четверг, 28 марта 2013 г.

ПРОТЕСТАНТСКАЯ ЭТИКА И ДУХ КАПИТАЛИЗМА

(НО НЕ ПО МАКСУ ВЕБЕРУ, А ПО ЛАЗАРЮ ЛАГИНУ)

Выкладываю "Пролог" романа Л. Лагина "Остров Разочарования", в котором тема "Протестантская этика и дух капитализма" раскрыта в соответствии с жестокой правдой жизни, а не с лживыми канонами рекламного иконописательства, которым следовал апологет буржуазии, профессор кислых щей Макс Вебер.


Советский писатель Лагин Лазарь Иосифович (1903-1979)
известен читателям прежде всего как автор повести для детей "Старик Хоттабыч"

Искренне Ваш,
behaviorist-socialist

* * *

"Достоверно известно, что в первый вторник января тысяча шестьсот девятнадцатого года из Плимута вышла на поиски царства Эльдорадо и золотого города Маноа экспедиция, состоявшая из трех кораблей и двух ботов. Возглавлял ее некий Джошуа Пентикост, врач и магистр наук, сухонький, чрезвычайно жилистый человечек, железного здоровья и несокрушимого упорства. Без малого восемнадцать лет обивал он пороги министерских канцелярий и влиятельных особ, покуда в возрасте за сорок не получил, наконец, долгожданного разрешения и средств. В выданном по сему случаю специальном королевском рескрипте эсквайру Джошуа Пентикосту разрешалось «в ущерб и поношение испанскому королю открывать и подчинять британской короне языческие страны, еще не включенные во владения какого-либо христианского монарха, защищать эти страны и изгонять каждого, кто попытается поселиться ближе чем в двухстах лигах от места, избранного для основания колонии».
Первые пятнадцать дней похода прошли благополучно. На шестнадцатые сутки поднялась сильная буря, корабли Пентикоста потеряли друг друга и больше никогда уже не встретились. Оба бота и один корабль опрокинулись и пошли ко дну. Новенький, только что со стапелей, двухмачтовый бриг «Царица Савская» с перебитыми снастями и полузатопленным трюмом кое-как добрался до португальских берегов, чтобы все же пойти ко дну в каких-нибудь двенадцати кабельтовых от суши.
Что же касается флагманского корабля, носившего название «Апостол», то он после еще трех недель пути, полного неслыханных треволнений и тягот, отдал якоря в тихой пристани испанского острова святой Изабеллы, затерявшегося в знойных просторах Атлантики. Пентикост предусмотрительно скрыл истинные цели своей экспедиции. Он заявил, что направляется в одно из американских владений Англии, и был чрезвычайно радушно принят губернатором острова и всей тамошней испанской колонией, изнывавшей от жары и скуки. Ему было дано много полезных сведений и советов, которые отважный путешественник принял с изъявлениями самой сердечной благодарности. Более месяца потребовалось на ремонт корабля, изрядно потрепанного жестокими бурями. Наконец, пополнив свои запасы провианта и питьевой воды, «Апостол» собрался в дальнейший путь. По этому случаю гостеприимный губернатор дал прощальный ужин, затянувшийся далеко за полночь. Когда пир пришел к концу, Джошуа Пентикост и его спутники, которым предстоящий поход не позволял излишествовать в потреблении вина, благоговейно преклонили колена и вознесли горячие молитвы к небу, густо усеянному ослепительными южными звездами. Помолившись, они с просветленными лицами вскочили на ноги, зарезали губернатора и его идальго, валявшихся мертвецки пьяными на своих роскошных ложах, вырезали их семьи и челядь, сожгли дотла город Сан-Хуан и подняли над его дымящимися развалинами гордый флаг своей родины.
Три дня продолжалась охота за остатками местного гарнизона. Убедившись, что испанцы уничтожены все до единого, Джошуа Пентикост снова преклонил колена, вознес благодарение всевышнему и приказал поднимать паруса на «Апостоле», обильно отягощенном трофеями. На острове святой Изабеллы, переименованном в честь покойной королевы-девственницы Елизаветы Английской в остров Непорочной девы, Пентикост оставил гарнизон под командованием своего старшего помощника Джемса Брауна.
Браун принялся за выполнение губернаторских обязанностей с редкостным рвением и знанием дела. Первым делом он властью, данной ему от бога, короля и Джошуа Пентикоста, обратил население острова из католичества, в котором оно, само того не подозревая, пребывало, в блаженное лоно англиканской церкви. Не усмотрев при Завершении этого таинства на лицах обращенных должного трепета и одухотворенности, он тут же, на берегу веселой голубой речушки, приказал повесить нескольких туземцев, чтобы доказать, что новая власть не собирается шутить и ждет от местного населения добросовестного понимания обстановки и простодушной радости в сочетании с беспрекословной покорностью.
После того как эта убедительная экзекуция была благополучно приведена в исполнение, Браун выступил перед туземцами с речью, в которой разъяснил разнообразные и в высшей степени лестные обязанности, налагаемые на них пребыванием под высоким и христианнейшим покровительством британской короны.
Голые слушатели внимали речи нового губернатора с неподдельным желанием понять ее и сделать для себя надлежащие выводы, что было в высшей степени нелегкой задачей, так как речь была, конечно, произнесена на английском языке, звуками которого аборигены острова наслаждались впервые в жизни. Отчаявшись понять что-либо из слов Брауна, но правильно подозревая, что они вряд ли сулят им райскую жизнь, простодушные туземцы воспользовались ближайшей попойкой нового гарнизона, чтобы отправить его догонять души своих предшественников. После этого они снова впали в язычество и жили в полном довольстве и покое около трех с половиной лет, пока из Испании не пришли корабли за очередной партией жемчуга, пряностей и прочих даров благодатного юга.
За это время туземцы по случаю счастливого избавления от покровительства двух великих христианских наций воздвигли из искусно сплетенных прутьев красного, черного и сандалового дерева храм богини земных блаженств, который бесспорно считался бы одним из прекраснейших образцов мировой архитектуры, если бы сохранился до нашего времени. Еще далеко от берега испанцы завидели высившийся на горизонте силуэт этого храма и справедливо заподозрили неладное. Сойдя на остров, они утвердились в худших опасениях. А узнав, что туземцы и не подумали защитить своими телами испанский гарнизон от ножей и шпаг экспедиции Пентикоста, вновь прибывшие испанцы преклонили колена в горячей молитве, после чего предали огню и мечу четырнадцать близлежащих деревень со всем их населением от мала до велика, сожгли до основания храм богини земных блаженств, воздвигли на его месте величественную церковь Страстей господних и тюрьму с крепкими решетками, искусно изготовленными туземцами же из прутьев железного дерева. Всех оставшихся в живых туземцев без излишних проволочек вернули в материнское лоно святой и равноапостольной римско-католической церкви, обложив их данью, вдвое большей против прежней, ибо казна испанского короля никак не должна была страдать от уменьшения числа налогоплательщиков.
(Так как нам в дальнейшем больше не придется упоминать об этом острове, нужно напоследок указать, что он дважды после описанных выше событий переходил из попечения испанской короны под просвещенное покровительство британской, покуда не перешел в цепкие лапы США при обстоятельствах, сходных с обстоятельствами захвата ими Филиппин:
25 ноября 1897 года весь остров, за исключением кучки помещиков и их прихвостней, группировавшихся вокруг «нейтрального» плантатора Хуана Гомеса де Кордова, поднялся с оружием в руках против испанских поработителей. Утром следующего дня президент США собрал у себя в Белом доме корреспондентов и сообщил, что после молитв, вознесенных к престолу всевышнего как им персонально, так и ближайшими экономическими и военными советниками, он убедился, что не имеет права не вмешиваться в события, развернувшиеся на многострадальном острове Изабеллы. Посему он и приказал коммодору Скотту М. Фьюит немедленно следовать туда во главе отряда военных кораблей и помочь восставшим против тиранов. 3 декабря того же года коммодор Фьюит, захвативший важнейшие правительственные здания, банки, почту, телеграф, вокзал и порт только что освобожденного повстанцами Сан-Хуана, пригласил к себе на. борт флагманского корабля вождя повстанцев Луиса Магасо. Распив с ним бокал шампанского по случаю победы над испанскими тиранами, коммодор предложил Магасо немедленно распустить по домам его добровольцев и принести присягу созданному его, коммодора Фьюита, попечением «революционному правительству», возглавляемому «старым борцом за свободу» доном Хуаном Гомесом де Кордова. Так как Магасо отказался, то и был спустя четверть часа расстрелян как опасный для цивилизации элемент, после чего де Кордова послал в Вашингтон ходатайство о принятии острова под высокую руку США. Вашингтон без промедления ответил согласием. Спустя восемь лет и пять месяцев вице-адмирал Фьюит счел возможным отменить военное положение и передать управление островом Изабеллы в руки американской гражданской администрации.)

Но вернемся к Пентикосту. Переслав с первым встречным английским судном всеподданнейший доклад об обогащении британского королевства новым заморским владением, он направил свой путь к берегам Южной Америки и спустя некоторое время отдал якорь в устье Ориноко. Именно на этой реке, где-то сразу за Гвианой, раскинулась, по сведениям Джошуа Пентикоста, страна, о которой он мечтал вот уже скоро двадцать лет.
«Апостол» был слишком велик и громоздок, чтобы подниматься на нем по Ориноко. Пентикост оставил его на якоре, а сам с тридцатью семью матросами отправился вверх по реке.
В письме к Джемсу Брауну, которое по причинам, приведенным выше, не дошло до адресата и поэтому сохранилось для потомства в отделе старинных рукописей Британского музея, Пентикост так описывал тяготы этого похода:
«Я погрузил в старый галеас, построенный наподобие галеры, тридцать семь человек и шестимесячный запас продовольствия для них. Люди были вынуждены лежать на голых досках под дождем и палящим солнцем без всякого навеса. Здесь же варили пищу и здесь же были свалены все вещи, нужные в дороге. Еда, состоявшая 6ольшей частью из рыбы, казалась тошнотворной в нестерпимую жару и среди одуряющего запаха испарений от мокрой одежды большого количества людей, набитых, как сельди в бочку. Я ручаюсь, что в Англии никогда не было тюрьмы более отвратительной и нестерпимой».
Галеас тащили на бечеве индейцы, согнанные для этой цели из попутных деревень. Их подгоняли, еле волоча ноги от усталости, люди Пентикоста, вооруженные тяжелыми мушкетами. Стоило конвоирам зазеваться, как индейцы разбегались и неуклюжую посудину уносило вниз по течению. Горе было беглецам, которых удавалось настигнуть. Они принимали смерть в пытках, которые не снились даже жертвам Пизарро и Кортеса. Но зато те из них, которых погоня миновала, разносили далеко по долине Ориноко весть о желтоволосых белых, которые сеют на своем пути ужас, мучения и гибель. Все чаще на пути Пентикоста попадались деревни, совсем недавно брошенные населением. Мужчины и женщины, старики и дети убегали в сырую темень густых тропических лесов, чтобы переждать, пока Рыжебородая смерть минует их деревню. Потом они возвращались домой и находили вместо хижин пепел и груды дымящихся головешек.
Так Джошуа Пентикост прошел вверх по могучей реке свыше пятисот пятидесяти миль, но не обнаружил никаких признаков царства Эльдорадо. Тогда он спустился вниз по реке, чтобы, взяв с собою три с лишним десятка других солдат и матросов, снова пуститься после трехдневной передышки в путь по одному из многочисленных, не обследованных еще рукавов необозримой дельты Ориноко. Но, и следуя по этому рукаву, он не обнаружил ничего, что подало бы ему хоть тень надежды. Он снова вернулся к устью и, сменив экипаж галеаса, снова поднялся вверх по новому рукаву, и опять безрезультатно. К тому времени, когда Пентикост решил отправляться вверх по пятому рукаву, он потерял уже около половины своих людей. Многих свели в могилу неизвестные европейцам болезни, свирепствовавшие в этих местах. Еще больше теряла экспедиция от дезертирства.
Два с лишним года продолжались мучительные поиски легендарного царства. За это время сам Пентикост перехворал всеми мыслимыми и немыслимыми тропическими болезнями, но походы экспедиции не прекращались. Отощавший, как скелет, с буйно разросшейся рыжей бородой и шевелюрой, которые пылали вокруг его землистого лица, словно вырвавшийся наружу пламень алчности и стяжательства, лежал Джошуа Пентикост на небольшом возвышении, устроенном на носу галеаса, и между приступами лихорадочного забытья принимал доклады и отдавал приказания. Его ненавидели, его проклинали, его боялись, но так велика была сила его убежденности в реальности и близости Эльдорадо и города Маноа, что люди впадали в отчаяние при мысли, что он может умереть, не доведя своей экспедиции до долгожданной цели. Ему верили без тени сомнения и подчинялись, как признанному пророку богатства и славы.
Он поднялся по реке в пятый раз и в пятый раз вернулся ни с чем, чтобы сразу приступить к обследованию шестого и последнего из обследованных им рукавов. И тут ему, наконец, как .будто улыбнулось счастье. На третий день похода к Пентикосту, лежавшему пластом на своем обычном месте, на носу галеаса, привели только что пойманного индейца, у которого уши и ноздри были проткнуты не костяными палочками, а замысловато изогнутыми золотыми трубочками. Это было первое золото, обнаруженное экспедицией за долгие месяцы странствований по болотистым берегам Ориноко!
В одно мгновение Пентикост преобразился. Лицо его сначала смертельно побледнело и вслед за тем стало пунцовым от страшного возбуждения. Словно кто-то вдохнул в больного свежие силы. С неожиданной энергией одержимого он вскочил на ноги. Два матроса, взяв его под руки, помогли ему добраться до борта, и он крикнул конвоирам, чтобы галеас немедленно причалили к берегу. Но голос его был так слаб, что солдатам пришлось повторить его приказание, и громкое, веселое эхо их зычных голосов еще долго победно отдавалось на утренних просторах великой реки. Через полчаса воспрянувшие духом солдаты и матросы окружили деревню, в которой проживал пойманный индеец. Постепенно сужая круг, они согнали жителей деревни на широкую поляну, обычно служившую для праздничных сборищ. Здесь сам Пентикост осмотрел туземцев, еще не понимавших, чего от них хотят. Результаты осмотра превзошли самые пылкие ожидания: у всех, не исключая малых детей, поблескивали на шее и в ушах украшения из золотых трубочек.
Теперь уже не только Пентикост, но и самые недоверчивые из его спутников не сомневались, что они если еще и не достигли самого царства Эльдорадо, то уж, во всяком случае, находятся совсем недалеко от его границ.
- Старейшину ко мне! - приказал Пентикост.
Из толпы вышел высокий, очень худой старик с умными, широко расставленными глазами под мохнатыми седыми бровями. Он вышел спокойно, не спеша, пытаясь угадать по лицу рыжебородого белого свою судьбу. Молча и с достоинством поклонился он незваному страшному гостю и стал ждать вопросов.
- Эльдорадо? - спросил его Пентикост, обводя широким жестом окрестности. -' Это Эльдорадо?
Но волшебное слово не произвело на старика никакого впечатления. Ясно было, что он его Никогда не слыхал. Он молча отрицательно мотнул головой.
- Маноа? - спросил его тогда Пентикост, но и это слово ничего не говорило старейшине деревни.
Тогда Пентикост приступил к более подробному допросу. Для Этой цели он возил с собой переводчика из местных индейцев, кое-как изъяснявшегося по-испански. Правда, Пентикост не знал ни одного испанского слова, но он был врач, магистр наук и отлично знал латынь - мать всех романских языков. Так они и изъяснялись с переводчиком: один на языке Сервантеса, другой на языке Горация и Овидия Назона, и хотя и с немалыми трудностями, но все же понимали друг друга.
- Спроси, где они достают золото! - приказал Пентикост переводчику.
Услышав обращенный к нему вопрос, старейшина изменился в лице. Теперь он уже знал свою судьбу.
Его допрашивали свыше двух часов, но не добились от него ни звука. Он не мог сказать правду и не хотел лгать.
Отшвырнув в сторону его истерзанный труп, приступили к допросу остальных мужчин. К вечеру в деревне не осталось ни одного живого мужчины, только женщины и дети, которые беззвучно плакали, наблюдая, как молча умирали их отцы, мужья, деды, братья и сыновья.
Достойно отметить, что, не желая обагрять свои руки в невинной христианской крови, Пентикост на сей раз решил не обращать собранных им на лужайке язычников в христианство, хотя поблизости протекала прекрасная река, которая как бы самой природой была предназначена для совершения волнующего таинства массового крещения.
Покончив с допросом мужчин, Пентикост окончательно убедился, что он никогда еще не был так близок к заветной цели.
Короткие вечерние сумерки сменились густым тропическим мраком. Пентикост приказал развести костер. Когда первые, робкие еще языки пламени лизнули душную черноту ночи, женщины всполошились и, дрожа от страха, прижали к себе своих ребятишек. Это обстоятельство не ускользнуло от зорких глаз Пентикоста и навело его на блистательное решение. Вместо того, чтобы начать при свете костра допрашивать женщин, он приказал выхватить у первой попавшейся ее ребенка. Это сэкономило Пентикосту время и сразу принесло успех. Молодая мать, обезумев при мысли о том, что сейчас грозит ее сыну, оттолкнула удерживавшую ее старуху, выбежала из толпы, упала перед Пентикостом на колени и, целуя его ботфорты, что-то ему прокричала.
- Она говорит, она сказать, где они достать золото, - быстро перевел переводчик.
- Давно бы так! - удовлетворенно промолвил Пентикост и не смог удержаться от судорожного смеха. Вот оно, вот оно наконец то счастливое, единственное и неповторимое мгновение, ради которого он восемнадцать лет унижался в министерских канцеляриях, ради которого он вступал в сражения с ураганами Атлантики, ради которого он два с лишним года кочует по этой проклятой богом реке! Он хохотал, задыхаясь от недостатка воздуха, откинувшись на живот стоявшего вплотную за его спиной матроса, как на спинку кресла.
А индианка, устрашенная смехом Пентикоста, продолжала плакать и что-то выкрикивать.
- Она сказать, ей жалко-жалко сын; он сегодня уже нет иметь папаша, - пояснил переводчик.
- Отдайте ей ее щенка! - сказал Пентикост сквозь все еще душивший его смех.
Индианка схватила своего сынишку, прижала к груди и стала осыпать поцелуями его бесстрастное медно-красное личико, ручки, ножки, худенькую шейку, на которую смешной косичкой спускались реденькие прямые волосы, черные и жесткие. Безумный порыв материнской нежности напугал ребенка. Впервые за этот страшный день он заплакал, и его тоненький детский плач словно проколол еле державшуюся плотину человеческого горя. Поляна, чуть освещенная зловещими отблесками костра, вдруг огласилась воплями и рыданиями осиротевших женщин и детей. Они стояли, окруженные солдатами, между опушкой леса и крайними хижинами деревни, их не было видно, и казалось, что не люди, а сама природа кричала, охваченная неизбывным ужасом, который распространял вокруг себя этот маленький авангардный отряд кровавой армии британских колонизаторов. Это был страшный, непередаваемый, душу выматывающий стон, и от него невольно содрогнулись даже закаленные в жестокостях конквистадоры с «Апостола».
- Прекратить! - истерически крикнул побледневший Пентикост. - Немедленно прекратить этот проклятый дикарский вой!
Переводчик сломя голову кинулся к женщинам. Они замолчали и зажали рты ребятишкам. Теперь в наступившей тяжелой тишине снова слышался лишь тоненький плач того мальчика, который начал первым. Молодая индианка лихорадочно уговаривала его:
- Не плачь, сынок! Ну, не плачь же! Не серди белого господина. А то белый господин велит бросить тебя в костер... Ты ведь не хочешь, чтобы тебя бросили в костер?.. Ну, будь умницей! Ну, перестань!
Пентикосту надоело. Он сказал переводчику:
- Пусть она нас ведет туда, где они добывают золото. Индианка поняла, что непосредственная опасность для ее сына миновала. Возбуждение, придававшее ей силы, оставило ее. У нее подкосились ноги. Она опустилась на траву, не выпуская ребенка из своих объятий, и что-то бормотала голосом, обесцвеченным усталостью.
- Она сказать, это далеко, - пояснил переводчик. - Она сказать, это надо находить завтра утром.
Спустя несколько часов она повела англичан к заветному месту. Они шли вниз по реке, с трудом пробиваясь сквозь первозданную чащу. Обессилевшего Пентикоста несли на носилках, и людям, несшим его, пришлось много раз смениться, прежде чем они наконец достигли конца пути. Уже давно перевалило за полдень. Тени от деревьев ложились на мутноватые волны реки длинным лакированным частоколом.
Индианка остановилась под сенью могучего, разбитого молнией дерева. Неподалеку догнивал наполовину вытянутый на берег индийский челнок. В нем мирно зеленела заплесневевшая вода. Заслышав хруст приближающихся шагов, из челнока звучно шлепнулись в реку несколько тучных лягушек.
- Вот здесь, - сказала индианка, трепеща всем телом. Копать пришлось совсем недолго. Под тонким слоем рассохшейся рыхлой земли солдаты обнаружили пустой голубенький сундучок, а под ним обернутый в кору труп мужчины в полуистлевшей матросской одежде. В трупе опознали марсового матроса, дезертировавшего с «Апостола» перед пятым походом по Ориноко.
- Она говорить, - снова пояснил переводчик, - она дает сказал переводчик, - Она сказать, они его не убивать. Они его находить мертвец уже шесть лун обратно.
Лица белых при этих словах наполнились такой яростью, что индианка, почти теряя сознание от страха, снова бросилась в ноги Пентикосту.
- Она говорить, они достать золото из этот красивый ящик, - клятву - они его находить мертвец. Она просит не убивать ее племя. Они нет виноваты. Они его только закопать, а золото они взять.
Трудно понять, как истощенный болезнью Пентикост вынес страшный удар, но он его вынес.
У Пентикоста была очень цепкая память авантюриста, он сразу опознал этот голубенький сундучок, окованный для прочности самодельными железными угольниками, и, конечно, никак уж не мог забыть, что его владелец захватил с собою с корабля свою долю испанских трофеев в виде полновесных золотых дублонов. Покуда люди Пентикоста, поспорив между собой о том, кому из их друзей мог принадлежать этот сундучок, принялись дальше разрывать яму, Пентикоста уже стал подтачивать червячок сомнения. Когда на поверхность вытащили тело сбежавшего матроса, у Пентикоста еще теплилась слабая надежда. Он приказал рыть дальше. Но сколько ни рыли, больше ничего не обнаружили. Не стоило труда убедиться, что беглец умер не насильственной смертью, а от какой-то изнурительной болезни. Это был скелет, туго обтянутый почерневшей кожей.
Теперь Пентикосту стало ясно, почему мужчины той несчастной деревни предпочли смерть прямому ответу на его вопрос. Они боялись, что их заподозрят в убийстве беглого матроса и в наказание за преступление, которого они не совершали, уничтожат все население деревни. И они поэтому решили ценой собственной жизни спасти хотя бы женщин и детей.
Между тем молодая индианка, полная самых мрачных опасений, продолжала ползать у ног Пентикоста, повторяя, что они не виноваты, что они не убивали этого бедного белого.
Она хватала Пентикоста за ноги, целовала его сапоги, порыжевшие от времени и непогод, а он сидел на борту полусгнившего челнока и с непонятным для него самого спокойствием думал о том, что вот, кажется, и все. Двадцать с лишним лет жизни затрачены впустую. Впервые за этот очень долгий срок он усомнился в словах бродячего солдата Ораса, хотя тот клятвенно уверял его, что собственными глазами видел золотой город Маноа и страну Эльдорадо и что находятся они в Южной Америке, сразу за Гвианой.
Чтобы окончательно удостовериться в правильности своих печальных выводов, он приказал вытащить золотые, украшения из ушей индианки. Молодая женщина решила, что сейчас ее будут убивать. Она стала бешено сопротивляться. Она вырывалась из рук, кусалась, царапалась, билась головой в животы солдат с силой, которую ей придавало отчаяние. Чтоб не терять зря времени, ее убили. Только тогда удалось выдернуть из ее ушей и ноздрей причудливо изогнутые золотые трубочки. Пентикост каждую из них прикинул на ладони: они были приблизительно одинакового веса. Он приказал разогнуть их и на внутренней стороне каждой из них увидел расплющенную ударами каменного топора и казавшуюся от этого еще более ехидной иезуитскую физиономию Филиппа Второго.
Значит, действительно все было кончено. Стоило потратить, столько времени, здоровья и жизней, чтобы в конечном счете на пороге старости обнаружить в ушах и ноздрях сотни индейцев несколько сотен украденных у тебя же испанских дублонов, варварски искореженных деревенским ювелиром.
Теперь уже было подлинным безумием продолжать поиски Эльдорадо. На исходе были продовольствие, медикаменты, одежда, здоровье и терпенье участников экспедиции. А главное, у Пентикоста, а следовательно, и у его людей, не осталось веры в реальность цели, к которой они столько лет стремились.
Но еще большим безумием было возвращаться в Англию, не повергнув к стопам короля давно обещанную страну Эльдорадо. Пентикост был не первым из путешественников-неудачников, и он знал, что и его и его спутников ждет в лучшем случае нищета, а в худшем тюрьма и даже виселица. Между тем в их распоряжении был хорошо оснащенный корабль и на нем достаточное количество дублонов и драгоценностей, чтобы в любом месте земного шара, кроме Англии и Испании, начать новую жизнь.
Все эти мысли промелькнули в голове Пентикоста, пока еще не успел остынуть труп молодой индианки. Пентикост принимал решения быстро и никогда их не перерешал.
- Джентльмены! - обратился он к своим спутникам, мрачно ожидавшим, что скажет их обанкротившийся предводитель. - Джентльмены, я слишком уважаю вас и вы слишком мне дороги, чтобы я позволил себе утаивать от вас правду, пусть даже и самую горькую...
Утром следующего дня они в последний раз спустились на галеасе вниз по реке, пересели на «Апостол», с ближайшим приливом убрали якоря и легли курсом на североамериканские колонии. Люди Пентикоста так измучились за тридцать месяцев бесплодных, изнурительных поисков Эльдорадо, что не было среди них человека, который не радовался бы, что они наконец кончились. Что же касается самого Пентикоста, то ему просто неинтересно, да и некогда было заниматься воспоминаниями. Теперь им владели другие замыслы, если и не такие головокружительные, как поиски Эльдорадо, то во . всяком случае обещавшие вполне реальные и очень крупные доходы. И уточнение этих замыслов отняло у него все время, пока в конце сентября тысяча шестьсот двадцать первого года, сырым, туманным утром их корабль не встал на якорь у невысокого берега земли, которая вскоре была названа по имени Джошуа Пентикоста Джошуалендом. Она раскинулась цветущей долиной где-то между нынешними городами Ричмондом и Филадельфией, к северо-востоку от тех мест, где лет через двенадцать - тринадцать была организована колония Мериленд.
Никого не заинтересовали семьдесят три измученных переселенца, высадившихся с корабля «Пилигрим», как сейчас благоразумно был переименован старый «Апостол». Они никого не заинтересовали по той простой причине, что на двадцать миль кругом не было ни единой христианской души. А спустя пять лет они уже были старожилами и самыми уважаемыми людьми в Джошуаленде. Население росло со все возрастающей быстротой. Все чаще и чаще швартовались у дощатой пристани Хэппитауна корабли, привозившие людей, которые в первую очередь мечтали о земле, а во вторую - о том, чтобы к ним не приставали с дурацкими расспросами насчет их прошлой жизни. Землю они добывали, с боями отнимая ее у индейцев, с расспросами к ним никто не приставал, и климат здесь был как раз такой, какой нужен для того, чтобы выращивать табак, и весьма выгодно выращивать, если нашлись бы люди, согласные за дешевую плату с утра и до ночи гнуть спину на чужих плантациях, сажать, окучивать, полоть и убирать липкие и острые табачные листы, сушить, прессовать в тюки чужой табак и грузить его на чужие корабли. Но как раз таких-то людей и не хватало. Вернее, не хватало таких людей среди белых. Земли было сколько угодно. Надо было только перестрелять население двух-трех индейских деревушек, и земли становилось хоть завались и почти даром. И жалко было смотреть, как пропадала такая благодатная земля только из-за того, что спрос на белых рабов всегда перекрывал предложение.
К этому времени достопочтенному Джошуа Сквирсу - так назывался теперь Пентикост, скрывавшийся от гнева своего всемилостивейшего короля, - судье, врачу и богатейшему и именитейшему землевладельцу Джошуаленда, минуло сорок девять лет. Он уже давно оправился от перенесенных болезней, но не растолстел от спокойной и сытой жизни, был по-прежнему сух и жилист и с одинаковой энергией и упорством занимался как своими судейскими и врачебными обязанностями, хлопотами по своим обширным латифундиям, по возглавляемой им компании торгового и пассажирского судоходства, связывавшей постоянными рейсами берега нескольких английских колоний, так и по своим чисто семейным делам. Ибо достопочтенный Джошуа Сквирс вот уже три с половиной года был счастливо женат на молоденькой сестре одного небогатого переселенца из Глазго и теперь был отцом трех огненно-рыжих здоровяков, ползавших, бегавших, шнырявших и шумевших в просторном бревенчатом доме своего отца.
Его доля в трофеях, ниспосланных всевышним на острове святой Изабеллы, составляла внушительную сумму - двадцать семь тысяч фунтов стерлингов. Десять тысяч из них он вложил в судоходную компанию, и они давали, благодарение господу, немалый доход. Остальные семнадцать тысяч пошли на учреждение банкирской конторы, первой в Джошуаленде, и дела ее тоже не оставляли желать лучшего. Через три года не было человека на сто миль в округе, который не задолжал бы такую сумму, которая держала его на крепкой привязи к банкирской конторе «Джошуа Сквирс и сыновья». Время от времени, когда проценты по долгу достигали достаточно внушительных размеров и должник полностью созревал для банкротства, к нему приходил сам достопочтенный Джошуа Сквирс собственной персоной (это были еще добрые, старые времена, когда все делалось демократично, по-семейному, без посредников и судебных, исполнителей), призывал благословение божие на своего неисправного должника, изгонял его из больше не принадлежавшего ему дома и сам вступал во владение всей его движимой и недвижимой собственностью. Внезапно в расцвете сил умер его совладелец по судоходной компании. Сквирс предъявил векселя покойного на сумму, значительно превышавшую его долю в компании, и стал ее единственным владельцем. Но его великодушие было столь велико, что он не выгнал на улицу семью покойного и не востребовал с нее остаточную разницу по векселям, больше того, он стал из личных средств выплачивать ей пенсию в размере трех фунтов и десяти шиллингов в месяц, хотя никто, кроме него, не знал, что векселя были им подделаны в ту самую ночь, когда умер его компаньон, в перерывах между утешением рыдавшей вдовы и хлопотами по организации похорон, достойных такого именитого покойника. Он шел по дорогам богатства, почета и могущества по трупам соседей, добрых знакомых и друзей. Его слава распространилась далеко за пределы Джошуаленда. Его имя было достаточно известно в Вирджинии, Массачусетсе и даже в голландской фактории Новый Амстердам, которая через тридцать восемь лет стала английским городком Нью-Йорком. О Джошуа Сквирсе говорили, как о человеке суровой и праведной жизни, пуритане из Саутгемптона, те самые «отцы пилигримы», которые, прибыв в Америку на корабле «Майский цветок», основали благословенную господом колонию Нью-Плимут. Он быстро стал одним из виднейших аристократов кошелька в колониях, якобы не признававших аристократов по рождению.
Не следует только думать, что финансовое и политическое могущество банкирского дома «Джошуа Сквирс и сыновья» и после того, как он лишился рачительного руководства своего основателя, всегда развивалось по восходящей прямой. Уже в восьмидесятых годах восемнадцатого века в итоге бурного хозяйствования трех подряд поколений руководителей это была всего лишь одна из многих тысяч заурядных провинциальных банкирских контор, богатство которой состояло не столько в материальных ценностях, сколько в традициях. Только скопидомская изворотливость и осторожность второго отца этой фирмы - Урии Дональда Сквирса - удержали ее на поверхности в дни страшных кризисов тысяча восемьсот девятнадцатого и тысяча восемьсот тридцать седьмого годов. Былое величие вернула этому старинному банкирскому дому обильная военными заказами и покладистыми и высокопарными взяточниками гражданская война тысяча восемьсот шестьдесят первого - шестьдесят пятого годов. В это славное четырехлетие фирма «Сквирс и сыновья» положила немало усилий на алтарь свободы, беззаветно снабжая федеральную армию гнилым обмундированием и сеном, которое лошади все же могли есть, если они были не очень привередливы и очень голодны. Сразу после победы над южанами Сквирсы приняли совместно с гульдами, морганами и вандербильдами энергичное участие в том грандиозном разбое и расхищении государственных земель и средств, которое в официальной американской истории иначе не называется, как великой эпохой железнодорожного строительства. К тем же не так уж отдаленным временам относится и первая взятка, данная президентом банкирского дома «Джошуа Сквирс и сыновья» не какому-нибудь замухрышке приемщику обмундирования, а председателям разных комиссий конгресса Соединенных Штатов и даже вице-президенту республики. С тех лет Сквирсы твердо и навсегда встали в первые ряды признанных американских патриотов, ревнителей демократии, а с начала текущего века и борцов против «опасных заокеанских радикалов».
Но Пентикоста - мы будем называть мистера Джошуа его настоящей фамилией - продолжал терзать неугомонный бес стяжательства. Он совсем забросил свою богатую библиотеку, он не находил времени для того, чтобы насладиться чтением своих любимцев - Шекспира и Бена Джонсона - и обогатиться знаниями из новых научных книг, которые ему аккуратно доставляли из Англии и Голландии. Он держал в трепете и пренебрежении свою молодую и безропотную жену, которой бедные женщины завидовали, а богатые - сочувствовали. Даже с сыновьями - его гордостью и надеждой - он видался только ранним утром, за завтраком, да по воскресным и праздничным дням в церкви, построенной, кстати сказать, его попечением.
С некоторых пор Пентикоста серьезно огорчали дела на его обширнейших плантациях. И не то чтобы они приносили убыток или недостаточно значительную прибыль. Они давали прибыль, о которой другие плантаторы могли только мечтать. Но его смущала цена, по которой ему приходилось приобретать негров. Рыночная цена невольника казалась Пентикосту не по-божески высокой, но он ничего не мог поделать, потому что спрос на «черный товар» рос с каждым днем, а предложение было сравнительно ничтожно.
И вот Джошуа Пентикост как-то бессонной ночью подсчитал, что каждый негр будет обходиться ему по крайней мере в семь раз дешевле, если он будет их добывать не у работорговцев, а непосредственно в Африке.
Эта мысль не давала ему покоя, покуда он не снарядил два корабля из числа принадлежавших ему восьми и не отправился добывать себе негров для своих плантаций, так сказать, «из первых рук». Сам Пентикост пошел на «Пилигриме», с которым у него было связано столько воспоминаний.
Он без приключений достиг африканского берега, разгромил, не потеряв ни одного человека, восемь прибрежных деревень, уничтожил стариков, грудных детей и больных, на которых не было смысла тратить драгоценный тоннаж, и около восьмидесяти воинов, пытавшихся оказать сопротивление. Остальных же пленников, в количестве семисот с лишним человек, погрузили на корабли, и отплыли в обратный путь. По дороге шестьдесят восемь негров задохнулись в ужасающей духоте и смраде битком набитых трюмов, около ста человек умерло от разных болезней, и все же те, которые были живыми доставлены на плантации Джошуа Пентикоста, обошлись ему на круг в четырнадцать раз дешевле средней рыночной цены, по которой продавался в Джошуаленде самый хворый негр.
Проследив за тем, чтобы его новые рабы были обращены в лоно христианской церкви, Джошуа Пентикост собрался в следующую экспедицию, теперь уже добывать негров на продажу.
На этот раз он снарядил в Африку не два, а пять кораблей, и снова сам отправился на «Пилигриме». Ему понравились такие поездки. Он приказал перенести из дому в свою каюту несколько сот отборных книг и большую часть пути проводил в глубоком кресле за чтением любимых авторов.
Именно к этим отдаленным временам восходит зарождение в Джошуаленде мощной железоделательной промышленности, которая и по наши дни является предметом особой гордости патриотов этого старинного штата. Работорговля, которую Пентикост поставил на широкую ногу, требовала не только развернутого и интенсивного судостроения. Возник все возраставший спрос на оковы, цепи, замки для цепей, ибо только должным образом закованный невольник занимал меньше места на корабле, не слонялся по нему без дела, не мог взбунтоваться или, чего доброго, броситься за борт, чтобы покончить с собой. Кандалы, цепи, замки и клейма стали и на плантациях не менее насущным инвентарем, чем бич надсмотрщика и утренняя и вечерняя молитвы. Они не были вечными, они ломались, ржавели, изнашивались, разбалтывались, выходили из строя и требовали замены. Бронзовый и новокаменный века царили тогда в Африке, и поистине страшен был переход десятков и сотен тысяч несчастных африканцев в век железный.
Пентикост раньше многих других сообразил, какие выгоды сулит эта новая отрасль промышленности, и он приобрел решающие паи во всех трех предприятиях, которые стали заниматься в Хэппитауне производством цепей.
Пентикосту сопутствовала удача: он привез из второго африканского рейса около трех с половиной тысяч невольников, выбросив акулам не больше восьмисот покойников. Это был вполне терпимый процент потерь, особенно если учесть, что значительная часть рабов была заготовлена Пентикостом у нескольких негритянских царьков за два ящика стеклянных бус, медную трубу и ржавую кавалерийскую саблю. Остальные невольники обошлись только в стоимость трех десятков ружейных залпов по непокорным деревням, после которых оставшиеся в живых негры вместе с их непрактичными царьками были с веревками на шее приведены на берег и рассованы по корабельным трюмам. Трюмы были теперь специально переоборудованы. Их разрезали на восемь этажей сплошные нары, на которых можно было сидеть, только согнувшись в три погибели, а лежать - вплотную один к другому. Зато количество мест на кораблях увеличилось без малого в пять' раз< Конечно, кое-что приходилось тратить в пути на питание невольников, но это были уже такие пустяки, на которые не стоило обращать внимания.
Выгодно распродав эту партию рабов, Пентикост, не медля, снова направился к африканскому берегу. Сахарные и табачные плантации предъявляли неограниченный спрос на негров, и было попросту грешно упускать из рук такую выгодную отрасль торговли. Теперь уже все восемь кораблей Пентикоста были переоборудованы для перевозки рабов. Пентикост видел себя в ближайшем будущем одним из богатейших граждан североамериканских колоний, и действительно богатство его росло день ото дня, как снежный ком. Но этого никак нельзя было сказать о богатствах его капитанов, их помощников и матросов, которые делили со своим хозяином только тяготы, но никак не прибыли изнурительных африканских походов.
Так получилось, что в то время, как Джошуа Пентикост в своей каюте наслаждался общением с Шекспиром, римскими и греческими классиками, на «Пилигриме» зрело недовольство.
Примерно на половине обратного пути разыгрался шторм, и «Пилигрим» потерял из виду остальные корабли. Команда усмотрела в этом добрый знак и ближайшей ночью выбросила за борт капитана и нескольких неугодных ей матросов. Вслед за тем бунтовщики ворвались в каюту Пентикоста и связали его раньше, нежели он спросонок успел разобраться, что произошло.
Помощник капитана, возглавлявший бунт, приказал положить корабль на курс, который предохранил бы его от встречи с остальными судами экспедиции. Надо было создать у них представление, что «Пилигрим» затонул. Конечно, проще всего было бы на всякий случай выбросить за борт и самого Пентикоста, но никто не мог решиться на убийство человека такой праведной жизни.
Девять суток рыскал «Пилигрим» по океану, удаляясь все дальше и южнее от обычных торговых путей в поисках подходящего места, где можно было бы без помех и свидетелей высадить пленного хозяина.
На десятые сутки с фок-мачты заметили небольшой гористый остров, не обозначенный на карте. В те далекие времена такие острова были частым явлением.
Все же, опасаясь наткнуться на обитаемую землю, «Пилигрим» остановился кабельтовых в восьми от берега, выслал разведку на шлюпке, а сам лег в дрейф.
Разведка добросовестно обследовала остров. На нем было много зелени, несколько пальмовых рощ, речушки с прохладной и вкусной водой. С юга и востока его окаймлял довольно высокий горный кряж, защищавший от холодных ветров, дувших с юга, и знойных сухих ветров, дувших из центральноафриканских пустынь.
В долине, образованной этим полукольцом, подходившим вплотную к берегу, судя по всему, царил ровный, нежаркий климат, росла густая и сочная трава, которой хватило бы на круглогодовой выпас сотен голов крупного рогатого скота. На внутренних склонах гор там и сям мелькали белыми ватными комочками никем не пуганные горные козы. Но нигде - ни на берегу, ни в долине, ни на горных склонах - не замечено было никаких признаков человека. ,
Разведке так понравилось на острове, что снова возник вопрос: а не убить ли все-таки мистера Пентикоста? Ну, в самом деле, что за жизнь для такого просвещенного человека на необитаемом острове, вдали от общества и деятельности, к которой он так привык? Право же, уж лучше смерть. А остров хорошо было бы оставить за собой в качестве базы на тот случай, если бы, распродав негров, команда вдруг собрались заниматься морским разбоем.
Около суток жизнь Пентикоста висела на волоске, пока не взяла верх точка зрения тех, кто после продажи и корабля и негров хотел вернуться на родину и вести образ жизни, достойный богатого и уважаемого английского джентльмена.
Ранним утром двенадцатого марта тысяча шестьсот двадцать седьмого года Пентикоста разбудили, умыли, в последний раз побрили, накормили вкусным и питательным завтраком, который он, однако, проглотил без особого аппетита, и высадили на берег.
Занимавшаяся заря едва успела позолотить вершины гор. Весь остров еще был окутан сероватой предрассветной мглой. Было не холодно, но сыро. Поэтому связанного по рукам и ногам Пентикоста, из уважения к его возрасту и высокому общественному положению, не швырнули на гравий, а довольно бережно усадили на одну из девяти бочек, которые заспанные и злые с перепоя матросы выкатили из шлюпки на берег. В четырех бочках было продовольствие, в четырех порох, в одной ром. Вслед за этим вынесли на берег и положили около молчавшего Пентикоста два мушкета, два пистолета, несколько ножей, топор, пилу, два ящика гвоздей, кой-какую домашнюю утварь и вернулись на корабль за его библиотекой, которая уже была заблаговременно упакована. Благополучно выгрузив книги, матросы совершили еще один рейс на «Пилигрим» и возвратились с тридцатью четырьмя неграми и негритянками, состояние которых было настолько тяжелым, что не было никакой надежды довезти их живыми до порта назначения. Их вывели связанными одной веревкой, которая в данном случае, казалось, не столько удерживала их от побега или сопротивления, сколько от того, чтобы они не попадали от слабости в воду.
- Мы оставляем этих негров с вами в вашем полном распоряжении, сэр, - сказал помощник капитана Пентикосту. - Мы оставляем их для того, чтобы вам не пришлось скучать без общества и чтобы вы могли пользоваться услугами этих невольников так, как вы заслуживаете этого, сэр, принимая во внимание ваши высокие и разнообразные достоинства. Мы надеемся, сэр, что вы благосклонно оцените наше лояльное отношение к вашей глубокоуважаемой особе.
- Мерзавец! - процедил сквозь зубы Джошуа Пентикост.
Как деловой человек, он понимал, что никакие уговоры, упрашивания, обещания или угрозы не спасут его. Бунтовщики не хуже его знали, что стоило ему вернуться домой, и все его клятвенные обещания потеряли бы всякую цену, а они - головы. Поэтому Пентикост не тратил излишней энергии на разговоры. Что же касается слова «мерзавец», то оно вырвалось у него только потому, что он, как большинство лицемеров, не переваривал, когда лицемерие обращалось на него самого.
Но помощник капитана обиделся. Видно было, что, даже вопреки настроению большинства команды, он старался оставить о себе у Пентикоста по возможности выгодное воспоминание.
Он огорченно откашлялся и сказал:
- Очень возможно, сэр, что вам следовало бы еще раз подумать, прежде чем так категорически осудить вашего покорнейшего слугу. Конечно, я преступил бы границы истины, если бы попытался утверждать, что комбинация с кораблем и вами, сэр, разрешена к нашему обоюдному удовольствию. Но согласитесь, сэр, так почти не бывает в наши трудные дни. С другой стороны, вы не можете не согласиться, что ответственность, которую я несу перед моими коллегами, не позволяет мне достаточно глубоко принимать к сердцу большинство ваших законных или, во всяком случае, вполне понятных претензий. Увы, сэр, обстоятельства сплошь и рядом вынуждают нас поступать далеко не так, как нам бы хотелось. Но мы были бы счастливы, сэр, если бы вы оказали должное чудесной природе этого острова и согласились с нами, что если жизнь в раю наших прародителей Адама и Евы и была, возможно, в отдельных частностях более привлекательна, чем та, которая вам здесь предстоит, то, во всяком случае, не настолько, чтобы из-за этого могли возникнуть сколько-нибудь серьезные споры между такими деловыми людьми, как мы с вами. Мы молим бога, сэр, чтобы вам здесь жилось так хорошо, как мы вам, сэр, ото всей души желаем! Прощайте, сэр!
Искренне растроганный своей прекрасной речью, помощник капитана, мечтавший о парламентской карьере, вернулся на корабль и велел поднять якорь. Не прошло и часа, как мачты «Пилигрима» навсегда скрылись за горизонтом. А достопочтенный Джошуа Пентикост остался один с тремя десятками полумертвых негров на необитаемом острове, затерявшемся в пустынных просторах южной Атлантики, вдали от обычных торговых путей. Он понимал - и не ошибся в этом, - что ему никогда не выбраться с этого клочка земли, который он про себя уже успел назвать островом Разочарования, ибо все его надежды, все мечты его жизни превратились в прах и тлен, лишь только он узнал, что его высадят на берег в этих местах, забытых богом и людьми.
Пентикосту тогда еще не было полных пятидесяти двух лет. Он был по-прежнему здоров, жилист и полон сил. Он знал много способов, как зарабатывать большие деньги, но здесь, на острове Разочарования, деньги зарабатывать было негде и не к чему. Остаток своей жизни эсквайру Джошуа Пентикосту, врачу, магистру наук, мореходу, конквистадору, судье, миссионеру, банкиру, подделывателю векселей, судовладельцу, рабовладельцу и работорговцу, предстояло провести в обстановке, в которой деньги значили не больше, чем прибрежный песок."


Комментариев нет:

Отправить комментарий