма не замедлили последовать, и они растянулись на несколько лет. Валовой сбор зерновых культур, поднявшийся в 1930 году до 835 миллионов центнеров, упал в следующие два года ниже 700 миллионов. Разница сама по себе не выглядит катастрофической; но она означала убыль как раз того количества хлеба, какое необходимо было городам хотя бы до привычной голодной нормы. Еще хуже обстояло с техническими культурами. Накануне коллективизации производство сахара достигло почти 109 миллионов пудов, чтобы через два года, в разгар сплошной коллективизации, упасть из-за недостатка свеклы до 48 млн. пудов, т.е. более, чем вдвое. Но наиболее опустошительный ураган пронесся над животным царством деревни. Число лошадей упало на 55%: с 34,6 млн. в 1929 г. до 15,6 миллиона в 1934 г.; поголовье рогатого скота - с 30,7 миллионов до 19,5 млн., т.е. на 40%; число свиней на 55%, овец - на 66%. Гибель людей - от голода, холода, эпидемий, репрессий - к сожалению, не подсчитана с такой точностью, как гибель скота; но она тоже исчисляется миллионами. Вина за эти жертвы ложится не на коллективизацию, а на слепые, азартные и насильнические методы ее проведения. Бюрократия ничего не предвидела. Даже колхозный устав, пытавшийся связать личный интерес крестьянина с коллективным, был опубликован лишь после того, как злополучная деревня подверглась жестокому опустошению.

 (...)

Снабжение заводов сырьем и продовольствием ухудшалось из квартала в квартал. Невыносимые условия существования порождали текучесть рабочей силы, прогулы, небрежную работу, поломки машин, высокий процент брака, низкое качество изделий. Средняя производительность труда в 1931 г. упала на 11,7%. Согласно мимолетнему признанию Молотова, запечатленному всей советской печатью, продукция промышленности в 1932 году поднялась всего на 8,5%, вместо полагавшихся по годовому плану 36%. Правда, миру возвещено было вскоре после этого, что пятилетний план выполнен в четыре года и три месяца. Но это значит лишь, что цинизм бюрократии в обращении со статистикой и общественным мнением не знает пределов.

(...)

Зигзаги правительственного курса отражали не только объективные противоречия обстановки, но и недостаточную способность правящих своевременно понять противоречия и профилактически реагировать на них. Ошибки руководства нелегко выразить в бухгалтерских величинах. Но уже схематическое изложение истории зигзагов позволяет с уверенностью заключить, что они ложатся на советское хозяйство грандиозной цифрой накладных расходов.

Остается, правда, непонятным, по крайней мере при рационалистическом подходе к истории, как и почему фракция, наименее богатая идеями и наиболее отягощенная ошибками, одержала верх над всеми другими группировками и сосредоточила в своих руках неограниченную власть. Дальнейший анализ даст нам ключ и к этой загадке. Мы увидим вместе с тем, как бюрократические методы самодержавного руководства приходят во все большее противоречие с потребностями хозяйства и культуры, и с какой необходимостью отсюда вытекают новые кризисы и потрясения в развитии Советского Союза.

(...)